Читать онлайн Зебра, автора - Жарден Александр, Раздел - II в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Зебра - Жарден Александр бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.2 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Зебра - Жарден Александр - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Зебра - Жарден Александр - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Жарден Александр

Зебра

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

II

Тот, кто теряет себя в страсти, теряет меньше, чем тот, кто потерял свою страсть.
Блаженный Августин
Несмотря на такое решение, Камилла продолжала жить-поживать под благозвучной фамилией Соваж. О том, чтобы вернуть себе девичью фамилию, не могло быть и речи. Слишком долго она прожила с Зеброй, чтобы затеять развод. Но видеться с ним она избегала.
Первое время Камилла поддалась слабости и каждое утро спешила разобрать почту. Втайне разочарованная отсутствием писем, она поначалу решила, что Гаспар прибегает к очередной хитрости с целью заполучить ее обратно; потом осудила себя за то, что опять вступила в затеянную им игру, и замкнулась в относительном безразличии. Через некоторое время Камилла оправилась от потрясения, переехала от матери в небольшую светлую квартирку с множеством окон. Зебра регулярно присылал деньги, пополнявшие ее скромное жалованье. Наташа и Тюльпан не задавали никаких вопросов, так что Камилле не понадобилось выдумывать какую-то ложь. Дети просто сказали своим друзьям, что не будут полдничать в доме Мироболанов; при матери старались казаться веселыми.
Камилла заново училась жить. Вот уже почти шестнадцать лет она шагу не ступила без Зебры, а теперь надо было действовать самостоятельно. Первые попытки были робкими и ограничивались домашним кругом: после занятий Камилла замыкалась в четырех стенах своей квартирки. Но вскоре стала воображать себя свободной. У нее даже создалось впечатление, что она строит свою жизнь по собственной инициативе.
Чтобы отметить этот переход, она обрезала свои длинные волосы, доверившись искусству некоего услужливого разносчика товаров, объявившего себя парикмахером. Результат, правда, напоминал швабру, которой домашние хозяйки выметают пыль из-за унитаза, но Камилла осталась довольна. Она нарушила один из запретов Зебры, считавшего, что, если у женщины волосы короче двадцати сантиметров, она просто лысая, а возможно, и лесбиянка; кстати, такого мнения придерживаются многие.
Как-то раз Камилла заикнулась было о подобной стрижке. Гаспар вышел из себя, поставил жене градусник по американскому способу и утверждал, что это у нее горячечный бред, изрыгая при этом хулу на парикмахеров, этих мстительных педерастов, жаждущих обезобразить лучшую половину человечества. На том дело и кончилось. Камилла больше не поднимала этот вопрос; но вот теперь она сочла, что oukase
type="note" l:href="#n_8">[8]
Зебры утратил силу. Она не собиралась оглядываться на мужа в своих действиях. Однако слишком долго они прожили вместе, чтобы за обособлением телесным сразу же последовало и обособление духа.
После эйфории первых шагов для Камиллы настали пустые, тоскливые дни. Привыкнув к напористому ухаживанию Зебры, она теперь огорчалась из-за его полного молчания, чувствовала себя потерпевшим крушение кораблем, дрейфующим в океане тоски. Без экстравагантных выходок Гаспара в жизни ее наступил мертвый штиль – никаких завихрений фантазии. Но она ни за что не хотела снова оказаться в когтях мужа. Мысль о том, что он от нее только этого и ждет – ведь в ее глазах молчание Зебры было продиктовано расчетом, – укрепляла Камиллу в ее решении. Теперь она предпочитала общаться с людьми не такого крупного размаха, такими, которые не составляли для нее опасности.
Оказалось, что многие желают войти в ее жизнь. Но все они остались за порогом. Мари, секретарша директора лицея, пыталась завязать дружбу с Камиллой, пользуясь тем, что они два раза в неделю вместе играли в теннис. И другие питали подобные иллюзии. Но чем больше было утешителей, тем более одинокой чувствовала себя Камилла, пока в один прекрасный день не начала юношеский флирт с разведенным мужчиной, достаточно ловким, чтобы не торопить события. Оба они были жертвами кораблекрушения, и это сближало их, однако, когда он заходил к ней, всегда тут же были Наташа и Тюльпан. Он впервые коснулся руки Камиллы в ресторане. Они обменивались сладкими речами. В какой-то момент им даже показалось, будто они не должны разлучаться, но, когда дело дошло до того, чтобы разделить ложе, Камилла взбунтовалась и дала кавалеру отставку.
Она вдруг поняла, что не может принадлежать человеку, который бы ее не выдумывал. Вот Зебра – тот ее создавал. Она познавала себя через него, слушая его речи, видела себя обычно в образе, созданном его воображением. Качества, которые он ей приписывал, постепенно становились чертами ее характера, его представление о ней обогащало ее. Он мог бы сказать «Иди!», и она прошлась бы босыми ногами по раскаленной плите и не обожглась. А этот соломенный вдовец обольщал ее такими забавами, которые вдруг показались ей пресными.
Вернувшись к своему очагу, Камилла поняла, что никогда не согласится оседлать – если можно так выразиться – лошадку второго сорта ради того, чтобы уклониться от деспотического взгляда любовника с широким размахом – Зебры или кого-нибудь другого.
Ах, если бы у Гаспара хватило такта более тонко подойти к восстановлению их былой страсти… Подумать только, ведь достаточно было лишь очистить их повседневную жизнь от устоявшихся привычек, а не прибегать к бесполезным акробатическим выкрутасам. Обращаясь к их прошлой жизни, Камилла удивлялась тому, что они жили в известной мере особняком. Кроме Альфонса и Мари-Луизы, не было у них друга дома, который пришел и помог бы им осознать, что происходит в их супружеской жизни. Они не соткали сеть внешних связей, которые могли бы служить весьма надежными точками опоры в преодолении временных семейных неурядиц и взаимного охлаждения. Конечно, подобное отношение к их быту было чуждо Зебре; но мог же он по крайней мере сохранить для нее маленькие приятные неожиданности, будящие женское воображение: свозить в гостиницу на нормандском берегу, чтобы заняться там любовью, или вернуться через двое суток, когда должен был отсутствовать неделю. Такие вещи, как известно, приводят в восхищение даже наименее романтически настроенных домашних хозяек.
Но Зебра так и не смог ничем ее растрогать. Типичный ученик из бедной семьи, старания которого дают лишь плачевные результаты. Его стратагемы ввергли их союз в катастрофу. Распад семьи – его работа.
Камилла, свободная отныне от безумств Гаспара, чувствовала себя разбитой и мечтала лишь о покое. Держаться на определенном расстоянии от мира – такова была теперь ее программа.
Чувственная сторона жизни довольно скоро свелась для нее к эмоциям, вызываемым любовными романами XIX века, которые она принялась усердно читать, как в раннюю пору девичества. Драматические страсти скучающих зажиточных женщин и непредсказуемые порывы их любовников – этого с избытком хватало для ее надорванного сердца.
Оставшись один, Зебра произвел инвентаризацию обломков кораблекрушения. От Камиллы остались пряди волос, кучка ногтей, флакон духов, вышедшее из моды платье, чулки, в складках которых томился в плену ее запах, слитые воедино свинцовые руки, разумеется, письма и фотографии, а также кассета телефонного автоответчика, на которой было записано уведомление о том, что Камилла задержится: «Дорогой, сегодня вечером я приду поздно. У меня родительское собрание». Небогатая добыча, можно сказать, жалкая для той любви, которую он разрушил своей безумной затеей. Сто граммов обрезков ногтей… Сто тонн тоски давили на него, когда он один бродил по дому Мироболанов, который он и купил-то, чтобы угодить Камилле.
Однажды Зебра притаился у выхода из лицея имени Амбруаза Паре, чтобы тайком взглянуть на нее, упиться ее красотой. Как далеки они были теперь друг от друга – начать сначала не удалось. Он вообразил себе ее ноги под шелковистыми чулками… муки беспорядочных воспоминаний, адский прибой. Ее стройная талия, ее белые груди, жаждущие прикосновения мужской руки…
Гаспар перестал воспринимать окружающую красоту – слепота отчаяния. Как-то незаметно стерлись краски повседневного бытия, испарилась фантазия. Зебра покончил с предметами, предназначенными неизвестно для чего, разве что для смеха: выкинул курительную машину, отказался от дальнейшего строительства деревянного вертолета, как ни уговаривал его Альфонс, не пожелал идти к Щелкунчику холостить борова в канун Рождества. Ему больше не хотелось прописывать клизмы своему клерку. Дела его шли из месяца в месяц все хуже и хуже, можно сказать, гнили на корню. Изнурять себя – вот что осталось его единственной отрадой. Его два брата – тоже нотариусы – приняли на себя часть его клиентуры, чтобы она осталась в лоне семьи.
Как-то в воскресенье утром Зебра фланировал по торговой улице и увидел со спины Камиллу. Она о чем-то говорила с болтливой торговкой рыбой, которая машинально пошевеливала креветки в корзине. Горячая кровь прихлынула к лицу Гаспара. Обернувшись, он посмотрел в стекло витрины и увидел, что это не Камилла, а совершенно незнакомая ему женщина, фигура и прическа которой были точь-в-точь как у нее.
Этот эпизод пробудил у Зебры мечту. На мгновение он забыл про океан скорби, в котором утопал уже не первый месяц. Мысль о том, как бы вновь обрести несколько секунд горестного счастья, целиком завладела его душой. И в конце концов в его мозгу зародилась и созрела весьма необычная, экстравагантная идея. Чтобы хоть чуточку смягчить свою скорбь, он был готов на все.
Вооружившись локоном Камиллы, Гаспар отправился в косметический магазин и подобрал женский парик точно такого же цвета; дома взял ножницы и худо-бедно придал ему форму прически своей жены, глядя на ее последнюю фотографию.
Закончив эту работу, направился к молодой женщине, о которой в Лавале было известно, что она приторговывает любовью, и объяснил ей, чего хочет от нее:
– Я хотел бы, чтобы вы надели это платье, эти чулки и этот парик, надушились этими духами и пришли ко мне сегодня в одиннадцать вечера.
– За ночь это будет…
– Нет, нет, я вовсе не собираюсь к вам прикасаться. Мне просто хочется, чтобы вы сделали вид, будто вернулись с родительского собрания в лицее, будто вы преподаватель. Понимаете?
Девица посмотрела на него бархатным взглядом не первой свежести, изобразила исполненную печали улыбку и согласилась. Понимать и пробуждать иллюзорные мечты – это входило в круг ее профессиональных обязанностей. С тех пор как некий сутенер благоустроил ее на панели под уличным фонарем, все страдальцы мира искали забвения у нее между ног. Когда язык немеет, тело говорит само за себя, причем самыми нежными словами.
И вот, прилично нагрузившись аперитивами у Альфонса, дабы слегка одурманить свое сознание, Зебра вернулся домой дожидаться Камиллу. Уже было совсем темно.
– Сейчас придет Камилла, – вслух сказал он, как бы желая убедить себя в этом, потом спохватился: – Нет, придет шлюха, наряженная, как Камилла, моя любовь, моя вечная любовь…
Следуя намеченному плану, Зебра прослушал записи с кассеты автоответчика. Выбрал одну: «Дорогой, сегодня я задержусь. У меня родительское собрание».
Ах, этот голос, которого он не слышал уже… Гаспар не мог совладать с сердцем, колотившимся в груди, и, повинуясь желанию верить в предстоящую встречу, предался своему безумию.
Он решил приготовить сюрприз Камилле – ужин при свечах. Охваченный нервной радостью, разбил два бокала, пока накрывал на стол. Лихорадочно суетился у растопленной плиты, жаря кролика, любимое блюдо Камиллы, снова и снова прослушивал магнитофонную запись, включил на всю катушку проигрыватель, откуда лилась крикливая музыка. В минуту просветления выпил глоток коньяку, повторил, потом еще четырежды опрокидывал рюмку. Чем больше спирта добавлялось в его кровь, тем сильней становилась уверенность, да, уверенность, что она придет.
Когда часы пробили одиннадцать, Гаспар начал дрожать от нетерпения, удивляясь, почему Камиллы до сих пор нет.
– Родительские собрания никогда не кончаются позже половины одиннадцатого, – услышал он свой голос.
Еще стаканчик – и Зебра начал подозревать, не воспользовалась ли Камилла родительским собранием как предлогом, чтобы встретиться в гостинице с любовником, на этот раз уже не с ним. Однако дать волю ревности он не успел.
В пять минут двенадцатого дверь отворилась. В дом вошла карикатура на Камиллу. Чулки сморщены, волосы уложены кое-как, облегающее платье готово было лопнуть на могучих ягодицах и – о ужас! – улыбка и глаза были совсем не те.
– Простите меня, – пробормотал Гаспар, – но, пожалуй, я лучше поужинаю один. Вы свободны, идите домой. Вот деньги.
Девица пересчитала банкноты и исчезла. Зебра долго сидел неподвижно, голова кружилась. Нет, никакая игра не спасет. Нельзя воссоздать реальность, сложив картинку из перепутанных кубиков. Он и в этом случае, как с Камиллой, согрешил гордыней.
Времена года сменяли друг друга, но Зебре они казались чередой зим. Во всем разочаровавшись, он начал худеть. Мари-Луиза, не осмеливаясь давать ему советы, пробовала подкармливать его, но он ухитрялся отделываться от угощения, заявляя, что провизии у него больше чем достаточно. Каждое утро взвешивался, дабы убедиться, что процесс перехода в небытие идет своим ходом, подводил итог за неделю – и оказывалось, что жизнь его сократилась на несколько сот граммов.
Переполненный горем, Гаспар объявил всем, кто пожелал его слушать, что смертельная болезнь вот-вот сведет его в могилу. Он испытывал отвращение к жизни и с мрачным удовольствием кашлял все больше и больше.
Зебра немного оживал только в конце недели, когда Тюльпан и Наташа приходили навестить милую их сердцу детскую. Мари-Луиза наказывала Зебре, чтобы он не давал детям заподозрить неладное; однако, пережив воскресенье, он снова вручал себя терзавшим его демонам.
У него уже не возникало никаких желаний. Возраставшая с каждым днем апатия подтверждала его уверенность в том, что он умрет, не дожив до седых волос. В детстве хиромантка сказала ему правду: его линия жизни не из тех, что дают право на красную книжечку, открывающую все пути.
В субботу Наташе исполнилось восемь лет, и она с утра потребовала у отца, чтобы он сводил ее на рынок. В качестве подарка ко дню рождения она пожелала двенадцать букетов, подобрать которые хотела сама. Мысль ее заключалась в том, чтобы освежить могилы на кладбище Санси. Эта перспектива увлекала ее больше, чем любой другой подарок.
И вот, когда пробило десять, они вдвоем отправились на рынок. Наташа опустошила лоток цветочника, нагрузила цветами отца и вдруг в упор спросила:
– Почему ты не видишься с мамой, ведь вы любите друг друга?
– Ты думаешь, она меня еще любит? – пролепетал озадаченный Гаспар.
– Конечно.
– Откуда ты знаешь?
– Я это знаю, – только и сказала девочка.
Затем добавила, бросив взгляд на прилавок торговца игрушками:
– Если купишь мне маску Микки-Мауса, я тебе скажу, почему я знаю.
Зебра уступил вымогательству дочери и купил две маски ее любимца: одну ей, другую себе. Свою она сразу же нацепила на лицо.
– Итак? – спросил Гаспар. И Микки ему ответил:
– Мне моя черепашка сказала. Знаешь, она со мной разговаривает, если я очень внимательно ее слушаю.
Сняв маску, Наташа продолжала:
– А теперь скажи мне правду. Почему вы не живете в одном доме?
Подумав, Зебра пробормотал:
– Наверно, потому, что мама не хочет со мной играть.
– А я, наоборот, люблю тебя как раз за то, что ты единственный из всех пап надеваешь маску Микки!
С этими словами она поцеловала отца и надела ему на лицо вторую маску. В то утро жители Лаваля могли видеть, как отец и дочь прохаживаются по рынку. На обоих была потешная маска Микки-Мауса.
Прошли два сонных года, в течение которых Камилла довольствовалась тем, что любила детей да водила дружбу с романистами прошлого века. Лежала целыми днями, как земля под паром, ничем не занимаясь, никем не интересуясь. Несомненно, она наслаждалась застывшей тишиной будней после бури, вызванной Зеброй.
Новости доходили до нее только через Тюльпана и Наташу, которые по-прежнему конец недели проводили у отца. Камилла соблюдала осторожность: высаживала детей у садовой решетки и уезжала так же молниеносно, как и приезжала. По словам детей, Мари-Луиза приняла на себя заботы о доме Мироболанов, присматривала не только за Альфонсом, но и за Гаспаром.
Тюльпан первым предупредил мать об ухудшении здоровья Зебры. «Вид у него не свежий», – бросил он как-то за столом, будто речь шла о сардине. Недели через две Наташа затронула ту же тему: «У него в самом деле вид не свежий». Камилла поначалу пожимала плечами, подобно выгибающей спину кошке, и задавалась вопросом, в состоянии ли Гаспар симулировать болезнь, чтобы выманить ее из укрытия; но месяца через три нотариус стал действительно казаться «несвежим», иначе говоря, прогорклым, если не протухшим.
Не прошло и семестра после первого замечания Тюльпана, как к Камилле заявился Альфонс. Он был мертвенно-бледен и поначалу не мог выдавить из себя ни слова. В воскресном костюме он задыхался: казалось, воротничок безнадежно мал для его могучей шеи. Камилла предложила ему развязать веревку, которую он именовал галстуком. Подобно моряку, которому встречный ветер затыкает рот, он, расстегнув воротничок, начал выпаливать бессвязные слова, глотая окончания фраз и размахивая руками, как будто под ним качалась палуба.
– Да что это с ним? – прошептала Камилла. Альфонс разом выплеснул все гнездившееся в его груди отчаяние. Лицо его исказилось, словно от боли, он рухнул в кресло и заплакал. Как видно, он долго сдерживал эти мертворожденные рыдания, раз уж они так бурно вырвались из его груди.
Камилла молчала, размышляя, стоит ли волноваться. Состояние Альфонса, безусловно, не могло управляться на расстоянии Зеброй. Что-то произошло или грозило произойти, какое-то страшное событие, ибо не так-то легко исторгнуть слезы из глаз Альфонса, обычно сдержанного в выражении чувств и скупого на откровенность.
Утирая слезы с покрасневших глаз, он с превеликим трудом выдавил из себя слова, объяснявшие причину его неожиданного прихода.
– Он заболел, того и гляди откинет копыта.
Затем рассказал, что целый месяц добивался у Гаспара разрешения позвать Оноре Вертюшу. Тот всего-навсего ветеринар и потому показался Зебре не слишком большой угрозой его недугу. Гаспар даже дал уговорить себя пойти в больницу на рентген, но перед этим заставил Вертюшу поклясться, что, каков бы ни был результат рентгенографии, тот не станет пробовать вылечить его; врачи еще не вынесли своего заключения, но состояние Гаспара ухудшалось со дня на день.
Вот почему Альфонс пустил слезу в гостиной Камиллы. Его закадычный друг, единственный человек, которого он любил всей душой, скоро отдаст концы, если к нему не вернется жена.
– Вы понимаете? – уронил он, кладя грубую ручищу на плечо Камиллы.
Та, пораженная его словами, молчала.
По мнению Зебры, промывание носовой полости представляло собой настоящую науку. Упражняясь в этой процедуре, он разработал методику, позволявшую ему промывать носоглотку большим количеством воды после каждого приема пищи.
В тот вечер Гаспар вставил большую стеклянную пипетку в левую ноздрю, запрокинул голову и священнодействовал, устроившись поудобней в шезлонге красного дерева на крыльце дома Мироболанов. Мари-Луиза только что избавилась от объедков, оставшихся после обеда, и вышла насладиться теплым вечером, меж тем как Альфонс заполнял водой из графина стеклянный баллон пипетки, сунув в него маленькую воронку. А Зебра отплатил за помощь клокотанием в горле, сопровождаемым громким булькающим хрипом, в течение двадцати секунд; наконец выпустил воду через нос в специальную миску.
– Еще пошуруем козявок или хватит? – спросил Альфонс, держа дымящуюся сигарету в уголке рта.
Усталым жестом нотариус отклонил это предложение. За два года лицо его съежилось. Создавалось впечатление, будто он носит свою шкуру, точно севшую после стирки одежду. Солнце было слишком низко, чтобы от Зебры падала тень, но, назначь он процедуру на три часа, все равно тень от него была бы жиденькой.
Гаспар медленно встал на ноги, словно боялся сломаться, и оперся на трость собственного изготовления, опиленную покороче, чтобы ходить согнувшись в три погибели. За его спиной Мари-Луиза рассказывала Альфонсу о своей племяннице, которой удалось очень хорошо сохраниться с помощью кремов. Зебра подумал о том, какую грусть всегда навевали на него старые девы. Когда женщина, выглядевшая на двадцать пять лет, с гордостью заявляла, что ей тридцать пять, ему казалось, что судьба-мачеха грубо отобрала у нее десяток лет жизни.
Зебра неверным шагом направился к лестнице, собираясь подняться в свою комнату; и тут взгляд его устремился по направлению к липовой аллее, и он вдруг заморгал глазами. Иссохшие губы задрожали, на губах обозначилась улыбка, самая настоящая, сохранившаяся с детства. Он невольно выпрямился и уронил трость.
Альфонс, ни о чем не спрашивая, тоже посмотрел на решетчатые ворота сада. Он выиграл.
По дорожке шла Камилла с двумя чемоданами в руках.
Забыв об истощении, Гаспар заковылял вниз по ступенькам крыльца, едва не сверзился, но устоял и, вихляясь всем телом, точно картонный паяц, побежал навстречу Камилле. Он в прямом смысле слова упал в ее объятия, изо всех сил старался устоять на ногах, рвался подхватить чемоданы и наконец, выбившись из сил, рухнул на траву. Перепуганная Камилла позвала на подмогу Альфонса. Вдвоем они перенесли Зебру в его спальню, где по-прежнему стояли обе их кровати.
Камилла хотела вызвать врача, но Зебра от прилива ярости окончательно пришел в себя, живо воспротивился и попросил оставить его наедине с женой. Альфонс и Мари-Луиза ретировались.
Лежа в белых простынях, с которыми он почти сливался, Гаспар дрожал, точно призрак Паркинсона.
type="note" l:href="#n_9">[9]
Прилив крови к голове съел весь его запас сил. Он лежал без кровинки в лице между небом и землей, но достаточно отчетливо чувствовал снедавшую его холодную лихорадку. С каждым выдохом из него вылетал кусочек души. Уверенной рукой Камилла стала растирать его лишенные плоти ноги, чтобы подогнать ленивую кровь. Растерла также тощие руки, смочила пересохшие губы и поцеловала его пожелтевшие веки, словно обросшие глазным камнем; потом удалилась в одну из комнат для гостей.
То, что она увидела, было для нее невыносимо. Зебра, которого она оставила полным жизненных соков, теперь походил на увитое плющом высохшее дерево. Она подошла к камину, над ним висела увеличенная фотография в рамке. Зебра улыбался в объектив. Господи, как он изменился! Камилле казалось, что она очнулась от кошмара; и тут вдруг она услышала, как поскрипывает пол в коридоре. Задержала дыхание и прислушалась.
Несмотря на болячки, истощавшие, варварски разрушавшие его тело, Зебра поднялся с постели. Не хотел отречься от своего статуса любовника, только это качество оправдывало его земное существование и грядущий уход в небытие. Гаспар тащился, словно призрак, по коридору, он шел по своему прошлому с целью доказать Камилле, что он, хоть и ослабел, остался мужчиной, которому принадлежат ее ночи.
Но в этот вечер поскрипывание пола лишь напугало Камиллу, не взволновало. Шаги сделались неуверенными, смолкли. У Камиллы пересохло в горле, она открыла заслонку в трубе камина, легла на кровать и погасила свет. Ею овладела решимость доиграть комедию до занавеса, отдаться мужу, если у него достанет сил обнять ее, она даже была готова разыграть сладострастие, постонать, чтобы помочь ему сделать свое дело. Она питала смутную надежду, что оргазм, если он получится, поможет Гаспару вновь обрести веру в свои жизненные силы.
В коридоре Зебра прислонился к косяку двери Камиллы и нажал на ручку. По мере того как ручка опускалась, он все яснее сознавал безумство своего намерения. Никогда уже у него не хватит сил заняться любовью с Камиллой. Взглянув на его поникший придаток, она поймет, что ему как мужчине пришел конец. В любовном бреду Зебра мнил себя способным на страсть, но его вылазка грозила закончиться полным поражением. Орас теперь – ненадежный соучастник. Гаспар снова прикрыл дверь и, пошатываясь и спотыкаясь, побрел к себе в спальню, немного утешившись лишь тем, что отступает по тому же пути, который проделывал много раз в оба конца во время своих ночных вылазок в коридор; и вдруг, когда он дошел до самого порога своей комнаты, его охватило жгучее желание. Он хотел насытиться Камиллой, запастись любовью на целую вечность; ведь эта ночь, скорей всего, – последнее его путешествие к Венере. Он хотел Камиллу здесь и сейчас, а если ему не суждено пережить эту ночь – тем лучше. Он предпочитал отправиться в потусторонний мир в объятиях Камиллы, а не обернутым в белые простыни. Но закружилась голова, и это образумило Зебру. Ему едва хватило сил дотащиться до кровати и погрузиться в невообразимый хаос, который больше сродни коматозному состоянию, нежели сну.
Заворачиваясь в простыни, Альфонс – ярый безбожник – усердно молился, горячо благодарил Господа Бога, так велики были его смятение и радость.
Сон восстановил силы Зебры. Засунув термометр в прямую кишку, он принялся расхаживать по гостиной в утреннем халате, проверяя через каждые три шага показания градусника, который он потом очень ловко вставлял обратно. Камилла еще спала; но почтальон уже принес сделанные в больнице по совету Оноре Вертюшу рентгеновские снимки.
Строгая надпись на конверте запрещала вскрывать его в отсутствие врача; тем более Зебра поспешил распечатать конверт.
Снимки, однако, не сопровождались – увы! – никакими пояснениями. Стало быть, Гаспар должен был дожидаться своего ветеринара, чтобы точно узнать, насколько серьезно чужеродные клетки отравляют его кровь. Беспокойство объяснялось тем, что теперь он хотел выздороветь, чтобы жить с Камиллой. То, что Вертюшу лечил только животных, придавало Зебре бодрости. Он предпочитал, чтобы его лечили как млекопитающее, а не как наделенное разумом существо. Лошадиные снадобья внушали ему гораздо больше доверия, нежели лекарства, бесплатно выдаваемые пенсионерам. Но добрейший Оноре должен был прийти только в десять. Ничего не поделаешь, пришлось Гаспару самому взяться за градусник, дабы самолично оценить свои шансы на жизнь.
Тридцать семь и две – и дальше ни с места. Отсутствие высокой температуры тревожило Зебру, как затишье перед бурей; он машинально сунул стеклянную трубочку обратно в кишку и склонился над рентгеновскими снимками. Еще раз придирчиво просмотрел их один за другим. Его огорчило белое пятно под левым плечом. Чем больше он щупал грудь, тем больней становилось при нажатии. Через несколько секунд Зебра с помощью воображения точно определил место злокачественной опухоли, которая, по его мнению, пировала, пожирая сердце.
Обескураженный Зебра тяжело опустился на табурет. И в ту же секунду глаза его налились кровью – такая острая боль пронзила его. Он завизжал, как поросенок, и рывком вскочил на ноги. Градусник вонзился в его внутренности до самого утолщения на конце. Это неожиданное подлое нападение сзади заставило Зебру повернуть голову и посмотреть через плечо. Он дико зарычал, точно лев, которого кто-то пытался использовать как львицу, и опустился на четвереньки. Получив рану в такое деликатное место, он не мог позвать на помощь; но тут он услышал сонный голос Камиллы, которую его визг сорвал с постели.
Сначала вместо какого бы то ни было объяснения она услышала опять-таки поросячье повизгивание и увидела воздетый к небу перст. Челюсти Зебры под небритыми щеками словно стянуло судорогой. К счастью, Камилле не пришлось долго искать виновника несчастья. Глянув на оголенный зад мужа, она сразу поняла, что худшего пока что удалось избежать: термометр был целехонек. Оставалось только извлечь его, что она и проделала, уцепившись за набалдашник пальцами. Спасенный Гаспар позволил ей проводить себя в спальню.
Через полчаса у крыльца остановилась машина. Через полуоткрытую дверь Зебра услышал хрипловатый голос Оноре:
– Есть тут кто-нибудь?
– Я еще жив, входи! – крикнул Гаспар.
В проеме двери показался Оноре, динозавр, сверкающий стеклами очков в жестяной оправе. Вопреки обыкновению он сегодня мало говорил и руки держал в карманах, а ведь руки эти всегда как будто разговаривали с руками собеседника и казались очень уж маленькими для такого огромного тела. Камилла налила ему рюмочку, к которой он не прикоснулся; сердито прокашлялся, прежде чем напуститься на Зебру.
– Я заходил в больницу. Видел результаты анализа крови и рентгеновские снимки.
Затем Оноре без околичностей изложил свою точку зрения на рак крови в словах весьма доходчивых, но отнюдь не дипломатичных. По старой дружбе он объяснил Зебре, что его белокровие – всего лишь игра воображения, выдумка, и если он согласен на радикальную операцию по поводу завихрения мозгов, то пока что еще можно надеяться на выздоровление.
– И я не проповедую в пользу своего прихода, лечить тебя буду не я, – сказал он в заключение и только тогда залпом осушил предложенную Камиллой рюмочку.
Гаспар, опять же по старой дружбе, обозвал Оноре шарлатаном и высказал это мнение тем более горячо, что в какой-то мере считал его справедливым, так как подобными рассуждениями Вертюшу свел на нет его шансы удержать Камиллу: раз уж друг отметает его тяжкий недуг, она, чего доброго, снова навострит лыжи, по крайней мере так подумал Зебра.
Разговор пошел вкрутую. Оноре не полез за словом в карман; чтобы покончить с перепалкой, Зебра поклялся, что напустит на жену Оноре оспу, а на его виноградники – филоксеру. Они чуть не сцепились врукопашную, но не мог же Оноре поднять руку на больного неизлечимой болезнью. Предпочел удалиться, получив вдогонку залп чужеземных выражений без всякого порядка и смысла, но явно оскорбительных. Когда ярость Зебры брала верх над воспитанием, он вынужден был прибегать к языкам, которыми не владел, чтобы выразить снедавшие его страсти в космополитическом плане.
Утверждение Гаспара, что у него рак крови, должно было бы сразить Камиллу, но она слишком убеждена была в жизнестойкости Зебры, чтобы поверить этому. Она не думала, что какая бы то ни было болезнь может одолеть Зебру, это все равно, что поджечь одной спичкой сырую зеленую ветку; к тому же сама мысль о подобном несчастье была настолько невыносима, что Камилла гнала ее прочь. Слово «рак» не проникало за ее барабанные перепонки. Зебра страдает, это верно, но, уж если до того дойдет, он на весле поднимется к истокам Ахеронта
type="note" l:href="#n_10">[10]
и возобладает над хворью.
– Милый, – прошептала Камилла, поддавшись наплыву нежности, – когда ты выкарабкаешься из беды, мы снова пойдем заниматься любовью в номер семь.
И Зебра вдруг понял, что Камилла остается. Он должен поправиться, а если исход битвы с недугом окажется для него неблагоприятным, он будет молчать, как могила, до самого конца и не потерпит, чтобы кто-то рассказал Камилле о неизбежности его кончины. Если ему суждено уйти в мир иной, пусть его последние каникулы будут настолько же легкими, насколько тяжело его теперешнее положение. Но боевые действия лишь начались. Ради Камиллы он чувствовал себя способным придушить дремавшего в нем неизлечимо больного. Мысль о том, что он носит в груди смерть, вызывала у него эйфорию. Наконец-то он жил с женой так, как если бы каждый день был последним, на этот раз всерьез.
Гаспар ни разу в жизни не соглашался лечь в больницу – пока что обходился своим личным ветеринаром. Можно представить себе, какие чувства он испытал!
На первом же приеме величественный профессор хотел заставить его раздеться перед целой сворой зубоскалящих студентов-практикантов. Сначала Зебра не поверил своим ушам, потом вежливо запротестовал, но не надо думать, что все так и хлынули к двери; тогда он схватил крупный осколок разбитой бутылки и замахнулся им на будущих эскулапов, жест был недвусмысленным. И эффект оказался мгновенным: студиозы в белых халатах гурьбой повалили к двери и схлынули быстрей, чем прибой от прибрежных скал Мон-Сен-Мишеля. Больше конфликтов не было: дальнейшие консультации проводились с глазу на глаз.
Зебра даже потребовал – неслыханное дело! – чтобы к нему обращались как принято в обществе – в первом лице. Стажеры, в нарушение традиции, говорили при нем не «случай Соваж» или «больной» плюс безликое третье лицо, а обращались к нему «мсье Соваж» и при этом смотрели ему в глаза! Только представьте себе, с ним обходились как с человеком, не отрекшимся в стенах больницы от чувства собственного достоинства. Такого никто не мог припомнить. И еще он вытребовал себе привилегию, которая заключалась в том, что ему объясняли, зачем та или иная процедура.
Второй раз Зебра взбрыкнул в небольшой комнате ожидания перед герметизированной выгородкой, где больных облучали из кобальтовой пушки. В эту комнату набивалась толпа страждущих, и сидеть приходилось довольно долго. На каталке лежал скороспелый старик лет сорока, на котором живого места не было от метастазов, рядом безволосые дети цеплялись ручонками за мать, обводя потускневшим взглядом эту прихожую смерти. Они не удивлялись открывавшемуся их глазам зрелищу, как будто никогда не видели перед собой ничего другого, кроме полуразложившихся человеческих тел.
И вот Гаспар присоединился к этому малому народцу в геенне, где зебра перегрызла бы удила; просидев часа полтора, он встал, не говоря ни слова, и, ко всеобщему изумлению, вошел в камеру для облучения, куда его никто не вызывал.
За кобальтовыми пушками три сотрудника больницы пили кофе и обменивались мнениями на фривольные темы.
– Что происходит? – медленно спросил Зебра.
– Перерыв на завтрак.
– И так бывает каждый день?
– Нет, сейчас сменная бригада в отпуске.
– А-а… пойдемте, взгляните, что делается в комнате ожидания.
Заинтригованные чиновники в белых халатах вышли в приемную, где бродила и закисала смесь отчаяния и нетерпения; но никакое особое событие не смутило равнодушия технарей от медицины.
– Вы ничего не замечаете? – стоял на своем Гаспар.
– Нет.
Они не увидели открывшегося их взору двора чудес, не поняли, чему подвергают эту кучку теней. Привычка к ужасам вошла в их кровь и заморозила все их чувства. Они не страдали за ближнего. А Зебра после бунта еще долго сидел на стуле в полной прострации. Он возвратился к жизни, только когда Камилла его приласкала.
Не первую неделю Зебра держался на ногах благодаря Камилле и ради Камиллы. Жена всегда была при нем, уходила только в уборную, ванную да по магазинам. Летние каникулы освободили ее от посещения лицея, а дети болтались сами по себе. Тюльпан пересек Ла-Манш для первого знакомства с формами англичанок под предлогом курсов английского языка. Камилла требовала, чтобы на чужбине он соблюдал приличия. Что до Наташи, та немножко занялась восстановлением справедливости на городском кладбище, после чего стала помогать по хозяйству на ферме Альфонса и Мари-Луизы.
Каждый день Камилла сопровождала Гаспара от дома Мироболанов до больницы и обратно, и так продолжалось до тех пор, пока врачи не решили отобрать у нее Зебру на недельку; по крайней мере так он это представлял себе, когда ему предложили лечь на обследование.
Изнуренный Гаспар немного посопротивлялся только для виду, но завопил, когда усатая медицинская сестра, несомненно обиженная судьбой в плане любовных интрижек, заявила, что жена не может разделить с ним больничную койку. Камилла сдерживала мужа, приносила за него извинения. Обследование было ему совершенно необходимо. Болезнь его разрасталась пышным цветом и уже в открытую охватывала весь организм. В лимфатических узлах образовались тугие катышки. Но Зебра все равно отказывался спать без Камиллы.
Если предстоящие ночи должны были стать последними, он хотел испить чашу супружеского счастья до дна. Таково было его последнее желание, безумная мечта угасающего любовника, он не желал замечать своей немощи; уже почти месяц Орас ни на что не откликался, превратился в реликт прошлого, осколок минувшей поры.
Камилла взяла сторону врачей, и после такого предательства Гаспар покорился. Стоя в больничном халате, он глядел, как она исчезает в конце коридора, после того как раздавался звонок, возвещавший об окончании времени посещения больных. Одиноким призраком бродил он по коридорам, перед тем как рухнуть на односпальную койку; Зебра промок от слез.
Однажды вечером Альфонс зашел за Камиллой в больницу и передал Зебре его почту. Среди счетов и рекламных проспектов было письмо с английской маркой. Тюльпан наконец-то нарушил молчание. Камилла и Альфонс, пожелав Зебре выздоровления, ушли, их выпроводил из палаты ворчливый страж, именовавший себя старшим братом милосердия. Гаспар попробовал отделаться от этого высокого начальства, швырнув в него шлепанец, но тот своего добился.
На обратном пути в машине Камилла и Альфонс смеялись над этой схваткой. Откуда едва стоявший на ногах Зебра черпал энергию, чтобы продолжать играть в жизни и идти напролом через все теснины? Он останется мятежным до конца своих дней. На Камиллу он смотрел каждое утро так, словно солнце в последний раз взошло над их союзом; раз уж он не мог каждый день инсценировать их первую встречу, оставалось лишь повторять каждый день сцену их нынешних встреч, чтобы любовь их продолжала жить во времени.
В почтовом ящике дома Мироболанов Камилла нашла другое письмо Тюльпана, адресованное ей. Она пробежала его глазами и пришла в замешательство.
Тюльпан не придумал ничего умней, кроме как послать письмо отцу – то самое, которое передал Альфонс, – где со смаком описал свою сладкую жизнь в Англии в нарочито шокирующих выражениях: «…чтобы угодить папе, ты же знаешь, как он обожает сильные эмоции», – писал он.
Тогда Камилла еще не знала, что сын давно уже догадался о том, к какому печальному концу приведет отца его болезнь. Письмо это было в глазах Тюльпана последним подарком отцу, оно в шуточной форме давало понять Зебре, что в жилах сына течет отцовская кровь.
В качестве примера Тюльпан процитировал матери наиболее бодро написанные места: «Я попал в очень потешную семью, и это очень хорошо. Отец семейства помешан на сексе, не беспокойся, я прикасаюсь только к его дочери. На наше счастье, вечером он закрывается у себя и приходует свою жену. Значит, я могу спать (…), положение улучшается, меня кормят два раза в день, а их старший сын отказался колоть меня героином…»
Тюльпан переборщил, и Камилла сочла нелишним поговорить с Зеброй, чтобы он не принимал письмо сына близко к сердцу, иначе у него подскочит температура. Набрала номер телефона. В палате Гаспара не оказалось. Сестры по ее просьбе прочесали больницу, заглянули даже в кухни и вернулись ни с чем: Зебра как в воду канул. Было маловероятно, что он стал невидимкой, поэтому старший брат милосердия пришел к выводу, что больной сбежал.
Полиция нашла его только в полночь в аэропорту Руасси, он был в растрепанном виде, кутался в пижаму и плащ, однако у него еще хватило сил таскаться в шлепанцах от окошка к окошку. Кассиры компании под трехцветным флагом, напуганные видом умирающего, отказались продать ему билет в Лондон и тотчас уведомили полицию.
Письмо Тюльпана произвело на Зебру сильное впечатление, хоть он и понимал, что сын красуется, и, чтобы предотвратить худшее, он бросился в аэропорт, ехал на электричке и такси в надежде тотчас вылететь в Лондон. Беда, в которую попал его малыш, заставила его забыть о пришедшем в негодность собственном теле. Он любил сынишку так же беззаветно, как Камиллу; в любви он не знал общепринятой мерки.
Гаспар видел в Сыне Божьем не просто акробата на кресте именно из-за его широко распростертых рук; часто задумывался о том, как бы Христос объяснился в любви к женщине. Вот так и Зебра хотел бы увековечить свою любовь к жене и сыну.
Но теперь уже дни его были сочтены.
В один прекрасный день Камилла, вернувшись с рынка, куда ходила вместе с Наташей, нашла короткую записку Зебры:
Я в монастыре Обиньи.
type="note" l:href="#n_11">[11]
Приезжай туда, только не заговаривай со мной ни под каким предлогом.
Твой любовник
Камилла обеспокоилась, оставила Наташу на попечение Альфонса и Мари-Луизы и поспешила в монастырь Обиньи. Монах-привратник подтвердил, что Гаспар Соваж действительно уединился в монастыре.
– Я должна увезти его домой, он тяжело болен.
– Мы это знаем, – ответил монах. – Ваш муж обо всем нам рассказал. Он даже предупредил нас о ваших намерениях; однако его искание искренно.
– Его искание… – оторопело повторила она, – но ведь он всю жизнь плевал на религию.
– Обращение тяжелобольных – не такая уж редкая вещь.
– Я хочу его видеть.
– Он на молитве.
Для очистки совести Камилла решила попросить пристанища в монастыре. Как знать, может, испытание тяжкой болезнью обратило любовь Гаспара к Христу, только Камилла не очень-то в это верила. Никогда она не замечала, чтобы в духовной жизни Зебру интересовало что-нибудь, кроме любви земной.
Мужа она увидела лишь на другой день во время вечерней мессы, он стоял в необычной для него позе: преклонив колени на предназначенную для этого скамеечку; но приблизиться к нему она не смогла и в последующие два дня. Казалось, он делает все возможное, чтобы не попадаться ей на глаза. В трапезной она тщетно пыталась знаками обратить на себя его внимание. Монастырские правила запрещали общаться друг с другом и ходить по монастырю без предварительного уведомления, а в короткие мгновения свободы Камилла нигде не могла найти Гаспара.
Она еще не понимала, что Зебра вовсе не был осенен милостью Божьей, а задумал, используя строгости монастырской жизни, продолжать видеть ее, притворяясь, будто они не муж и жена. Тем самым он заставлял ее искать случая обратить на себя его внимание, чтобы она, словно влюбленная по уши девчонка, ловила взгляд возлюбленного. Такое положение, по замыслу, должно было позволить им преодолеть границы, никогда не преступавшиеся любовниками во плоти.
Камилла узнала все это только в то утро, когда Гаспар, выйдя из церкви после мессы и заметив позади Камиллу, обронил клочок бумаги. Она подобрала и прочла коротенькую записку в своей келье, расположенной на втором этаже женского крыла монастыря.
Мадам, – писал Зебра, – сегодня я приду в Вашу келью, после того как пробьет полночь. Попаду к Вам через окно, к которому приставлю лестницу.
Стало быть, Гаспар заставил ее приехать сюда ради романтического приключения. Камилла взволновалась, на этот раз она полностью вошла в игру. Впервые выдумка Зебры эхом откликнулась в ее воображении. Строгие монастырские правила препятствуют их любви – не это ли основа всей романтической литературы, достойной этого названия? Риск быть обнаруженными добавит очарования их ночным встречам, ведь Гаспар будет приходить к ней тайно. Обращение на «вы» и старинный стиль послания придавали затее романтический оттенок. Пусть я смешон, черт побери, сказал себе Зебра, вдохновленный мыслью пережить несколько мгновений, о каких разве что читаешь в романах. Он с восторгом умчал бы Камиллу на белом коне, точно сказочный принц, но у него – увы! – не осталось сил на то, чтобы, посадив красавицу перед собой, скакать в ночи.
Камилле пришлось вытерпеть пение псалмов и еще одну мессу, прежде чем она смогла добраться до своей кельи. Ее лихорадило, и она не пошла в трапезную к обеду. Уединившись в келье, попробовала углубиться в чтение Библии, чтобы убить время, отделявшее ее от желанной встречи, но глаза бегали по строчкам, а смысл их до сознания не доходил. В какой-то момент она подумала, как все удивительно: «Мне сорок один год, у меня двое детей, работа, и во мне горит огонь сильней, чем в девчонке, впервые познавшей, что такое любовь»; и, думая об этом, она еще более пылко любила Зебру.
Когда церковный колокол пробил двенадцать раз, Камилла открыла ставни и посмотрела в сад, точно героиня Стендаля. Сердце запрыгало в груди, когда она различила в темноте призрачный силуэт, двигавшийся между деревьями. Через несколько минут у ее окна показалась лестница. Камилла не могла уже совладать со своим порывом; но лестница упала на землю, а тень человека растаяла в ночи. Она ждала еще добрых два часа, не вернется ли ее пылкий любовник. Не раз шум ветвей заставлял ее вздрогнуть – напрасно. Сморенная усталостью, Камилла в конце концов уснула, облокотившись на подоконник.
Ранним утром под дверь подсунули записку:
Любимая, – писал Гаспар, – у меня нет уже сил приладить лестницу. Приходите в полночь ко мне в келью. Мое окно – третье слева на втором этаже мужского крыла. Лестница хранится в будке брата-огородника.
Поздним вечером, в половине двенадцатого, Камилла вышла из кельи на цыпочках. Ее пробирала дрожь при мысли, что она встретит страдающего бессонницей плешивого монаха, слоняющегося по темным коридорам.
Когда она подошла к изгороди, за которой тянулись грядки, отыскать будку не составило труда, но лестницы там не было! Камилла искала ее целых десять минут и наконец нашла: она была прислонена к ремонтируемой часовенке у самого входа в монастырский сад.
Взяв лестницу, Камилла направилась к мужскому крылу монастыря, залитому холодным, безжизненным светом ущербной луны. Волнение ее достигло предела: а что, если ей встретится какой-нибудь монах, как объяснить ему, зачем она здесь, да еще с лестницей! И что вообще можно объяснить суровому духовнику в монашеской рясе!
«Нам с мужем нравится заниматься любовью в монастырях. Такая уж у нас причуда, понимаете?..»
Дрожа от страха, Камилла заметила слабо освещенное окно. «Он ждет меня», – сказала она себе и еще больше разволновалась. Приставила лестницу к стене и начала взбираться с перекладины на перекладину, сдерживая дыхание, а в сознании ее метались мысли о прошлом; она уже готова была ухватиться за створку, как вдруг открылось соседнее окно. В темноте прозвучал голос:
– Что вы делаете, несчастная?
Камилла похолодела от ужаса, чуть было не потеряла равновесие и не упала с лестницы, но удержалась, повернула голову и в полутьме различила Зебру.
Тут она поняла, что ошиблась окном. В спешке забыла отсчитать третье слева, а сразу сосредоточилась на том окне, из которого сочился свет ночника.
Чтобы исправить ошибку, Камилла уцепилась за железный крюк, на котором крепился ставень окна Гаспара в открытом положении, и, рискуя каждый миг полететь вниз, рванула лестницу на себя и передвинула влево. Зебра протянул ей руку. И она сумела забраться в окно, но лестница от толчка упала на грядки.
Ни жива ни мертва от страха, Камилла бросилась к Зебре и застыла в его объятиях. Он обнял ее, задыхаясь от волнения. И она обрела сладострастие души, о котором говорится в романах XIX века. Прилив счастья на какое-то время вернул Гаспару его былую энергию. В экстазе они оба забыли о пятнадцати годах супружеских терзаний, о размолвке, поставившей их на грань развода, и о злой болезни, грозившей разлучить их навсегда. Ими целиком завладела любовная страсть. В ее огне Гаспар сумел скрыть свою физическую немощь, но, по правде говоря, восторги Камиллы не достигали такой же высоты. Сил у нее почти не осталось. Хорошо еще, что одурманенная счастьем Камилла ничего не замечала, и Гаспару ничего не стоило отнести предательство Ораса на счет утонченных высоких чувств жены.
– Не так, как перед свадьбой, мадам, – пробормотал он весьма кстати, воспользовавшись старомодной романтической атмосферой, окутывавшей их любовные забавы.
Зебра вел себя будто некий персонаж, созданный воображением писателя, и Камилла с упоением подыгрывала ему. Наши голубок и горлица витали в высших сферах, время от времени подавая реплики, почерпнутые из прочитанных когда-то книг. Их любовь на несколько часов приобрела бесплотное совершенство, какое можно встретить лишь в некоторых романах да в пьесах Шекспира. В эту ночь они ухватили для себя кусочек вещества, из которого соткана вечность.
Вернувшись в Санси, Камилла долго сохраняла изумленное восхищение этой романтической эпопеей, когда впервые в жизни их мечты слились.
В последующие дни у Зебры разыгрались подозрения относительно Щелкунчиков. Все более распаляясь, он утверждал, что эта злокозненная пара готова поджаривать его на медленном огне, замучить насмерть, дабы после его смерти завладеть принадлежащим ему домом. Они зарятся на его усадьбу не потому, что каменная кладка стен больно уж хороша, а исключительно из алчности – он и сам никогда не сомневался в том, что в доме Мироболанов зарыт клад.
Это мнение основывалось на издавна ходившей по деревне легенде, будто первый владелец дома Максимильен д'Ортолан зарыл в подполе все свое состояние в золотых луидорах, когда пришла Революция. Зебра, подписывая акт купли-продажи на дом в начале семидесятых годов, питал тайную надежду вернуть во сто крат больше денег, чем потратил на него, в тот счастливый день, когда одним ударом заступа он позолотит свой герб; однако, к великому удивлению Камиллы, муж ее не спешил разведать недра подвалов. Грядущее богатство поддерживало его дух. Предполагаемые размеры сокровища определялись в зависимости от суммы долга Зебры ненасытным кредиторам.
С годами дефицит семейного бюджета возрастал, а с ним росла и ценность сокровища. Надо сказать, что на погашение самых неотложных долгов уходили почти все доходы Зебры. Едва он успевал договориться с одним кредитором, как разевал хищную пасть другой. В расточительстве Зебра не имел себе равных, он тратил деньги с такой же рекордной быстротой, с какой герой американского вестерна выхватывает кольт из кобуры.
Вот так и получилось, что призрачное сокровище Мироболанов все еще покоилось в земле, прикрытое завесой тайны. Но теперь, когда Зебре с каждым днем становилось все хуже и хуже, когда дышать становилось все тяжелей, он стал мечтать о лучезарном будущем, не для себя, разумеется, а для Камиллы, которой очень скоро придется самой оплачивать счета, выплачивать налоговые и прочие задолженности и одной поднимать детей, – теперь единственным кардинальным решением финансовой проблемы представлялось сокровище Мироболанов. Скромного заработка Камиллы явно не хватит.
И Зебра начал производить раскопки со всем пылом, на какой еще был способен. Его контора работала без него. Два брата и собрата по профессии, порывистый словоохотливый Мельшиор и Арно, прозванный Лаской за расторопность и маленький рост, обслуживали клиентов Зебры. Теперь Гаспар отозвал из конторы своего клерка, Грегуара де Салиньи, дабы привлечь его к тяжелой работе, которая тому и не снилась. Опираясь на свою трость, Зебра требовал, чтобы Грегуар проворней орудовал лопатой, а когда молодой человек выдыхался, грозил прописать ему двойную клизму.
И несчастный выбивался из сил, чтобы поберечь свою прямую кишку. Ей-богу, стоило посмотреть, как этот отпрыск знатного рода, хрупкий и изнеженный, махал киркой, натянув на руки перчатки из кроличьей кожи. Приученный к тонкому белью, а не к отбойному молотку, он тем не менее довольно сносно справлялся с работой. Раскопки продвигались из одного помещения в другое. В гостиной с изменяющейся высотой потолка развороченный пол открывал взору зияющую дыру, приводившую в восторг Наташу, большую любительницу всяческих перемен; но Камилла, измученная бессонными ночами у постели мужа, все более злыми глазами смотрела на разрушение своего жилища.
Кладом и не пахло, но в пятницу вечером кирка Грегуаpa вдруг ударила в металлический предмет. Зебра извлек на свет Божий железный ларец, и надежды его на материальное благополучие семьи неизмеримо возросли. Собрали весь семейный клан, за исключением все еще пребывавшего в Лондоне Тюльпана, дабы вскрыть ларец в торжественной обстановке. Грегуар сбегал за Альфонсом и Мари-Луизой, и все стали в кружок.
Наташа озадаченно жевала chewing-gum.
type="note" l:href="#n_12">[12]
Девочка привыкла к ежедневным бредням отца и никогда не верила его пророчествам; а тут пришлось признать, что в недрах подпола действительно хранился довольно увесистый и потому многообещающий сундучок.
– Видишь, милое мое дитя, если крепко верить в клад, его в конце концов найдешь, – едва слышно сказал Зебра с высоты своего трона, то бишь кресла.
Нотариус, изнемогая от трудов праведных, хотя его участие в раскопках было по преимуществу словесным, взгромоздился для вящей торжественности на высокое полумягкое кресло, напоминавшее трон царя Соломона. Когда Грегуар начал вскрывать ларец, все притихли. Как только была сбита последняя заклепка, Наташа подошла к ларцу и, зажмурив глаза, открыла крышку. У всех перехватило дыхание, ибо количество золотых луидоров было минимальным, чтобы можно было говорить о них во множественном числе, как говорили те, кто потом рассказывал об этом событии, чтобы внести изюминку в повествование. Всего две золотые монеты давно минувших времен оспаривали друг у друга честь представлять сокровище на ржавом дне ларца.
Можно представить себе всеобщее разочарование, несколько смягченное восторгом Наташи, у которой слово «золото» вызывало представление о пещере Али-Бабы и испанских галионах, поднимаемых со дна океана. Никто не счел возможным лишать ребенка радости, а чтобы достойно отметить извлечение из недр подвала сокровища Мироболанов, Зебра предложил тут же организовать карательную экспедицию с целью раз и навсегда лишить Щелкунчика его мужского достоинства. Эта навязчивая идея снова мучила его, с тех пор как зловредные Щелкунчики начали шастать по деревне, возвещая его скорую кончину; по крайней мере так ему казалось.
Альфонс, воодушевленный этой идеей, послал за огромными кусачками, изначально предназначавшимися для перекусывания стальных прутьев, на тот случай, если причиндалы Щелкунчика не поддадутся усекновению с помощью ножа. Грегуар хлопал в ладоши, благо жертвой намечался не он; но женщины умерили их пыл. Благодаря спокойному, но решительному нажиму Камиллы, которую втихомолку поддерживала Мари-Луиза, операцию отложили на неопределенный срок. Пришлось Зебре утешиться бутылкой доброго бургундского в честь знаменательного события; а для проформы головку бутылки откусили теми самыми кусачками, с помощью которых хотели наказать Щелкунчика.
Тайну сокровищ Мироболанов знал один Альфонс. Он чокнулся со всеми, не проболтавшись о том, что это он сунул ларец под каменную плиту в вырытой Грегуаром яме. Альфонс поклялся себе, что его старый друг не уйдет на тот свет, не докопавшись до легендарных золотых луидоров Максимильена д'Ортолана. Если бы повороты судьбы сделали его обладателем более солидного запаса золотых монет, он, вне всякого сомнения, положил бы их все в ларец; но Альфонс не страдал манией накопительства и смог посодействовать осуществлению мечты Зебры лишь двумя луидорами.
С этого дня болезнь, пожиравшая кровь Зебры, вступила в свои права: дыхание больного стало смрадным, распухшие и изъязвленные конечности казались скорчившимися старыми побегами виноградной лозы. И хворый нотариус взялся за перо. Пришла пора составить послание, своего рода духовное завещание, которое будет вручено детям после его смерти:
Дорогие дети!
Я умираю оттого, что не мог обманывать вашу мать. Поверьте, принцип единобрачия вредит супружеской жизни. Если бы у меня хватило ума вести более рассеянный образ жизни, я, вне всякого сомнения, нес бы супружеский крест более ловко и без особых переживаний. Верность в любви – это извращение, за которое я теперь и расплачиваюсь.
Не следуйте по моим стопам, наставляйте рога вашей половине; это самый верный способ сохранить семью. Не требуйте от жены или мужа, чтобы они были такими же идеальными, как герои некоторых романов. Наставление Лафонтена – глупость, судите сами:
Счастливчики в любви, коль вас влечет куда-то,Ищите ближних берегов.Друг в друге вы найдете мир богатый,Прекрасен он и вечно нов.Когда вы рядом – вы одни на всей земле.
Иллюзия и обман чистой воды! Это удел полубогов, поверьте мне, я испытал это на себе. Поступайте наоборот: влечет куда-то – отплывайте! Живите широко! Плотские отклонения от долга укрепляют брачный союз, Избавляют его от удушья.
Так не забывайте, дорогие мои, я умираю оттого, что не сумел обманывать вашу мать.
Любящий вас папа
Выполнив таким образом свой долг, Зебра положил послание в конверт, запечатал его и послал за Альфонсом. Ему необходимо было потолковать с другом о плане, призванном сгладить неудобства, вызываемые смертью, даже своей собственной.
Альфонс долго пребывал в изумлении перед широтой замысла Зебры. Ему никогда и в голову не приходило, что найдется безумец, который бросил бы вызов вечной тьме; правда, Гаспара простым смертным не назовешь.
Нотариус, вместо того чтобы готовиться к переходу в лучший мир, решил обеспечить себе продолжение жизни в сердце Камиллы. Он прекратит свое физическое существование, но это вовсе не означает, что он отказывается от своей роли любовника; иначе говоря, разве он не останется живым, пока Камилла будет любить его? Другого загробного существования он не искал, но, чтобы обеспечить его себе, не хотел пускать дело на самотек.
Сознавая слабость своего положения, при котором он будет гнить в земле под надгробной плитой, Зебра наметил план посмертных действий с целью продолжать обольщение своей жены. Особенно он опасался коварного соперничества остающихся в живых мужчин и, чтобы помешать им, твердо вознамерился непрестанно пробуждать у Камиллы мысли о себе.
– Ты должен будешь вместо меня ухаживать за моей женой, понимаешь? – убежденно прошептал он на ухо Альфонсу.
Гаспар уже воображал себя в шкуре deus ex machina,
type="note" l:href="#n_13">[13]
дергающего нити и управляющего событиями с того света. Конечно, смерть внушала ему естественный ужас, но она, с другой стороны, придавала трагический характер его союзу с Камиллой, а уж об этом он заботился, как драматург, пекущийся о постановке своего произведения на сцене. Однако для осуществления плана нужен был здесь, в этом мире, сообщник, который помогал бы ему осуществить его замысел. Зебра опасался, как бы без такой поддержки любовь Камиллы не выродилась в тихую память, против чего он восставал всю свою жизнь. Смерть и тревожила-то его по-настоящему лишь потому, что он терял власть над единственной в его жизни женщиной; если бы удалось сохранить хоть частичку этой власти, пусть через своего сообщника, тогда он отошел бы в небытие со спокойной душой.
– Альфонс, даруй мне покой, представляй меня на грешной земле… – бормотал он едва слышным голосом из подушек, которыми был обложен в постели.
Альфонсу и раньше случалось дублировать Зебру в ту пору, когда тот прятался за анонимными письмами: он переписывал письма друга своим выработанным в школе почерком, чтобы Камилла не узнала руку мужа. Он же время от времени отправлял письма с центрального почтамта Лаваля, в частности когда нотариус уехал в Тулузу покутить с коллегами. Опять-таки он описал наряд Камиллы в письме Незнакомца, стараясь сбить ее со следа; но то, чего Гаспар требовал от него теперь, – это было совсем другое дело. Он колебался, так как был привязан к Камилле. И не мог решиться сделать еще более горьким ее грядущий траур.
– Ну не оставишь же ты меня в такой час! – шептал Зебра, вперив в друга тусклый взгляд.
Альфонс, испугавшись, дал свое согласие и поклялся выполнить все, чего требовал Гаспар, который замыслил подложить жене мину замедленного действия. Стало быть, дружба его с Альфонсом достигла высшей точки, когда один из них продолжает жить и за себя, и за покойного друга. Отныне Альфонс станет душеприказчиком своего собрата по мечте, будет выполнять его последнюю волю. Тяжкий долг он взял на себя с открытой душой, но без особой охоты. Он невольно проник в укромные уголки души своего друга, в котором видел призрак самых умопомрачительных любовников нашего века.
Зебра передал ему перечень инструкций, а также документы, согласно которым другу доверялась эта миссия; ему же вручил и письмо к детям:
– Ты передашь его Тюльпану и Наташе, когда пробьет мой час.
Последние две недели жизни Зебры стали для Камиллы вторым медовым месяцем. Гаспар наконец отказался от попыток прикасаться к ней и позволил себе быть безукоризненно нежным. Ни на минуту не оставлял он ее без внимания, ибо знал, что не надо рассеиваться, если не хочешь отдать Богу душу невзначай.
Камилле пришлось-таки повоевать и с дипломированными сиделками, и с врачами, которые во что бы то ни стало хотели, чтобы Зебру поместили в их умиральню; и она победила.
Зебра окончательно обосновался в доме Мироболанов. У него болело везде, но он от души смеялся, как будто близость смерти несла ему облечение.
Однажды после полудня, когда Зебра обучал Наташу восхищаться, слушая джаз с пластинок, звучавших со старого проигрывателя, в гостиную вошла Камилла. Зебра без всякого перехода тут же заключил ее в свои скелетоподобные объятия и стал с ней вальсировать на старинный манер. Наташа так никогда и не поняла, почему ее пробрала дрожь, когда родители зарыдали, обнявшись: девочка никогда не видела подобных интимных сцен между кем бы то ни было.
Гаспар, когда позволяли силы, выходил подышать сельским воздухом и насладиться осенней пышностью красок, которые он прямо-таки пожирал глазами. Как-то в сумерки он сидел с Камиллой на скалистом берегу реки, огибавшей их сад. И вдруг схватил руку Камиллы, сжал ее и долго держал в своих руках, полузакрыв глаза.
– Дай мне немножко жизни, – едва слышно попросил он, опасаясь, как бы жизнь не покинула его в ту же минуту.
Вновь обретенная нежность не мешала Зебре играть в старую игру. Например, недавно он изобрел состав лекарственных трав, который, по его утверждению, мог излечивать от холодности жен, не отвечающих на ласки мужа. В состав этот входили отвары полевых цветов. Наташа помогала отцу собирать цветы, а еще помогала воплотить в дереве последний плод неуемного воображения нотариуса; это было механическое приспособление для аплодисментов, и состояло оно из двух деревянных рук на шарнирах. С его помощью можно было аплодировать хорошему комику в театре сколько душе угодно и не бить при этом собственные ладони. Камилла сшила пару плюшевых перчаток на эти деревянные руки на случай гала-концертов. По словам Зебры, устройство годилось и для священников: руки в фиолетовых перчатках складывались как для молитвы…
Тюльпан, лондонский изгнанник, прислал отцу второе письмо, в котором опять-таки сообщал, что отцовская кровь в его жилах не остыла.
Так, например, он ставил Зебру в известность, что наступит день, когда его сын станет первым главой современного Всеевропейского государства, ни больше, ни меньше. Делая такое заявление, Тюльпан исходил из того, что для отца не существует невозможного. И рассуждал примерно так: профессии, на которые лицей ориентировал своих выпускников, ограничивают будущее поле деятельности слишком узкими рамками. При одной мысли о должности старшего бухгалтера у него возникала головная боль. Он желал «сыграть Императора», а так как трон Западноевропейской державы свободен, почему бы ему, Тюльпану, не примерить на свою голову корону Карла Великого. В конце письма он написал: «Папа, я этого добьюсь, потому что чувствую себя твоим сыном».
Это послание произвело на Зебру сильное впечатление; не то чтобы его обрадовала перспектива увидеть, как Тюльпан будет вершить судьбы Европейского континента. Над этим он только посмеивался, тем более что сам он одной ногой был уже на том свете. Зато он испытал неизъяснимое блаженство оттого, что его мальчуган осмелился выйти за пределы разумного. Тюльпан будет не из тех, кто отказывается от своего. В пятнадцать лет у него хватает мудрости принимать свои мечты всерьез и смеяться над тем, что вялые людишки именуют «реальностью». Жизнь его будет соткана из неуемных желаний.
– Вот это сын так сын! – орал Зебра всякому, кто желал его слушать.
Этим воплем Гаспар выражал свое счастье по поводу того, что сын унаследовал его дух. Сам он всю свою жизнь пытался любой ценой сбросить с плеч ярмо раба окружающих вещей. Подтверждением тому служили отказ от вырождения супружеской любви и то, что он не сник пред лицом неизлечимого недуга. Зебра гордился тем, что передал сыну главную черту своего характера. В общем, главное не в том, что Тюльпан как биологическая особь носит в себе его гены. После смерти отца он останется его братом по духу, чуть ли не верным учеником и последователем.
Гаспар позвал Камиллу, Альфонса, Мари-Луизу и тщедушного Грегуара, чтобы все они послушали, что пишет его сын, хотя тот просил сохранить то, о чем он сообщает, в тайне. Зебра не мог удержать в берегах разлившуюся в его душе радость.
Судьба постаралась обставить как подобает его уход из жизни. Предсмертные минуты некоторых людей отмечены печатью волшебства. Таинственным образом вступили в игру главные элементы жизненной загадки, и история его супружеской жизни получила достойное завершение. Зебра заработал право на подобное везение, которое, кстати, было вовсе не случайным.
Камилле понадобилось съездить в Париж по наследственному делу. Ее восьмидесятилетний дядюшка отдал душу милостивому Боженьке, в которого никогда в жизни не верил. Упомянутый дядюшка слыл острословом за счет десятка соленых анекдотов, собранных за время выдуманной им самим службы в сухопутных войсках.
Не беспокойтесь, в его лице Франция не потеряла одного из самых заслуженных ветеранов. Ведь Альбер – так звали дядюшку – был признан негодным к строевой службе в 1913 году из-за узкой грудной клетки, которая была у него не шире, чем у воробья. Хилый Альбер, не хлебнув каши 1914–1918 годов, в то время как его ровесники широкой грудью встречали пулеметный свинец, начал понемногу изобретать истории о своей службе в армии. И вскоре перешел к наглой лжи.
– О, Верден… – бормотал он в 1920 году с видом бывалого солдата под восторг прелестных исполнительниц чарльстона, которые млели от восхищения его геройством.
Отсутствие орденских планок на лацкане он ловко объяснял своей мнимой скромностью и клеймил позором калек с изуродованным лицом или культяшкой ноги, которые, по его словам, только и делали, что прогуливались по бульварам, нацепив все свои медали.
Шли годы, и вранье становилось все круче. Через десять лет дядюшка сам твердо уверовал в то, что все четыре военных года гнил в окопах на Сомме, и требовал, чтобы его величали майором Альбером. Созданная им самим легенда обязывала его, начиная с раннего завтрака, повествовать о геройских подвигах, украсивших его выдуманную биографию; он был поистине неистощим.
– О, этот запах крови, он и сейчас у меня в ноздрях…
– Но, мсье Альбер, – возражала ему старая прислуга, – ведь вы в это время жили в Каннах.
– Правильно, в санатории… растреклятая рана, я получил ее под Шмен-де-Дамом. В низ живота.
Он тут же расстегивал штаны и показывал шрам, оставшийся после операции аппендицита.
И вот теперь Альбера не стало, а так как у него не было ни жены, ни детей, он завещал племяннице все свое состояние: кое-какие долги, чемодан русских облигаций и – самое ценное! – поддельные воинские документы и фальшивый орден Почетного легиона, ибо под старость он побаловал себя орденской планкой. По воскресеньям, если ревматизм не приковывал его к постели, дядюшка часа два гордо прогуливался в людных местах, даже в метро, выпячивая хилую грудь.
Камилла была тронута дядюшкиной заботой, получив это жалкое наследство, и назначила свидание нотариусу майора Альбера; одного дня в Париже хватит, чтобы уладить это дело.
Когда Камилла собралась на вокзал, Зебра пожелал сопровождать ее в поездке. Она попробовала урезонить мужа: ну где ему при такой слабости пускаться в дальний путь; однако он все-таки добился – время поджимало – разрешения проводить ее до вокзала.
Альфонс отвез их на машине и получил строгий наказ по возвращении тотчас уложить нотариуса в постель. Камилла поцеловала мужа у входа в вокзал и не разрешила провожать ее до вагона, затем уселась в своем купе и, закрыв глаза, отрешилась от всяческой суеты. Много недель все ее внимание было приковано к Зебре, а о себе она забывала. Ей нужно было поразмыслить и дать волю волновавшим ее чувствам.
Сознание ее пронзила четкая мысль: ее любовь к Гаспару не уменьшилась ни на йоту, а вот исход болезни вызывал у нее тревогу. И все-таки ей хотелось верить, что выздоровление не заставит себя долго ждать, а поэтому она как одержимая принялась бормотать все молитвы, какие могла вспомнить. Слова их без особого труда всплывали в сознании. С самого детства она так рьяно не молилась.
По прибытии в Париж среди моря лиц на перроне она с изумлением узнала Зебру, который стоял у локомотива собственной персоной и, казалось, плавал в своей одежде, ставшей ему чересчур свободной.
– Дорогая, – сказал он, выдавливая из себя улыбку, – с днем рождения!
Камилла бросилась в его распростертые объятия и нежно обняла, очень осторожно, чтобы не причинить ему боль. Сколько обыкновенных влюбленных понадобилось слить воедино, чтобы создать такого идеального любовника? – спрашивала она себя, прильнув к груди Зебры.
Камилла начисто позабыла про свой день рождения. Да и то сказать, она стала совсем другой в собственных глазах; как будто, проводя день за днем у изголовья больного мужа, она потеряла самое себя и в этом самозабвении черпала силы, чтобы выполнять свой долг.
Тут Камилла опомнилась и начала укорять Зебру: просто неразумно было с его стороны пускаться в такой дальний путь, но при этом она не отдавала себе отчета в том, что вовсе не вразумляет Гаспара, а лишь увеличивает его радость, описывая опасности, которым он подверг себя, желая укрепить их взаимную любовь. Когда она кончила свою филиппику, Зебра пояснил, что приехал в Париж не только затем, чтобы вручить ей букет цветов у выхода с платформы. Мысль его заключалась в том, чтобы отпраздновать день рождения единственной в его жизни женщины там, где зародилась их взаимная страстная любовь.
– И что же нам нужно сделать? – спросила Камилла, сразу уступая какую-то пядь своей территории.
– Мы должны разыграть сцену нашей первой встречи там, где она произошла, – слабым голосом ответил Гаспар.
Камилла тут же начала спрашивать себя, как это она сможет участвовать в подобной сцене, если Зебре не удастся выступить перед ней таким, каким он когда-то был.
Прежде чем ехать в пансион, где они были соседями, не подозревая об этом до самой их встречи, Камилле нужно было встретиться с нотариусом майора Альбера. Она согласилась уничтожить поддельные воинские документы и фальшивый орден Почетного легиона; потом постаралась сократить переговоры, чтобы Зебра не слишком долго плясал от нетерпения в приемной нотариуса.
Теперь они проезжали на такси мимо дворца под названием «Галлиера», большого, но в меру, здания, и Зебра шепнул Камилле: как жаль, что у него силенок маловато. А ведь говорят, дворец этот – всего-навсего огромная спальня, построенная в прошлом веке венецианским принцем, чтобы заниматься в ней любовью с некой танцовщицей. Позже Камилла узнала, что дворец «Галлиера» был задуман для устройства выставок; однако она поддержала версию Зебры, чтобы доставить ему удовольствие, сославшись на то, что знает одного архитектора, сведущего в истории старых зданий столицы Франции.
Такси остановилось перед домом 122 на улице Ассас, в котором произошло их первое свидание. Они вышли и долго стояли молча, взявшись за руки. Затем Гаспар вспомнил фразу одного из своих первых писем Камилле: «Я славлю Бога за то, что он тебя создал». Этим словам было столько же лет, сколько было их первенцу, и они точно передавали, какое пламя тогда их сжигало.
Они зашли в пансион, и Зебра, опираясь на Камиллу, взобрался по ступеням на верхнюю площадку. Отказывали легкие. Задыхаясь, он попросил, чтобы Камилла спустилась на несколько маршей ниже, чтобы изобразить свое неожиданное появление. Та повернулась и исчезла в глубине лестничной клетки.
Когда она вернулась, произошло чудо. От мысли восстановить их первую встречу и влезть в шкуру молодого человека Гаспар внутренне помолодел. Пусть его тело начинено метастазами, но он держал голову высоко, глаза блестели, и лицо стало живым, как у двадцатилетнего юноши.
Увидев, что муж превратился в студента, Камилла весьма темпераментно выпалила первую фразу. Такая метаморфоза и ее зарядила энергией, а уж Зебра распинался, точно соискатель премии на конкурсе театрального искусства, не заботясь о силах, которые сжигал. И вдруг на пятнадцатой реплике у нотариуса закружилась голова. Голос сорвался. Гаспар, сотрясаемый ужасными спазмами, начал блевать, словно изрыгал из себя душу. Из дверей повысовывались обитатели пансиона. Что за шум? О, поддержите ему голову. Со мной все в порядке. Нет, не трогайте его. Жан, загони обратно кота. Отойдите от него, ему не хватает воздуха. Это мой муж. Жаклин, уложите детей. Позвать священника? Нет, принесите воды. Камилла вызвала «скорую помощь».
Фельдшер, возглавивший бригаду, хотел доставить больного в одну из парижских больниц, но Зебра потребовал, чтобы его везли домой, утверждая, что это недомогание временное. Крупная купюра, сунутая в карман шофера, окончательно убедила его в обоснованности довода пациента.
Путь показался Камилле нескончаемым, ибо она корила себя за то, что не отвезла Зебру домой тотчас же и в какой-то мере способствовала истощению его сил. Когда Гаспар увидел липы, окаймлявшие подъездную дорожку, упиравшуюся в портал дома Мироболанов, ему сразу же стало легче, будто он встретил старых друзей. Его перенесли в постель под встревоженным взглядом Наташи, выбежавшей встречать «скорую помощь». Камилла, силы которой были на исходе, отослала дочь к Мари-Луизе.
– Папе нужно отдохнуть…
На иссохших губах Зебры появилось нечто, напоминавшее улыбку, ему хотелось приободрить дочь, и oft конвульсивным движением пожал ее ручку. В мечтательном взгляде дочери он заметил легкую тень. Девочка поцеловала отца, ушла, и у нее даже не нашлось слов, чтобы выразить свою озабоченность Мари-Луизе, она просто сказала, наморщив лоб:
– У папы несвежий вид.
Фельдшер распрощался и уехал. Наконец Камилла осталась наедине с Зеброй, ощущая тем большую близость с ним, чем больше он ослабевал. Снедаемый высокой температурой и упрямством, он был чувствительнее ребенка. Растроганной Камилле хватило сил просидеть с ним до шести вечера, после чего она ушла в свою спальню, чтобы не брякнуться на пол возле кровати: усталость доконала ее.
Рухнув на неразобранную постель, Камилла час-другой пробыла в каком-то полузабытьи. Из головы не шли секунды наслаждения в монастыре Обиньи. Беспорядочно возникали и другие инсценировки Зебры: письма Незнакомца, номер семь в заштатной гостинице, угроза вырождения в стареющую супружескую пару, ею мнимая любовница… и то ноябрьское утро, когда она посчитала, что он ее покидает. Впервые Камилла думала обо всех этих выходках мужа с какой-то нежностью. Бог ты мой, как только он не истощил свой ум, выдумывая все новые и новые ходы. Камилла испытывала теперь определенную гордость оттого, что не оказалась в числе тех, кто за давностью лет пренебрегает супружеской любовью. Она оставалась влюбленной. Да, сейчас она любила мужа более пылко, чем в первые дни их близости. Зебра выиграл, и ей это было приятно. Они не стали ископаемой супружеской парой.
Гаспар, оставшись в одиночестве, размышлял о том, какую злую шутку сыграла с ним жизнь. Он вечно боялся, как бы смерть не разлучила его с Камиллой, и вот теперь приближается его час, но в то же время болезнь вернула ему любовь жены.
Качаясь на рубеже между жизнью и загробным миром, он вник в суть вещей. «Ах, почему же я раньше не открыл ей все мои страхи и надежды, – горестно восклицал он про себя, – зачем прятался под маской комедианта?! Теперь я добился своего, Камилла любит меня, но я угасаю. Если бы только я показал ей, каков я на самом деле… Если глядеть в корень, брачные узы отмирают из-за того, что супруги молчат. Обретенная с годами совместной жизни привычка лишь отговорка. Ну почему я открылся ей лишь теперь, когда уже слишком, слишком поздно? Если бы кто-нибудь написал мою биографию… Она послужила бы примером, которому не надо следовать супругам, давно любящим друг друга…»
Несмотря на такие рассуждения, Гаспар не считал совсем уж ложным избранный им путь. Пусть он заплатил слишком дорогой ценой за победу, зато хоть кончиками пальцев дотянулся до своей мечты. Да и мог ли он поступить иначе? Ведь он отверг дремотную реальность будней, в которой вроде бы и не живешь, а лишь существуешь, и заменил ее другой реальностью, не такой удушающей, а, напротив, полной жизни, которой требовала его душа. Исходя из этого, он и решил, какой должна быть сцена его ухода из жизни, приближавшегося с каждым часом. Зебра хотел гореть страстью до последнего дыхания и покинуть этот мир романтическим героем. Только в этом случае история его союза с Камиллой и привнесенная в него им самим драматургия окажутся безупречными.
Утром Камилла услышала какой-то шум в коридоре. Поскрипывание планок паркета подтвердило ее опасения. Зебра, хоть и едва держался на ногах, встал, чтобы пробудить в жене желание близости с ним. Нарочно ступал на расшатавшиеся планки: хотел и на закате дней своих остаться любовником. Камилла со страхом ощутила, как в ней поднимается желание. Поскрипывание напоминало о прошлом, заставляло забыть весь ужас происходящего теперь; но вдруг она услышала, как Гаспар грохнулся оземь.
Камилла как безумная соскочила с постели и выбежала в коридор. Зебра лежал на полу, обливаясь холодным потом. Она обняла его и прижала к груди. Глаза Гаспара уже смотрели в иной мир, а тонкие, иссушенные страданием губы разомкнулись как будто для того, чтобы произнести вызревшие в душе последние слова.
– Не покидай меня… – только и сумел пролепетать Зебра.
Затем по лицу его разлился небывалый покой.
Оторопевшая Камилла тогда подумала, что, может быть, Бога и нет, а дальнейшая судьба Гаспара зависит только от ее любви к нему.
В то время она еще не знала о его посмертном плане. «Это я в твоем обличье буду ухаживать за собственной вдовой», – шепнул он Альфонсу.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Зебра - Жарден Александр

Разделы:
IIiIii

Ваши комментарии
к роману Зебра - Жарден Александр



Класс, советую прочесть . застовляет задуматься, пересмотреть многое, хорошенько встряхнуло...
Зебра - Жарден Александрийлина
2.05.2014, 11.06





Класс, советую прочесть . застовляет задуматься, пересмотреть многое, хорошенько встряхнуло...
Зебра - Жарден Александрийлина
2.05.2014, 11.06





Прочитайте и вам захочется ценить ваших близких.Особенно вашу вторую половинку.
Зебра - Жарден АлександрТаня
2.05.2014, 22.53








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100