Читать онлайн Франсуаза Фанфан, автора - Жарден Александр, Раздел - II в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Франсуаза Фанфан - Жарден Александр бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6 (Голосов: 16)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Франсуаза Фанфан - Жарден Александр - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Франсуаза Фанфан - Жарден Александр - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Жарден Александр

Франсуаза Фанфан

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

II

Фанфан сидела, склонившись над графиком съемок фильма Габилана, когда я сообщил ей о своем разрыве с Лорой. Она улыбнулась и, видимо, собралась поцеловать меня, так как двинулась ко мне. Выражение ее лица позволяло мне судить, как велика была ее радость.
– Но я не собираюсь вступать в новую связь, – поспешил добавить я.
Она рассердилась, секунду постояла в замешательстве. Тогда я пояснил ей, по каким причинам не рискую подвергать свою любовь опасностям супружеского союза. То, что я теперь не буду спать с другими девушками, было слишком слабым утешением для нее. Говоря о наших конкретных чувствах общими словами, Фанфан проявила столько ума, что едва не заставила меня передумать; однако у меня хватило сил заявить, что я не верю в супружество и отныне мы будем друг для друга братом и сестрой.
– Разве Ти и Мод не наши общие родители? Исходя из этого, я предложил Фанфан считать меня взрослым братом и напомнил, что в кафе над аптекой она сама была за то, чтобы избавить наши отношения от той атмосферы, которую она назвала «двусмысленной».
С напускной искренностью, удивившей меня самого, я повторил, что она для меня – любящая сестра, каких у меня не было, поддержка и опора, без которой мне не обойтись. И я предпочитаю вечно сохранять наше любовное содружество, чтобы никогда не потерять ее. Это заявление, продиктованное только моей волей, не затрагивало моих чувств, но я сумел придать своим словам убедительность за счет искреннего тона.
Если бы Фанфан прижалась губами к моим губам, чтобы заставить замолчать, я бы сдался; но у нее на такое не хватило смелости. И в самом деле, я ведь только что запретил ей питать какие-либо новые надежды.
Таким образом, она подчинилась моим требованиям, но вид у нее был такой, что я ей не особенно поверил.
Фанфан не знала, что выполнение установленных мною для себя строгих правил не исчерпывало моей программы действий. Я решил тайно проникнуть в ее жизнь.
Целыми днями я мечтал о Фанфан. И провалился на сентябрьских экзаменах в Политической школе. Мое легкомысленное отношение к учебе раздражало отца. Он считал, что мне было бы полезно покончить с развлечениями.
Мой пассив в банке разросся до неимоверных размеров. Мне только и оставалось, что заложить отцовский лимузин, не ставя его в известность об этом, разумеется. Я мог это сделать: его ошибкой было переписывать технический паспорт на мое имя – подсказка Титаника обретала актуальность.
Вы, наверное, не удивитесь, что я и не подумал зарабатывать себе на жизнь. Дело в том, что моими мыслями повелевало сердце, да и никакая посильная для меня работа не смогла бы покрыть мои безудержные расходы.
С целью незаметно втереться в повседневную жизнь Фанфан я снял номер в гостинице, расположенной напротив дома, где она жила. И вот, вооружившись биноклем, я из окна любовался Фанфан. В гостинице я свел знакомство со швейцарами и одним из лифтеров, но у моего пристанища был существенный недостаток: оно представляло собой отель класса «четыре звездочки»…
Нетрудно представить себе, с какой тревогой я помечал дни в своей записной книжке, которую держал в девственной чистоте, чтобы записывать туда дни и часы свиданий с Фанфан. Подобно наркоману, о затратах старался не думать. Иногда улыбался, вспоминая, каким экономным пай-мальчиком я был, когда жил с Лорой. Лишиться возможности созерцать Фанфан в ее комнате было для меня гораздо страшней, чем потерпеть финансовый крах.
По истечении первой недели дирекция гостиницы попросила меня оплатить счет, если я хочу проживать в ней и дальше. Чтобы как-то утихомирить дирекцию, я переадресовал потрясающий счет отцу.
Я сам сунул голову в капкан. За эти дни я привык жить как бы рядом с Фанфан. Я был восхищен тем, как искусно она делает себя счастливой, выполняя чуть ли не с религиозным рвением обыденные дела, от которых обычно хочется поскорей отделаться. Я был счастлив тем, что она умеет ставить мизансцены счастья. Покинуть гостиницу означало то же самое, что покинуть Фанфан. Для меня стало необходимостью видеть ее каждый вечер. Много раз я среди ночи подходил к окну, чтобы посмотреть на ее темное окно. Представлял себе ее спящей так близко от меня, и мою душу охватывал сладостный покой.
Матери я дал понять, что охвачен новой страстью, чтобы она не беспокоилась по поводу моего долгого отсутствия. А Фанфан воображала, что я продолжаю усердно учиться в Политической школе, не подозревая, что в ту минуту, когда она думала обо мне, я подсматривал за ней в бинокль, или шел на почтительном расстоянии по улице, сопровождая ее, или же сидел за столиком того же кафе, куда она зашла.
Я следовал за ней повсюду, где это было возможно. Она покупала книгу – я заходил в тот же магазин и покупал еще один экземпляр. Мне хотелось, чтобы нас занимали одни и те же мысли. В ресторане, выбрав место так, чтобы Фанфан меня не заметила, я заказывал те же блюда, что и она. И у меня создавалось впечатление, что мы завтракаем вместе.
Кто посчитает меня чокнутым, тот наверняка по-настоящему не любил. Сумасшедшие – те, кто не сходит с ума от любви.
А мой счет в гостинице продолжал разбухать.
Как-то Фанфан пригласила меня на обед к ее родителям, причем в голосе ее слышалась дрожь, вызванная явно не телефонными помехами.
– Раз уж мы брат и сестра, должна же я представить им тебя… – сказала она, перед тем как попрощаться и повесить трубку.
Ее мать и отец уехали из Кер-Эмма два года тому назад. Не хотели оставаться там, где утонула маленькая сестренка Фанфан, и решили поступить на работу в одну из парижских больниц. Оба были специалистами по раку легких. Как достойные дети Кер-Эмма, поклялись разделаться с этой злой болезнью.
И вот в четверг вечером я направился к родителям Фанфан, которые снимали квартиру в доме на углу двух улочек, свидетельствующих о том, что Осману
type="note" l:href="#n_11">[11]
не хватило времени стереть с лица земли старый Париж целиком.
Дверь открыл отец Фанфан, он тут же привлек меня к себе и обнял со словами:
– Позвольте мне обнять вас, Александр… Простите, что обращаюсь к вам по имени, но мне кажется, так будет лучше. А вы меня зовите Жильбером.
– Добрый вечер, Александр, – сказала и его жена, которая также попросила звать ее Натали, после чего горячо обняла.
Фанфан приняла из моих рук цветы, которые я счел своим долгом принести, и при этом не могла скрыть лукавую улыбку; затем упорхнула, сославшись на то, что цветы нужно поставить в вазу.
– Чувствуйте себя как дома, – дважды попросила ее мать, подведя меня к дивану.
Мне поднесли бокал шампанского.
Жильбер отеческим тоном поговорил со мной о учебе в Политической школе, сообщил, что знает обо мне кучу вещей, и похвалил за то, что я часто навещаю «старый Кер-Эмма», то есть Мод и мсье Ти. Потом поблагодарил за то, что я через отца похлопотал за Фанфан перед Габиланом.
– Вы в точности такой, каким описала вас Фанфан, – объявила Натали.
Я никак не мог понять причины такого расположения и такой предупредительности, пока Натали не намекнула на кольцо, которое я, оказывается, подарил их дочери, и не добавила, что с моей стороны это было «настоящим безумством».
Жильбер поставил точки над «i».
– Но где же вы обручились?
Я был так ошарашен, что разинул рот и не мог вымолвить ни слова.
– Папа, я же тебе сказала, что мы это сделали наедине и никого при этом не было, – ответила вернувшаяся в гостиную Фанфан.
– Да, но все-таки где?
– В Вене, – важно ответила Фанфан.
– В Вене? – обернувшись ко мне, удивленно переспросила ее мать.
– Да, – подтвердил я. – Это, как бы вам сказать… в общем, это было романтичнее.
– Он предложил мне руку и сердце на балу в вихре вальса, – мечтательно сказала Фанфан.
– В Вене еще бывают большие балы?
– Да, да, – поспешил заявить я, бросив озадаченный взгляд на улыбавшуюся Фанфан.
Эта чертовка давала мне понять, что не согласна на status quo,
type="note" l:href="#n_12">[12]
которое меня вполне устраивало, и решила взять инициативу на себя. Я тогда подумал, что должен был заподозрить ее в подобном намерении, когда она заговорила о планах отснять на пленку подлинную историю любви, в которой один из двух партнеров будет воздействовать на другого перед объективом скрытой кинокамеры.
Оправившись от изумления, я принял игру. В конце-то концов, я вовсе не был против того, чтобы на нас смотрели как на пару. Кстати, эта ложь была для меня правдой, ведь я старался делить жизнь с Фанфан без ее ведома. Важно, что она верила в мою нерешительность и это подстегивало ее страстное нетерпение.
Однако за столом я смутился, когда ее родители спросили, когда же свадьба. Надо полагать, Фанфан сама подсказала им этот вопрос до моего прихода; я чутьем догадался об этом.
Вместо того чтобы прийти мне на помощь, она вытянула шею, подперла подбородок рукой и с интересом ждала, как я выйду из положения.
– Гм…
Я сидел красный как рак и не знал, что сказать. Фанфан обманула родителей, и с нее были взятки гладки; но не мог же я назначить срок свадьбы, О которой и думать запрещал себе. Тогда всякое отступление стало бы невозможным, если не считать того способа, каким я порвал с Лорой. Хватит с меня и одного раза.
– Что ж, – начал я с уверенностью, которая меня самого удивила. – Фанфан, как видно, не сказала, что я развожусь. О да, я знаю, вам покажется, что двадцать лет такой возраст, когда еще рано состоять в браке и разводиться; но тем не менее это так. И я хочу набраться терпения до конца этой процедуры и тогда уже назначить срок свадьбы.
Фанфан незаметно кивнула мне, как бы одобряя мою находчивость, и опустила глаза.
После приема я отвез ее в квартирку, которая, на мой взгляд, стала уже почти нашей. В машине она сказала в свое оправдание:
– Понимаешь, мои родители чуточку старомодны. Они все спрашивали, есть ли у меня парень. Теперь не будут приставать с этим вопросом; но тебя-то это ни к чему не обязывает!
– Почему ты меня не предупредила?
– Потому что ты бы не пришел…
– А кольцо?
– Я купила его в кредит. Если когда-нибудь надумаешь делать мне предложение, ты сможешь его выкупить…
Я высадил Фанфан у ее дома, осторожно поцеловал в обе щечки и прошел в свой гостиничный номер, не подходя к администратору. Сумма счета выросла до чудовищных размеров, но именно поэтому тревога моя стала меньше, так как сумма стала казаться нереальной. Я тревожился бы, если бы задолжал шесть тысяч франков. А сорок пять тысяч не усложняли мою жизнь. Я достиг той стадии, на которой тревога сменяется надеждой на чудо.
Из окна я видел, как Фанфан расчесывает волосы, ложится в постель и открывает первый том «Замогильных мемуаров» Шатобриана, недавно купленный в книжном магазине. Я тоже лег в постель и взял свой экземпляр книги. Я надеялся, что это произведение вызовет у нас одни и те же чувства.
Когда я прочел несколько страниц, мне открылась вся глупость моего поведения. В ста метрах от меня нежилась в постели Фанфан, которая ждала только моего знака, чтобы отдаться, а я заставлял себя спать в одиночестве, да еще в такой гостинице, каждый день пребывания в которой усугублял мое разорение. Я быстро встал, торопливо натянул брюки, рубашку, кое-как напялил мокасины и побежал к парадной ее дома.
Дверь была заперта на замок с цифровым набором, а кода я не знал. Ругнул парижан, оборудующих входные двери такими устройствами, которые служат препятствием разве что для друзей и любовников, желающих застать свою избранницу врасплох.
Как всякий добрый вор, я решил подождать, пока кто-нибудь не захочет войти или выйти, а я сумею проскочить в полуоткрытую дверь. Но на мне была лишь тонкая рубашка, и очень скоро осенний ветер стал для меня пыткой. Было без десяти двенадцать; никто не шел. Зато на меня волной нахлынули сомнения и тревоги. Я мужественно гнал их прочь. Однако холод пробирал до костей, и я в конце концов убедил себя, что не для того я нарушил слово, данное Лоре, чтобы так быстро снова обручиться. Торопливо пройдясь по собственным воспоминаниям, я не нашел в них супругов, которым на шестом десятке жизни не терпелось бы заключить друг друга в объятия. Большей частью они разводились, а у остальных любовь выродилась в нечто жалкое и постыдное. Мод и мсье Ти – не в счет. Они успеют умереть раньше, чем их пламя погаснет.
И я отступил, четко осознав, что на супружескую страсть я способен не больше моих ровесников. Об этом говорил и мой провал с Лорой. Я просто не мог еще раз подвергнуться риску, связанному с супружеством. Фанфан – не очередной этап, а женщина моей жизни. Это из-за нее я не имею права рисковать.
В ту ночь я заснул, не подозревая, что назавтра дирекция гостиницы потребует, чтобы я оплатил счет.
Подписывая чек за постой в гостинице, я прикинул, что пройдет не менее двух суток, прежде чем он будет предъявлен к оплате.
Стало быть, в моем распоряжении оставалось два дня, для того чтобы довести мой текущий счет до нужной суммы. Иначе банк наверняка наложит лапу на машину моего отца.
Я позвонил Титанику и попросил его свести меня в тайный игорный дом. И вечером мы с ним пришли в притон, где его знали под именем мсье Анатоля.
Небольшой зал был полон взмокших от пота людей – здесь курили даже некурящие. Я понятия не имел об игре, заставлявшей гореть глаза парней, опустившихся на это дно. Они обменивались картами и невеселыми улыбками. Кто из Алжира, кто из нищего квартала, кто еще откуда-нибудь. Однако денег на столах лежало много.
В зеркало я увидел среди этой пестрой фауны самого себя и удивился, как это я сюда попал. Неужели я тот самый молодой человек, который всего несколько месяцев назад мечтал об упорядоченной жизни? Лора страшно удивилась бы.
В кармане у меня лежало три тысячи франков, моя последняя надежда. В этот миг мне захотелось бежать отсюда. Какой-то молодой человек деликатного сложения рискнул последней ассигнацией – судьба его не помиловала. Увидев его потухший взгляд, я вздрогнул, но остался рядом с Титаником. Отступать мне было уже некуда.
Титаник объяснил мне, что лично он увлекается рулеткой. Не прислушиваясь к его объяснениям, я машинально поставил свои три тысячи франков на середину стола и закрыл глаза.
– Ты выиграл, – огорченно сказал Титаник.
Когда я открыл глаза, мои три тысячи франков превратились в шестьдесят тысяч. Я поспешно распихал их по карманам и, не пытаясь осмыслить, что произошло, шепнул Титанику:
– Скорей, скорей пойдем…
Я собрал достаточно, чтобы заткнуть брешь, проделанную в моих финансах двухнедельным пребыванием в дорогой гостинице.
Но Титаник отказался уходить, ссылаясь на то, что мы только-только начали играть. Он терпеть не мог чьей-то удачи, от чужого счастья его воротило.
Что было потом? Я точно не помню. Я спустил весь свой выигрыш и увеличил отрицательное сальдо в банке еще на двадцать тысяч франков.
Через три дня на отцовскую машину наложили арест. Я все еще жил в гостинице. Дирекция не сомневалась в моем банкротстве. Чек мой был учтен. При моих расстроенных чувствах мне оставалось утешаться лишь тем, что я издали наблюдал за Фанфан. Вся жизнь моя сводилась теперь к тому, чтобы любить ее. Ночью я не раз вставал и шел посмотреть на ее окно. Темнота скрывала от меня Фанфан, но мне казалось, будто я таким образом стерегу ее сон.
Вечером в пятницу, в восемнадцать часов, я с замиранием сердца пошел к отцу. Он ждал меня, чтобы получить обратно свою машину, и на мой звонок вышел сам с телефонной трубкой в руке, одетый в поношенный халат.
Я прошел в его кабинет и сел, а он продолжал орать в телефонную трубку. Речь шла о налогах, женщинах, кинематографе – короче говоря, обо всем, что ведет к разорению; на прощанье отец пригрозил собеседнику, что тот скоро отдаст Богу душу, если не прибегнет к клизмам, которые отец ему прописал.
– Ну, как дела, Сандро? – спросил он, после того как повесил трубку.
– Папа, банк задержал твою машину.
– Мою машину?
– Да, я ее заложил.
– Мою машину! Ты с ума спятил?
– Да, я без ума влюбился в женщину моей жизни. Этот ответ сразу остудил его гнев. Я рассказал о встрече с Фанфан, о потрясшем меня взрыве страсти и о своем решении не допустить, чтобы наша любовь перешла в сонное отупение, каким довольствуется большинство супругов; затем поведал о своем желании войти в жизнь Фанфан и, разумеется, о дорогой гостинице, давшей приют влюбленному созерцателю, каким я стал.
– Вот, я рассказал тебе все.
Отец вздохнул, помолчал и с серьезным видом сказал:
– Пойду-ка я пописаю.
Такая у него была привычка – размышлять, пока он опорожнял свой мочевой пузырь. Я ходил по комнате вдоль, и поперек, и по кругу, дрожа от страха перед решением отца.
Наконец дверь уборной отворилась. Отец подошел ко мне и резким движением притянул меня к себе, он был явно взволнован.
Намеками дал мне понять, что всегда считал меня человеком, неспособным на безумства, соглашателем, избегающим жгучих крайностей. Его огорчило, когда я сообщил ему о своем намерении жениться на Лоре, но мое новое решение показало ему, что я, как и он, настоящий Крузо.
О машине он больше не упоминал.
Отец вновь обрел одного из своих сыновей.
– Пойдем, я отведу тебя к Мадо. Там и отпразднуем это событие.
– А кто это – Мадо?
– Бандерша в полном смысле этого слова. Ты должен с ней познакомиться. Это очень важно.
Взяв ключи, отец подтолкнул меня к двери.
– Папа, но я не хочу идти в веселый дом. Возможно, я и Крузо, только мои пути не совпадают с твоими.
– Александр, мы идем туда не затем, чтобы распутничать! Тебе надо познакомиться с Мадо.
Отец схватил меня за рукав и поволок за собой.
Такси остановилось на улице Неаполя перед шикарным на вид домом. Я расплатился за такси последними пятьюдесятью франками: папа забыл бумажник.
– Это происходит здесь, – пробормотал он.
– Что именно?
– Сам увидишь.
– А чем платить? У меня больше нет ни гроша.
– Этой женщине, милый мой, платят рукописями, главами! Твой кассовый ящик набит романами. А здесь литературный бордель!
– Литературный бордель! – в испуге воскликнул я.
– Все клиенты – литераторы. Они приходят сюда, когда увязнут в своем творении. Мадо читает рукопись, ругает тебя и заставляет выложить твой сюжет; потом ты можешь заключить в объятия одну из ее подопечных, чтобы прийти в себя.
– Но я не хочу писать! – в отчаянии крикнул я.
– Хватит вопить, идем. Мы вошли в ворота.
– Но… ей-то зачем рукописи, этой самой Мало?
– Она содержательница публичного дома и литературный агент. Проталкивает рукопись какому-нибудь издателю и получает десять процентов от того, что причитается автору. Вот так и обделывает свои делишки.
На четвертом этаже отец позвонил. Дверь отворилась. Мадо вышла в черном свободном платье. Она весила килограммов сто. Меня испугал взгляд этого динозавра, чуткий и проницательный. Я сразу понял, что ее не проведешь.
– О, дорогой! – сказала она отцу и поцеловала его.
– Александр, один из моих сыновей, – представил он меня.
Я в панике бросился вниз по лестнице.
– Вернись, ты создан для того, чтобы писать! – крикнул мне вдогонку отец.
– Ба! Оставь ты его в покое, он теперь знает сюда дорогу, – остановила его Мадо.
Выйдя на улицу, я снова поклялся себе никогда не браться за перо и бумагу.
В гостиничном номере, выглянув в окно, я заметил, что комната, соседняя с комнатой Фанфан, освободилась. Я справился у привратницы, и та сказала, что хозяин ее сдает. Объявление появится в газетах завтра.
Папа с радостью согласился обеспечивать мое новое жилье. Мое приключение просто потрясло его, совершенно искренне сказал он. Я подписал договор о найме квартирки и переехал в тот же вечер. В мои намерения входило заменить простое стекло в переборке, отделявшей мою комнату от комнаты Фанфан, зеркальным. Это создаст у меня иллюзию, будто я живу вместе с ней, но она не будет подозревать, что я ее вижу.
Этот проект очаровал моего отца. Он зашел ко мне с декоратором киностудии, своим давнишним знакомым, чтобы изучить обстановку на месте. Лицо Пьера Волюкса исчезало под густой бородой, а его тело – под слоем жира. Работал он быстро и сделал немало ценных замечаний и предложений.
Папа объяснил ему замысел. Волюкс слушал, широко открыв большие глаза, немного поворчал и в заключение объявил:
– Вы оба чокнутые, но не совсем спятили. Чтобы малыш чувствовал себя так, будто он действительно живет с этой девушкой, мне нужно сделать эту комнату точной копией ее комнаты, чтобы получилось нечто единое; кроме того, необходимо проделать отверстие в системе вентиляции, тогда он сможет слышать, что она говорит или какую музыку слушает.
Я с этим согласился, папа тоже. Смеясь, Волюкс добавил, что не будет требовать оплаты своих услуг, пока основанный на этих идеях фильм не выйдет на экраны. Отцу с трудом удалось скрыть смущение, отразившееся на его лице.
Волюкс попрощался и ушел.
– А что это за история с фильмом? – спросил я у папы.
Он признался, что с той минуты, когда я сообщил ему о своем плане, он только и думает о том, как на основе этого замысла создать фильм. Тут я понял, почему отец так быстро согласился платить за наем квартиры. И запротестовал: не имеет он права красть мою жизнь.
– А ты имел право закладывать мою машину? – отпарировал он. – Я заплатил за нее сто пятьдесят тысяч франков. А можешь ты на свой счет переделать комнату? Спустись на землю, черт побери!
За кусочек моей молодости он предложил забыть про машину, оплатить работы по переустройству комнаты, платить за наем в течение года и все это время выдавать мне ежемесячно по две тысячи франков, чтобы я мог без всяких забот пестовать свою любовь. Стало быть, он считал, что для развития сюжета потребуется год. До той минуты я не понимал психологии любого автора художественного произведения. Оказывается, он уже не отец, не мать, не муж, не брат, не сестра, не сын и не дочь, он – увы! – ПИСАТЕЛЬ.
Припертый к стене, я согласился отдать ему несколько месяцев моей биографии, поставив только одно условие: пока я не выясню свое положение относительно Фанфан, съемки фильма не должны начинаться, и отец не должен объявлять или подсказывать мне развязку этой истории. Чем она кончится, буду решать я сам.
Писатель принял это условие. Мы обменялись рукопожатием. И я почувствовал себя причастным к искусству.
Потом мы дожидались, пока Фанфан не отлучится надолго, чтобы сломать часть разделявшей наши комнаты переборки, заменить простое стекло зеркальным и по-другому обставить мою комнату. Возвращаясь к себе, я крался по лестнице. Боялся встретиться с Фанфан.
Вскоре ей предстояло на неделю уехать в Италию для ориентировки на натуре. Я предложил ей поливать комнатные цветы в ее отсутствие. И она вручила мне ключи.
Бригада Волюкса выполнила все работы быстро, за двое суток. Декораторы-киношники привыкли к срокам, которые и сроками-то не назовешь, настолько они близки к нулю времени.
Волюкс остался доволен результатом. У него еще появилась мысль сделать обстановку моей комнаты симметричной обстановке в комнате Фанфан, чтобы мы с ней жили как бы по разные стороны зеркала. Вещи Фанфан были водворены на прежние места. Волюкс сфотографировал обстановку, прежде чем обставить мою комнату.
Если смотреть из моей резиденции, наши две комнаты образовывали как бы единую квартиру. И я стал ждать возвращения той, с которой хотел в ней жить.
Фанфан вернулась в четверг вечером.
Вошла в свою комнату, подошла к автоответчику-регистратору и прослушала записи. Я вздохнул с облегчением. Она не заметила ничего необычного. Потом сняла юбку. В простых, плотно облегающих трусиках и блузке покроя мужской рубашки взялась за приготовление обеда и достала поднос. Я тоже поставил тарелки и прибор на поднос. Есть мне не хотелось, но приятно было делать то же самое, что она, точно я был ее отражением в зеркале. Так у меня создавалось впечатление, что я – ее половина.
Фанфан разделась донага и надела ночную рубашку. Мелькнувшая нагота взволновала меня. Конечно, должно быть, существуют и более совершенные тела, но здесь я вкушал запретный плод, который вполне мог и не стать таковым.
Приготовив еду, она поставила поднос у кровати, забралась под одеяло и включила телевизор. Я схватил свой поднос с пустыми тарелками и тоже растянулся на постели в двух метрах от нее. Я ощущал только плотский голод, жаждал ее одну.
Почти бок о бок мы смотрели фильм сороковых годов. Я открыл заглушку вентиляционного отверстия и отрегулировал картинку на экране своего телевизора. Впервые нашел для себя неизъяснимое наслаждение в том, чтобы делить жизнь с женщиной. Мне казалось, что я обнаружил наилучший способ совместной жизни.
Я удовлетворял свою потребность жить с ней, не расходуя связывавших нас чувств. Никакие семейные неурядицы не нарушали нашу идиллию. Не надо было улаживать разногласия. Мы расслаблялись, не испытывая стеснения от присутствия друг друга. Я был освобожден от чувства вины, которое возникало у меня в ту пору, когда я встречался с любовницей в конце недели и не имел мужества отделаться от нее, если чувствовал себя усталым или озабоченным. Тогда у меня возникало чувство, будто я недостоин собственной любви, а в этот вечер все было наоборот: то, что мы смотрели телевизор, вовсе не означало, что нам нечего сказать друг другу. Напротив, невозможность поговорить вселяла в меня желание болтать с ней до зари. Неприкасаемая Фанфан казалась мне чуть ли не более желанной. Эта повседневность без повседневности приводила меня в восторг. Я думал, что наша любовь может таким образом сохраниться до самой смерти.
Ситуация была, конечно, странной, но меня она восхищала, потому что я был потомком Крузо. Наконец-то я вел жизнь, соответствующую моей безумной выдумке. Наконец я изменял реальность, которая была мне противна.
Понемногу я чуть ли совсем не забыл о разделявшем нас стекле. Фильм прервали рекламой. Я поставил заглушку на место и обратился к Фанфан:
– Видишь ли, я хочу, чтобы наша жизнь была такой же совершенной, как в этом фильме: чтобы десять раз в день говорились красивые слова, чтобы ни один из нас не ходил в уборную, чтобы ты всегда была одета как королева и ходила в безупречном макияже с утра до вечера при постоянном ярком свете и чтобы даже наши размолвки выглядели эффектно. Я слишком люблю тебя, чтобы расходовать нашу любовь. Ты правильно делаешь, что любишь кино, монтаж – великое дело. Пара ножниц спасает от длиннот, чик – и готово. Остается только все самое лучшее. Да и музыка немало значит. А в настоящей жизни… Держу пари, в конце фильма Богарт обнимет Кэтрин Хепберн. Ну а мы никогда не совершим такой глупости. Наверное, мы не герои фильма, зато мы получим все самое лучшее, клянусь тебе. Поцелуев надо ждать, мечтать о них. Посмотри вокруг: пары не перестают встречаться, потому что надеются на полную взаимность, когда наступит решающая минута… Так вот, я не хочу, чтобы очарование проходило.
Когда фильм закончился, Фанфан выключила лампу и телевизор. Чтобы воскресить чудо ее присутствия, я позвонил ей по телефону. Она включила лампу у изголовья и сняла трубку.
– Алло? Это я, Александр. Я тебя не потревожил?
– Нет, нет…
– Ты не собиралась заснуть? – Нет… я читала.
Я предложил ей поехать завтра вместе в Кер-Эмма на уик-энд. Она согласилась. Я хотел продлить нашу почти совместную жизнь долгими разговорами. Она постарается отмести мои страхи. Я был без ума от интеллектуальной отваги этой дочери дамбы. Чувствовал, что с ней я обязан быть остроумным. Она была воспитана своим сводным дедушкой и не прощала нечеткости мысли. Если мне удавалось завладеть ее вниманием, я приписывал это своему уму.
Повесив трубку, я вдруг усомнился в разумности жизни, которую мы ведем каждый по свою сторону зеркала. Не утрачу ли я таким путем связь с осязаемым миром? Но я тотчас отогнал этот неприятный вопрос и постарался побыстрей заснуть.
До той поры я никогда не думал о том, что могу потерять Фанфан. Не идти навстречу ее желаниям – вот что я считал самым надежным способом сохранить ее. Господи, каким я был дураком!
Я встретил Фанфан в конце платформы вокзала Сен-Лазар. От Кер-Эмма нас отделяли три часа двусмысленного разговора в купе вагона. В дорогу я приберег фразы, которые должны были смутить Фанфан, но не пробуждать у нее больших надежд. Однако мне пришлось проглотить все заготовленные заранее слова, когда она объявила:
– Я приготовила тебе сюрприз. Сказала Жаку, чтобы он поехал с нами.
– А кто это?
– Мне кажется правильным, если я познакомлю моего дорогого брата с моим другом, верно?
– Твоим другом? – повторил я.
– Да… моим другом. Он актер. Снимается в фильме Габилана. Уверена, он тебе понравится.
Из потока пассажиров вынырнула голова. Мужчина сделал знак рукой и окликнул Фанфан. Она обернулась. Они обнялись, и объятие было слишком долгим, чтобы во мне не взыграла ревность.
– Добрый день, – сказал Жак бархатным голосом.
– Александр, мой дорогой брат, – представила меня Фанфан.
– Добрый день, – пробурчал я и через силу улыбнулся. Этот верзила был потрясающе, можно сказать, пугающе красив, но вроде бы не замечал своего обаяния. Его простота и мягкость в обращении сразу бросились мне в глаза. И моя ненависть к нему тотчас стала беспредельной.
В поезде чем больше он меня пленял, тем сильней разыгрывалась моя желчь. Я не знал, что я могу противопоставить этому тридцатилетнему красавцу, который проникает тебе в душу, как живительный воздух, и ты чувствуешь, что обязан полюбить его. Изъяснялся он на своем особом языке, принадлежавшем только ему. Мальчишек он называл «кроликами», нарядный костюм – «стиляжной одежкой», кота – «крючкотвором». Он рассказывал о своем детстве в государственном приюте, о том, как он тайно держал птичек в дортуарах Дома общественного призрения.
Фанфан сказала «мой друг», прикрыв тайной их отношения. Если бы я знал наверняка, что этот парень крутит с ней любовь, я бы страдал, но смог бы как-то противиться, предпринять какой-нибудь маневр, а так меня терзали сомнения.
Мод встретила нас у вокзала на своем джипе. Она питала слабость к этой машине, на которой можно ездить по бездорожью.
Мы позавтракали без мсье Ти. Он на рассвете забрался в свою башню, прихватив с собой печенья, и просил его не беспокоить. Мод воспользовалась его отсутствием, чтобы рассказать недавно приключившуюся с ней забавную историю. Старый Ти не любил, когда она ее рассказывала при нем. Говорил, что не видит в ней изюминки.
Мод одна поехала в Кан за покупками. На улице заметила хорошенькую блондинку лет девятнадцати. Немного погодя увидела молодого человека, который шел следом за девушкой. Заинтересовавшись, Мод пошла за молодым человеком, чтобы узнать, чем дело кончится. Надеялась, что победит любовь. И вот в свои восемьдесят семь лет она прошагала бодрым шагом почти час, пока молодой человек, оказавшийся не очень предприимчивым, не обратился к полицейскому, чтобы тот избавил его от преследующей его «старухи».
– И чего он испугался? Не могла же я его изнасиловать? – смеясь, заключила Мод.
После завтрака мы подъехали на джипе к маяку, чтобы захватить мсье Ти. Он приветствовал всех величественным жестом, словно папа римский, забрался в машину, надел кепку, и мы поехали по берегу, направляясь к выдающейся в море косе. Отлив достиг нижней отметки. Океан как будто ушел насовсем куда-то за горизонт.
Мод хорошо знала дно бухты Кер-Эмма, знала и зоны зыбучих песков, и подводные долины, которые океан затоплял со скоростью скачущей галопом лошади, когда возвращался обратно. Казалось, мы едем под водой среди скал и гигантских водорослей.
Ти и Мод часто делали подобные вылазки, чтобы поохотиться за крабами и креветками. Через полчаса мы остановились у остова затонувшего судна, погребенного под водорослями и ракушками.
Эти останки покоились перед входом в небольшой темный грот, затоплявшийся во время прилива. Мсье Ти и Мод вошли в грот с карманным фонариком. Мод говорила, что там самые большие крабы.
Фанфан, Жак и я начали гоняться за креветками среди мокрых дюн. Оттуда мы не видели ни земли, ни моря. Эта морская Сахара была покрыта водорослями и усеяна растрескавшимися скалами. Мы должны были вернуться к машине к восемнадцати часам, за сорок пять минут до возвращения океана.
У меня уже набралось с полведра членистоногих, когда я заметил, что Жак и Фанфан исчезли. Гонимый ревностью, я отправился их разыскивать и удалился от джипа, не замечая, что мокрый песок быстро затягивает мои следы.
– Фанфан! – кричал я, но ветер уносил мои крики.
Я подошел к озерцу, заполненному морской водой, и понял, что заблудился. Меня начало охватывать беспокойство. В нескольких метрах от меня зашевелился гигантский осьминог. Я в испуге отступил. Меня объял ужас. Я оказался пленником этой грозной соленой пустыни и собственного страха, не знал, куда идти. Туг я подумал, что, чего доброго, так и умру, и как безумный бросился в том направлении, которое посчитал правильным. Временами мне казалось, будто я узнаю места, но лишь все больше запутывался: эти подводные пейзажи все похожи один на другой. В восемнадцать часов я уже видел себя утонувшим, крабы рвали на части мое тело, а возможно, меня пожрет спрут, который меня испугал. Господи, какой я был дурак, когда все откладывал признание в любви. Я сожалел, что не провел с Фанфан хотя бы одну безумную ночь, и поклялся овладеть ею сегодня же вечером, если Провидение освободит меня из этой ловушки; но эта клятва показалась мне пустой. Мои вопли уносил ветер.
В восемнадцать тридцать я понял, что мне крышка. Вся компания, должно быть, уже уехала на берег. Ощутив такую обреченность, я сел на скалу и приготовился встретить свой конец, а надо мной кружили чайки. Невозможно долго плыть в холодных волнах, которые скоро покроют меня с головой. Май только начался. Меня утешала одна лишь мысль, что я так и останусь для Фанфан Желанным Мужчиной. В известном смысле я добился своей цели: мы сохраним очарование прелюдии, пока смерть не разлучит нас. Вечная тьма спасет меня от искушения.
Но я тут же возмутился тем, что пропадаю в ту минуту, когда смертельная опасность открыла мне глаза. Я осознал наконец, что надо во что бы то ни стало дожить до исполнения своих надежд. Если я погибну, какая польза от этого урока?
Мои размышления прервал глухой шум, который заставил меня похолодеть от ужаса. Океан возвращался. Услышал я и рокот мотора джипа. Значит, Фанфан все еще ищет меня.
– Я здесь! – заорал я, вставая во весь рост.
В другом конце долины, где я находился, внезапно показалась сине-зеленая волна, которая катилась по песку и росла по мере приближения ко мне. Я бросился в сторону, взобрался на вершину холма. Волна достигла первых скал, разделилась пополам и бросилась на естественную дамбу. Все исчезло в пене. Ее белыми хлопьями покрылся весь этот участок дна. Шум мотора стал удаляться. Вокруг меня приливная волна продолжала покрывать песчаное дно. От страха я остолбенел. Мне было двадцать лет, и я не хотел расставаться с жизнью.
Вдали снова послышался шум наступающего океана, на этот раз более мощный. Я поспешно спустился в другую маленькую долину и наткнулся на прибойную волну, с ужасающим шипением двигавшуюся мне навстречу. Я свернул в сторону, проплыл несколько метров в ледяной воде и наконец добрался до песка. Два следа от колес джипа медленно затягивались песком. Машина только что здесь проехала.
– Фанфан! Фанфан! – снова заорал я.
Позади меня вода прибывала, видимо, из-за шторма, который бушевал в открытом море. Я побежал к берегу, рискуя свалиться в любую из попадавшихся трещин. Берег еще был слишком далеко, чтобы я мог его видеть. Подгоняемый накатывавшимися волнами, которые, умирая, лизали мне ноги, я бежал вперед, хоть и боялся, что в любой миг могу провалиться в зыбучие пески.
Меня заметил старый Ти. Фанфан сидела за рулем. Она настаивала на продолжении поисков, когда это казалось уже бессмысленным. Задыхаясь от безумного бега, я плюхнулся на сиденье джипа и заплакал.
Слезы струились по моим щекам, но я уже вспомнил о клятве овладеть Фанфан сегодня вечером, если Провидение сжалится надо мной и вызволит из беды.
В гостинице Мод заставила меня пораньше отправиться спать; затем она устроила Жака и Фанфан в номере, смежном с моим, как если бы ее внучка сообщила ей, что Жак – ее любовник по всей форме. Тут мне все стало ясно. Видя, как они вместе отправились на ночлег, я почувствовал себя пригвожденным к кресту. Теперь уже поздно было объясняться в любви. Я бичевал себя за то, что был таким дураком и позволил увести Фанфан у себя из-под носа. Видно, она устала от моих проволочек и своих напрасных страданий.
Весь вечер пришлось мне терпеть стоны Фанфан. Разделявшая нас переборка была не очень толстой, а Фанфан, судя по всему, была из тех женщин, которые не умеют наслаждаться молча. Слушать, как она стонет от страсти к Жаку, было страшней, чем слышать шум возвращающегося океана. Я чуть ли не пожалел, что судьба спасла меня из лона вод, чтобы подвергнуть теперь еще худшему испытанию; я плакал, на этот раз от ярости.
Наутро Фанфан была очаровательна со мной и еще очаровательней с Жаком. Я ненавидел ее обходительность, и мне было тошно видеть, как они обмениваются сообщническими взглядами. Мы пошли погулять по прибрежным скалам. Жак и Фанфан шли, взявшись за руки или держа друг друга за талию, на меня не обращали никакого внимания. Жак самыми общими словами заговорил о детях, Фанфан взволнованно откликнулась, что хочет иметь четверых. Я тогда поиронизировал насчет женщин, которые мечтают плодить потомство, как крольчихи, насчет самок-производительниц, замыкающихся в материнстве. Злоба подсказывала мне каждое слово. Если бы мне суждено было стать отцом ее отпрысков, я бы пожелал ей все десять!
У подножия маяка мсье Ти, на вершине скалы, Фанфан напустила на себя равнодушный вид и обратилась к Жаку:
– Скажи ему…
– Нет, скажи сама.
– Ну ладно… Мы с Жаком через полгода поженимся и хотели бы, чтобы ты был одним из свидетелей. Согласен?
Перед нами был обрыв. Внизу, метрах в ста, – острые скалы. На какой-то миг мне захотелось столкнуть их с обрыва. Я даже шагнул к ним, но потом отступил. Мою голову пронзила такая мысль: если Жак станет ее мужем, место любовника останется вакантным; разве муж не спасает любовника от повседневности, которая ему так противна? Во всяком случае, их брак оставит мне шанс обладать Фанфан.
– Да, – с улыбкой ответил я.
Немного погодя, по дороге обратно в гостиницу, эта мысль вызвала у меня полное отвращение. Я понял, что подобные расчеты приведут меня в трясину вроде той, что всех засасывает в Вердело; и в то же время мне открылись правила игры, которую ведут мои родители. Подумалось, что они вечно пытались быть любовницей и любовником кого-то еще, кого на самом деле не любили. Моя мать слишком любила моего отца, чтобы относиться к нему как к мужу, и не хотела, чтобы он ее воспринимал как супругу. Настоящими мужьями моей матери были ее любовники, а вот у отца вообще не было жены, даже среди любовниц.
Я решительно отбросил те рассуждения, которые вызывали у меня панику в отрочестве, и теперь не знал, какова же моя роль в отношении Фанфан.
В ночь с субботы на воскресенье я снова был вынужден слушать слишком шумные проявления страсти. Забившись под одеяло, я скрежетал зубами, пока Фанфан не затихала. Жак не был замухрышкой.
За эти часы я познал такое отчаяние, при котором мысль о самоубийстве не представляется нелепой. Наконец, около полуночи, я постучал кулаком в переборку. Шум прекратился. Мне хотелось верить, что стук смутил Жака и у него пропал весь пыл.
Назавтра мы вернулись в Париж. Я пообедал один в кафе, расположенном в первом этаже «нашего» дома, впадая в отчаяние оттого, что установил зеркальное стекло в переборке и теперь должен каждый вечер наблюдать, как они принадлежат друг другу. Я не осмеливался пойти спать, потому что боялся застать их любовные забавы в самом разгаре. Я видел, как Жак вошел в дом. В полночь хозяин кафе заявил мне, что заведение закрывается.
Я медленно поднялся по лестнице, открыл свою дверь, растянулся на кровати, запретив себе заглядывать в зеркальное стекло, и уткнулся носом в подушку.
Но внимание мое привлек любопытный разговор. Слова долетали до меня через отверстие в вентиляции, которое я забыл закрыть заглушкой. Жак бормотал что-то пьяным голосом.
– Нет! – крикнула Фанфан. – Давай сматывайся!
– Черта с два! – заорал он. – Две ночи ты притворяешься, будто спишь со мной, возбуждаешь меня своими стонами, а я не имею права и прикоснуться к тебе!
– Жак, ты слишком много выпил. Оставь меня в покое. Я попросила тебя оказать мне услугу, только и всего.
– Значит, мы уже не женимся? – грубо захохотал он.
– Ты очень хорошо сыграл свою роль. Я тебе очень благодарна, так как получила то, чего хотела. Александр ревнует и вот-вот сломается. А теперь кончай эту комедию.
Ощутив неземное блаженство, я поднял голову и стал смотреть на сцену, разыгрывавшуюся в соседней комнате. Лицо Жака было перекошено ужасной гримасой, глаза вылезали из орбит. Это был уже не тот сердечный и предупредительный молодой человек, которого он по просьбе Фанфан играл в конце недели, теперь он вопил, что два вечера он не мог ни «почмокаться», ни «клюкнуть» и с него хватит. Меня поразила его пошлость: персонаж, придуманный Фанфан, любитель птиц и тонкого белья, не имел ничего общего с распущенным актером, пьяницей, который держался как мужлан. Значит, идеальный соперник оказался миражем. Но ведь Фанфан сумела разглядеть очарование, таившееся в этом примитивном парне. И я подумал тогда, что моя Фанфан – исключительно одаренный режиссер, раз уж она сумела создать такой правдоподобный фарс, заставила этого типа войти в образ. Если бы не моя хитрость с отдушиной в вентиляции, я так и остался бы одураченным. Фанфан открыла свою дверь.
– Ну, топай! – властно повторила она. Жак лягнул дверь и снова захлопнул ее.
– Паскуда! Ты меня наярила, и я тебя покрою.
Он схватил Фанфан и попробовал повалить ее на кровать, она коленом ударила его в низ живота. Он закатил ей яростную пощечину – она его укусила; они скатились на ковер.
Как мне поступить? Я мог вмешаться. Ключ от комнаты Фанфан оставался у меня; но как я оправдаю свое появление? Жак задрал подол Фанфан. Тогда я взял ключ из ящичка бюро. Фанфан удалось вырваться; он притиснул ее к зеркалу. Я увидел ее сплющенное о стекло лицо – она как будто смотрела на меня.
Не раздумывая, я выскочил на площадку, открыл дверь комнаты Фанфан и бросился на верзилу Жака, который пытался забраться ей в трусики.
– А этот как сюда попал? – процедил он сквозь зубы и поднялся на ноги.
Вместо ответа я ударил его головой в лицо. Из разбитого носа потекла кровь. Я схватил его за плечи, вытолкал на лестничную площадку и захлопнул дверь. Фанфан встала и, не говоря ни слова, прильнула ко мне; оба мы дрожали мелкой дрожью.
– Сестренка… – пробормотал я, – кажется, твой брак расстроился.
– Но что ты здесь делаешь?
– Мне приснилось, что кто-то пытается тебя изнасиловать. От этого я проснулся, и у меня возникло чувство, будто этот кошмар вот-вот станет явью. Тогда я прибежал сюда, – быстро сообразил я.
Фанфан намекнула, что подобная интуиция возникает, только когда два человека по-настоящему любят друг друга.
– Любовью брата и сестры, – улыбаясь, сказал я. Она заявила, что продолжает беспокоиться и лучше бы я остался у нее до утра, но я поскорей ушел восвояси.
– Мне завтра утром очень рано вставать… Слишком страшно мне было остаться с ней. В ее глазах я был Очаровательным Принцем, упавшим с неба, чтобы спасти ее. Мне очень пригодилось такое утешение после всех моих слез, пролитых из-за Фанфан.
Вернувшись к себе, я посмотрел на нее сквозь зеркальное стекло. Она была именно той, ради которой я жил. То, чего она добилась от Жака на весь уик-энд, свидетельствовало о ее способностях, которые до поры до времени дремлют в людях: ее взгляд облагораживал вещи и людей.
Тогда-то у меня и возникла мысль еще больше к ней приблизиться без ее ведома, и я наметил этот эксперимент на следующий день.
В восемнадцать тридцать я уже лежал под кроватью Фанфан. Сначала я чуть было не задохнулся от пыли, но понемногу совладал с неудобством позы и клаустрофобией. От ковра на полу до матраса было всего двадцать сантиметров. На мою беду, в этих помещениях батареи отопления проходили под полом. Я жарился на медленном огне и до тошноты глотал пыль, но был почти счастлив тем, что страдаю во имя любви; считал себя героем в глазах дамы моего сердца.
Я хотел спать с Фанфан, не прикасаясь к ней, лежал под кроватью всю ночь. Хотел вдыхать запах ее тела, прислушиваться к ее дыханию и наслаждаться ее присутствием, вступая с ней в близость без ее ведома. Мне это казалось возможным, потому что как-то раз Лора обнаружила у себя под кроватью одну из своих подруг, когда мы жили вместе.
Пот катился по лицу, я с трудом дышал, но в то же время понимал, что в этой необычной ситуации я испытываю больше волнующих чувств, чем все мужчины Европы со своими женами в эту ночь. Я прождал четыре часа, двести сорок минут, и за это время мое вожделение к Фанфан разрослось до умопомрачения.
Единственное серьезное беспокойство вызвал у меня мой мочевой пузырь, который все наполнялся и наполнялся. Из страха перегрузить его я запретил себе пить, а пойти в уборную не осмеливался. Если в такую минуту придет Фанфан, мои долгие часы страданий полетят прахом. Когда резь стала невыносимой, я воспользовался полиэтиленовым пакетом. Дважды позволил себе выпить глоток воды, чтобы не лишиться чувств. Бутылка минеральной воды, которую я прихватил с собой, была моим постоянным искушением.
Около двадцати двух часов я начал опасаться, что Фанфан вообще не придет ночевать; но я продолжал лежать под кроватью без всякого движения. Адовы муки предыдущих часов оправдывали такое упорство.
В двадцать два тридцать дверь открылась. Я услышал голоса двух человек и на какой-то миг решил, что Фанфан пришла не одна, но это оказался другой сосед по площадке; они просто поздоровались. Фанфан закрыла дверь, я тихонько вздохнул.
Фанфан сняла лодочки и носки. Я видел только голые ступни и нижнюю часть икр, по которой можно было судить о стройности ее ножек. Она расстегнула свои джинсы, и, когда они упали на ковер, я заметил, что она сняла их вместе с трусиками. Голые икры стали еще соблазнительней. Я с трудом сдерживал дыхание. Чресла горели огнем.
Фанфан сняла блузку, лифчик и небрежно бросила их на ковер, почистила зубы и легла в постель. Оставила гореть лампу у изголовья, пошелестела страницами журнала. Над моей головой я видел сквозь пружины матраса четко обрисованные формы ее тела. Медленно просунул руку между пружинами и погладил выпуклости кончиками пальцев. Я дрожал от страсти. Если бы я мог тихонько высвободить мой распиравший брюки инструмент, наверняка смог бы проткнуть обивку матраса.
Под утро я уснул, измотанный сладострастием, но в гордом сознании, что познал блаженные минуты, непохожие на пошлые ублюдочные удовольствия, какие испытывал в объятиях других женщин.
На следующий день я занял свой пост под кроватью Фанфан в семнадцать часов. Она пришла около двадцати, разделась и сразу же легла. Я наслаждался вновь обретенной тайной близостью и внимательно разглядывал сброшенные на пол соблазнительные вещички. Одно меня огорчило: она надела длинную ночную рубашку.
Через несколько минут она заговорила вслух, не снимая трубку телефона. Я изумленно стал слушать.
– Вчера вечером, – начала Фанфан, – я заметила в своей комнате нечто странное, будто я не одна. Но не обратила на это внимания. А часа в четыре утра меня разбудил храп. Значит, здесь и в самом деле кто-то был.
Она выдержала паузу. Я был сражен тем, что она меня обнаружила. План мой рухнул. Фанфан теперь знает, насколько беспредельна моя страсть. Я не смогу долее упиваться сладостной двусмысленностью взглядов, которыми мы обменивались.
– Но чудесно то, – продолжала Фанфан, – что ты в конце концов пришел, чтобы лечь близко от меня.
Тут я решил играть ва-банк.
Вылез из-под кровати, молча посмотрел на Фанфан и уселся в кресло. Теперь, когда все было сказано, она показалась мне менее желанной; вернее сказать, мне не нравился тот, кем я должен был стать при таком исходе.
– Ты помнишь о глупом сне, о котором ты рассказала мне в Кер-Эмма? – начал я. – Некий молодой человек волочился за тобой, не признаваясь в своих чувствах, и это порождало в нем пылкую страсть.
– Я просила тебя поухаживать за мной две недели, а не год.
– Идем.
Я встал и открыл дверь. – Куда?
– В соседнюю комнату на этой же площадке. Фанфан, нахмурив брови, пошла за мной. Мы вошли в мою комнату. Она остолбенела, разинув рот, перед зеркальным стеклом. Потом испуганно огляделась.
– Я живу здесь несколько недель. Мне хотелось делить с тобой жизнь, но так, чтобы повседневность не губила наши чувства друг к другу. Теперь ты понимаешь, как я тебя боготворю?
По глазам ее я понял, что теперь она сообразила, каким образом я вовремя подоспел, когда Жак хотел ее изнасиловать. Затем она опрокинула меня на кровать и пробормотала:
– Теперь с этим покончено…
– Нет, Фанфан, – сказал я, не двигаясь. – Я показал тебе свою комнату только затем, чтобы ты убедилась, как я тебя люблю и что мешает мне стать твоим мужем или любовником. Не будь ты женщиной моей жизни, я давно бы уже спал с тобой.
– Да ну тебя, Александр…
– Нет, Фанфан, я решил, что наше влечение друг к другу останется долгой прелюдией, которая приведет нас к идеальной любви. Я должен пережить первую в мире неизменную, вечную любовь, а к ней нет иного пути, кроме воздержания.
– А я? – беспомощно спросила она.
– Ты тоже наслаждаешься нашим ожиданием. – Ты сумасшедший…
– Если не сходить с ума от любви, тогда от чего же еще? И ты любила бы меня, если бы я был иным?
Чтобы прекратить прения, Фанфан попыталась поцеловать меня в губы. Я отвернул голову. Оскорбившись, она встала и вышла, не сказав ни слова.
В ее комнате снова зажегся свет. Она подошла к зеркальному стеклу и медленно сняла ночную рубашку. Потом погладила свои груди. Оттого что она знала о моем смятении, я волновался еще больше. Подошел к стеклу; она тоже придвинулась ближе, словно догадалась о моих намерениях. Я снял рубашку. Наши тела встретились. Я сбросил с себя все остальное. Теперь мы стояли нагие друг против друга. Меня так и подмывало разбить стекло, но я подумал, что без этой холодной преграды не бывать нашей страсти вечной. Мало-помалу наши отчаянные желания довели нас обоих до высшего экстаза, но каждого в одиночку. Фанфан расплакалась. Господи, как она была хороша!
Теперь воздержание станет для меня еще горшей мукой.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Франсуаза Фанфан - Жарден Александр

Разделы:
IIiIii

Ваши комментарии
к роману Франсуаза Фанфан - Жарден Александр


Комментарии к роману "Франсуаза Фанфан - Жарден Александр" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100