Читать онлайн Долгая помолвка, автора - Жапризо Себастьян, Раздел - МИМОЗЫ ОССЕГОРА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Долгая помолвка - Жапризо Себастьян бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.58 (Голосов: 19)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Долгая помолвка - Жапризо Себастьян - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Долгая помолвка - Жапризо Себастьян - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Жапризо Себастьян

Долгая помолвка

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

МИМОЗЫ ОССЕГОРА

Июнь 1910 года.
Матильде десять с половиной лет. Она уже не помнит, что это за день — пятница или суббота. С четвертого того же месяца Манешу тринадцать. Он возвращается из школы в коротких штанишках и тельняшке, с ранцем за спиной. Останавливается перед оградой виллы «Поэма». Матильду он видит впервые, она сидит в коляске по ту сторону ограды.
Почему он оказался в этот полдень перед виллой — тайна. Он живет за озером Оссегор. И не было никаких причин делать такой крюк. Так или иначе он тут. Смотрит на Матильду через ограду, а потом спрашивает: «Ты не можешь ходить?»
Матильда подтверждает это, качнув головой. Тот не находит, что сказать, и удаляется. Но спустя минуту возвращается и со смущенным видом спрашивает: «У тебя есть друзья?» Матильда отрицательно качает головой. Глядя куда-то вдаль, он, не без некоторой застенчивости, предлагает: «Хочешь, я стану твоим другом?» Матильда опять жестом показывает — нет. Тогда, размахивая руками, он кричит: «Ну и ладно!» И удаляется.
Но снова возвращается, на этот раз через три минуты. Оказавшись снова по другую сторону ограды и Бог знает что проделав со своим ранцем, он стоит, засунув руки в карманы, и хочет казаться спокойным и значительным. Он говорит: «Ты знаешь, я сильный. Я могу таскать тебя на себе целый день. Я даже могу научить тебя плавать». Подумав, она отвечает: «Неправда. Как ты это сделаешь?» Он отвечает: «Это мое дело. Ты сможешь держать ноги на воде с помощью поплавков». Она снова отрицательно качает головой. Тот надувает щеки и с шумом выпускает воздух. Потом говорит: «В воскресенье я еду с отцом на рыбную ловлю и привезу тебе вот такого огромного хека». И руками показывает рыбу размером с кита. «Ты любишь рыбу хек?» Она головой показывает — нет. «А лаврака?» Тот же жест. «А крабовые лапки? Мы их полные сети привозим». Она поворачивает свою коляску и уезжает. Он кричит ей вслед: «Ладно, парижанка! А я-то подумал! Я тебе не гожусь, потому что пахну рыбой?» Она пожимает плечами и как можно быстрее катит к дому. Из глубины сада доносится голос Сильвена: «Проваливай, а то получишь!»
Вечером, лежа в постели, Матильда грезит о том, как маленький рыбак везет ее к озеру через лес и улицы Кап-Бретона и все женщины, стоя на порогах своих домов, говорят: «Какие красивые ребята. Какая безбрежная дружба!»
Потом от Мамы она узнает, что безбрежной дружбы не бывает, она даже разочарована, значит, придется заставить женщин говорить: «Какая неразрывная дружба», а позднее: «Какая поразительная любовь».
На другой день, в то же самое время, после полудня, он приходит снова. Она ждет его. На этот раз он усаживается на выступ стены по другую сторону ограды, к ней спиной. И говорит: «У меня полно друзей в Соортсе. Сам не знаю, чего я к тебе прилип». Она спрашивает: «Это правда, что ты можешь научить меня плавать?» Он кивает. Тогда она подкатывает к нему ближе и касается спины, чтобы он взглянул на нее. У него голубые глаза, темные кудрявые волосы. И тогда через ограду они церемонно пожимают друг другу руки.
У него есть собака и две кошки. У отца — рыбачий баркас в порту. Он никогда не был ни в Париже, ни в Бордо. Самый большой город, в котором он был, — это Байонна. Среди его друзей никогда не было девочек.
Может быть, в тот день или в какой другой, выйдя на порог террасы, Бенедикта говорит: «Что ты делаешь на улице? Ты нас за дикарей принимаешь? Ворота открыты, входи!» Тот отвечает: «Чтобы рыжий дал мне пинка?» Бенедикта смеется. Зовет Сильвена, и тот говорит: «Знаешь, я не люблю, когда меня называют рыжим. Если будешь продолжать в том же духе, узнаешь мою коленку у себя под задом. Ты ведь Манеш Этчевери из Соортса? Твой отец поблагодарит меня, он явно пожалел тебе трепки в жизни. Давай заходи, пока я не передумал».
Говорят, что дружба, которая начинается с неприятностей, бывает самой долгой. Бенедикта, Сильвен и даже годовалый пес Пуа-Шиш очень быстро заразились вирусом этой дружбы. Почти ежедневно Бенедикта кормит Манеша. Она считает хорошо воспитанными тех детей, у которых хороший аппетит. Сильвен признает, что Манеш, который через два года будет сдавать экзамен за среднюю школу, заслуживает похвалы, помогая отцу в рыбной ловле и больной матери в домашних делах.
Приближаются каникулы. Если Манеш не в море или не занят заготовкой дров на зиму, он увозит Матильду на берег озера. У них там есть любимое место, у кромки океана, почти напротив таверны Коти. Чтобы доехать до песка, нужно преодолеть лесок, деревья и мимозы, которые цветут даже летом. Тут пустынно и только по воскресным дням появляется бородач в одежде горожанина и в соломенной шляпе, у которого здесь рыбацкая хижина, а немного подальше — лодка. Манеш прозвал его Букой, но он совсем не злой. Однажды Манеш помог ему вытянуть сети на берег и дал полезный совет, как побольше наловить рыбы. Бука буквально сражен его познаниями в рыбацком деле, да еще в таком юном возрасте. На что Манеш ему не без гордости отвечает: «Еще бы мне не разбираться, ведь я родился среди вод». С тех пор Бука часто машет им рукой и спрашивает Манеша о делах, если встречает на своей территории.
Прошло первое лето, за ним второе. Матильде кажется, что она решилась учиться плавать на второе лето. Манеш сделал гибкие поплавки, чтобы удобнее обхватить ее лодыжки. С уцепившейся за его плечи Матильдой он пошел в воду. Матильда не помнит, хлебнула ли она тогда воды. Помнит только, что испытала такую радость и гордость за себя, какой прежде никогда не испытывала. Она научилась держаться на воде, плавать с помощью одних только рук, переворачиваться на спину и снова плыть.
Да, это случилось на второе лето с Манешем, в 1911 году, когда была такая страшная жара. В то время когда она плавает, Гюстав Гарригу, по прозвищу Франт, в сопровождении своего верного механика Си-Су выигрывает тур де Франс. У Матильды еще не набухли сиси, у нее даже купальника нет. В первый раз она купается в одних трусишках, не прикрывая груди. На ней белые хлопчатобумажные трусики с отверстием, чтобы она могла пописать. Ее можно принять за наяду. Но на следующий день, поскольку нужно сто семь лет ждать, пока трусики высохнут, она отправляется в воду совсем голой. Голым купается и Манеш, не обращая внимания на то, как его штучка болтается рядом с ней.
Чтобы добраться до территории Буки, Манешу приходится нести ее, держа под коленками, а Матильда обнимает его за шею. Где можно, они пользуются коляской, а дальше, шагая через заросли и раздвигая ветки рукой, Манеш несет Матильду к озеру и как можно удобнее устраивает на песке. Затем отправляется за коляской. Ее надо пристроить так, чтобы никто не обнаружил, иначе поднимется шум, который услышат от Ланд до Аркашона. После того как Матильда, искупавшись, высушит волосы, цирк повторяется в обратном направлении.
Как-то вечером, целуя Матильду в шею, Мама ощущает соль на губах. Лизнув плечо дочери, она в ужасе восклицает: «Ты упала в океан?» Матильда никогда не лжет, она отвечает: «Не в океан, там уж очень высокие волны, а в озеро Оссегор. Хотела покончить с собой, но Манеш Этчевери спас меня. Для того чтобы я никогда не утонула, он научил меня плавать».
Напуганный не меньше Мамы, Матье Донней решает посмотреть, как плавает его дочь. В результате ей покупают приличный купальник и Манешу тоже — с синими полосами и бретельками, с изображением герба на груди, на котором написано: «Paris fluctuat nec mergitur». Когда Манеш просит ее перевести, она, уже учившая латынь, отвечает, что это неинтересно, и с помощью зубов и ногтей сдирает герб. От герба остается след, и Манеш недовольно ворчит, что купальник выглядит поношенным.
Латынь. После каникул Матильда продолжает заниматься у монашек Ордена Страждущих. Это так близко от дома, что она вполне может добраться, как взрослая, на своей коляске. Но Матье Донней, родившийся в бедной семье кузнеца из Бушэна, что на севере, и купивший «на собственные средства» особняк на улице Лафонтена, из гордости настаивает, чтобы ее отвозил и привозил шофер по прозвищу Торопыга, настоящего его имени она так и не запомнила. Она хорошо успевает по французскому, истории, естествознанию и арифметике. В классе ее место в последнем ряду прохода за партой для двоих. Сестры-монашки очень милые, девочки — терпимы, она наблюдает за ними на переменках. Бывает невыносимо, когда появляется новенькая и хочет выказать свою доброту: «Давай я тебя отвезу?», «Хочешь, я подам тебе мяч?» и прочее, и прочее.
После вторичного обследования в Цюрихе в 1912 году Матильда решает поселиться в Кап-Бретоне с Сильвеном и Бенедиктой, Пуа-Шишем и уже Уной, Дуэ и Терцией. Три часа в день она занимается на вилле «Поэма» с двумя учителями. Один из них — бывший семинарист, потерявший веру, мсье Огюст дю Тейль, другая — учительница на пенсии, выпускница Воинственной свободной школы в Эльзас-Лотарингии, готовая драться на ножах с теми, кто защищает красных, старается не показывать зубы, когда улыбается. Ее зовут мадемуазель Клеманс — ничего общего ни с красоткой, ни с сестрой, которая появится позже. В качестве вознаграждения она просит, чтобы после ее смерти каждый год в память о ней ставили свечу. Когда это время настанет, Матильда и Бенедикта будут свято исполнять данное ей обещание.
В начале лета 1912 года Манеш сдает экзамены за среднюю школу. Теперь он каждый день выходит с отцом в море на рыбную ловлю, потому что семья Этчевери небогата, а лекарства для матери стоят дорого. Но, едва вернувшись в порт, он бегом летит на виллу, чтобы «прогулять» Матильду. И снова они оказываются на своем любимом пляже на озере, среди мимоз, близ хижины Буки, который позволил им пользоваться своей лодкой. Орудуя шестом, Манеш увозит ее в путешествие до канала. Она сидит сзади, либо на скамейке, либо на дне лодки, держась руками за борта.
Осенью и зимой они видятся лишь в те дни, когда океан бушует и невозможно отправиться на рыбную ловлю. Иногда, посадив Матильду на двуколку отца, запряженную ослицей Катапультой, Манеш отвозит ее к Этчевери. Отец — ворчун, но славный человек, мать — нежная, маленькая женщина, у нее порок сердца. Они разводят кроликов, кур и уток. Бретонский спаниель Манеша — Кики, белошерстный с рыжими пятнами, куда умнее и резвее Пуа-Шиша. Кошек же Матильда считает хуже своих, хотя они красивой черно-серой масти, но тут сказывается ее предвзятость.
На обрывке каната Манеш учит Матильду делать различные морские узлы — бочковый, беседочный, рифовый, рыбацкий. В свою очередь она учит его карточным играм, в которые ее научил играть Сильвен, — «Ряжку», «Тряпку», «Красного пса», «Бинокль» и особо «Скопу» — последняя игра им нравится больше всего: если имеешь определенную карту, то она стоит столько же, сколько все открытые карты противника, ты берешь весь кон с криком «Скопа!» и кладешь рядом большой каштан, который служит фишкой. Проиграв, Манеш говорит: «Глупая игра для макаронников», а если выигрывает: «В этой игре надо быстро считать».
Еще через год — в 1913 году, — они находят по дороге к озеру усталую черепаху, пустившуюся, по всей видимости, в паломничество в Сен-Жак-де-Кампостель, и, вероятно, потому, что сиси Матильды наливаются, как яблоки, и у нее начинаются «делишки», они усыновляют ее и дают имя Скопа. Но то ли они ее перекормили, то ли она оказалась набожнее мадемуазель Клеманс, только, накопив силенок, черепаха снова отправляется в путь.
Матильда отваживается нырять и в великом, грозном, громогласном, покрытом снежной пеной и бриллиантовыми брызгами океане. При этом она так крепко держится за шею Манеша, что чуть не душит его, и кричит от страха и удовольствия. Волна подкидывает ее вверх, бросает вниз, ей кажется, что она тонет, ей больно, но всегда хочется повторить.
Когда после купания Манеш на спине несет Матильду наверх, в дюны, ему приходится останавливаться, чтобы передохнуть. Он укладывает ее на песок. Именно там, во время одной такой вынужденной остановки, летом 1914 года, за несколько дней до начала войны, Матильда, целуя Манеша в щеку в знак благодарности, внезапно обнаруживает на своих губах его губы и, не без вмешательства дьявола, целует их. Ей это так нравится, что она не может понять, как могла так долго пренебрегать таким удовольствием. А он, Господи помилуй, стоит весь красный до ушей, но она чувствует, что это новое в их отношениях ему по душе.
Военное лето. Ее брат Поль, женатый всего несколько месяцев, но уже заказавший своего первенца, отправляется служить в интендантство Венсенского форта. Он лейтенант-резервист. За обеденным столом ни красотка-ни сестра заявляет, что слышала от мясника, который снабжает какого-то шишку из генштаба — «надеюсь, вам понятно, что я хочу сказать», — что мир наступит ровно через два месяца, до сражений дело не дойдет, Вильгельм и Николай подписали секретный пакт, получивший одобрение короля Англии, австрийского эрцгерцога, и еще Бог знает кого, возможно Негуса. Так что весь этот барабанный бой был нужен лишь для того, чтобы спасти лицо. Даже Пуа-Шиш, который пока не портит воздух на каждом углу, ибо иначе ответ был бы еще хлеще, предпочитает отправиться посмотреть, что нового в саду.
В августе призывают во флот Сильвена и делают старшим матросом. В его обязанности входит снабжение, и дальше Бордо он никуда не уедет. Вплоть до 1918 года он даже сможет раз в месяц приезжать на виллу «Поэма», чтобы услышать от Бенедикты, какой он красивый мужчина в берете с красным помпоном.
Отец Манеша слишком стар для службы в армии, отец Матильды — тоже. Не все же такие глупые, как жена Поля — Клеманс, чтобы поверить, будто война так затянется, что семнадцатилетнему Манешу тоже придется идти воевать.
Лето 1914 года связано у Матильды с первыми поцелуями и с первой ложью. На глазах Бенедикты и Мамы они с Манешем разыгрывают отсталых подростков, обмениваются благоглупостями или молчат, а то уезжают на Катапульте, которая никогда их не выдаст.
Лето 1915 года связано с ревностью и страхами. Отнюдь не из газеты «Ланд» Матильда узнает, что Манеш появился на большом пляже Кап-Бретона с блондинистой англичанкой из Ливерпуля по имени Патти, старше его лет на пять, уже разведенкой. Вероятно, с ней он играет не в «Скопу» и не обменивается невинными поцелуями. С наивной жестокостью Бенедикта утверждает, что мальчик в его возрасте должен пройти обучение, это не помешает ему в дальнейшем стать прекрасным мужем девушки из родных мест, что Матильде не следует на него обижаться, если он реже, чем прежде, прогуливает ее. «Ничего не поделаешь, — говорит она, гладя белье, — он вырос, и было бы удивительно, если бы на такого красивого парня не обращали внимания девушки».
Когда Матильда упрекает его за то, что он не приходил целую неделю, Манеш отводит глаза, говорит, что был очень занят. А когда она хочет его поцеловать, отворачивается и говорит — не надо, ему неудобно обманывать доверие родителей Матильды. И совсем замыкается, когда она упрекает его за шашни с какой-то английской шлюхой, молча отвозит Матильду домой и с мрачным видом уходит.
Матильде ничего не остается, как метать громы и молнии в адрес этой негодяйки. Лежа в постели, она воображает, как встречает ее на деревянном мосту Оссегора, налетает на нее и сбрасывает в канал. Потом является к ней в «Парковый отель» и убивает из револьвера Сильвена. Но самое замечательное происходит, когда, скрывая свою злобу, уговаривает ее перейти линию фронта и послужить его величеству в тылу у немцев. Выданная своим бывшим мужем и арестованная как шпионка грозными уланами, Патти-Фрятти подвергнется жестокой пытке, будет многократно изнасилована, обезображена сабельными ударами и в конце концов разорвана четырьмя лошадьми — Матильда читала в учебнике истории, что так поступали когда-то.
К счастью для лошадей и неумолимой воительницы за правое дело, август близится к концу, несчастная блондинка исчезнет до того, как планы Матильды начнут осуществляться. В сентябре англичанок и вовсе не встретишь, и Манеш снова появляется в доме Матильды, которая предпочитает не говорить о том, что может его рассердить. И они опять отправляются на озеро к мимозам. Забыв о своем обещании, Манеш снова целует ее как она любит, а однажды вечером даже ее грудь, которую находит прекрасной. Раздираемой между стыдом и блаженством Матильде кажется, что она умирает.
Только в начале апреля, когда Манеш узнает, что его год призывается под знамена, они решают покончить с остатками и так сильно поколебленной детской дружбы. Обнимаясь на песке, они клянутся, что любят и будут вечно любить друг друга, что ничто не сможет их разлучить — ни время, ни война, ни буржуазные предрассудки, ни лицемерие блондинок, ни предательство пятиступенчатой стремянки.
Потом, когда начинается прилив, Манеш уносит ее в хижину Буки, который не появляется уже два года, должно быть, тоже на фронте. Он укладывает ее на рыбацкие снасти, раздевает, ей немного страшно, но она не смеет вымолвить ни слова, настолько торжественной кажется ей эта минута. Он целует ее повсюду, у нее горят щеки, у него тоже, потом ей больно, как она и предвидела во время своих ночных мечтаний, но все же не так уж сильно, а потом ей хорошо, даже много лучше, чем она думала.
В другой раз, забравшись в хижину, они занимаются любовью три раза, а в перерывах хохочут по пустякам. Потом одеваются и поправляют друг другу волосы. Манеш уносит ее на руках, сажает в коляску и заявляет, что они отныне обручены, пусть он сгорит в огне, если не так, она отвечает, что согласна, они клянутся, что поженятся, когда он вернется. Чтобы закрепить клятву, Манеш вынимает перочинный нож с массой ненужных штучек и, раздвигая кустарник, добирается до большого серебристого тополя, растущего среди зарослей. Некоторое время он что-то режет на стволе. Матильда спрашивает — что? Он отвечает: «Увидишь». Закончив, расчищает дорожку к тополю для ее коляски. Сейчас он похож на дикаря, весь потный, лицо и волосы в листьях, руки в порезах, но он так счастлив, когда говорит: «Теперь надо бы нырнуть в озеро».
Подтолкнув коляску к тополю, он показывает, что вырезал на стволе: МЛМ, чтобы можно было читать в обе стороны, что Манеш любит Матильду и Матильда любит Манеша. Затем срывает с себя одежду и ныряет в озеро. Кричит — ой-ой, холодно, но ему наплевать, он больше не боится смерти. Он плавает. В тишине этого вечера, ощущая окружающий ее покой даже в биении своего сердца, Матильда слышит только всплески воды под руками и ногами своего возлюбленного. И дотрагивается пальцем до вырезанного на коре дерева «Манеш любит Матильду».
У них еще будут случаи любить друг друга в хижине, сколько раз — она не помнит, может, шесть или семь. На сборный пункт в Бордо Манеш уезжает в среду 15 апреля 1916 года, очень рано, в четыре утра, обещает забежать проститься. Матильда не спит всю ночь, она проводит время сидя в кресле. Поднявшись спозаранку, Бенедикта готовит кофе. А вот и Манеш. На нем пальто отца, в руках фибровый чемодан, и, когда он в последний раз целует Матильду на прощание, Бенедикта, поняв, как она была наивна, отворачивается, что тут поделаешь.
Манеш рассчитывал, что как отец и дяди, как Сильвен, окажется на флоте, но в армии в 1916 году не хватает пехотинцев. После трехнедельной подготовки в Бурже его отправляют на фронт. Сначала в качестве подкрепления — под Верден, затем в Пикардию. Матильда каждый день пишет ему письма и каждый день ждет ответа. В воскресенье, состарившиеся на десять лет Этчевери, приезжают на своей Катапульте. Вместе они сооружают посылку, куда хотели бы засунуть все — еду, крышу дома, пламя в печи, озеро, ветер с Атлантики, который однажды принесет американцев — все вплоть до сигарет с золотым ободком, которые мать упрямо сует в связанные носки, хотя Манеш и не курит, по крайней мере удружит другим.
Он пишет, что все в порядке, все в порядке, что скоро получит увольнение, что все в порядке, увольнение будет скоро, все в порядке, моя Матти, все в порядке, и вдруг в декабре внезапно умолкает, но Матильда уверена, что все в порядке, что он не пишет из-за недостатка времени, все в порядке. Проходит Рождество, наступает январь 1917 года, когда она получает наконец написанное чужой рукой письмо. Она ничего не понимает, но он пишет такие прекрасные и странные вещи, что она еще больше запутывается. А однажды в воскресенье 28 января из Бордо приезжает Сильвен, обнимает Бенедикту и так печально целует Матильду, так неуверенно подбирает слова, что пугает ее. Дело в том, что он встретил на вокзале парня из Соортса и тот рассказал ему ужасную вещь, — ему надо сесть, — он вертит в руках свой берет с красным помпоном, и Матильда видит, как его глаза наливаются слезами, он только смотрит на нее сквозь слезы и пытается, пытается сказать, что...
Будь благоразумна, Матти, будь благоразумна.


Январь 1921 года.
Три дня назад став совершеннолетней, Матильда никого не удивляет, решив после описанных событий срочно приобрести, не спрашивая цены — «на свои собственные средства», скопленные за многие годы деньги, полученные в подарок к Новому году и от распродажи картин, украшающих отныне кабинет папиного банкира, — гектар земли на берегу озера Оссегор. Эта земля принадлежит Буке, погибшему во время войны. Здесь все заросло, как в джунглях, несмотря на обилие мимоз. Три сестры покойного спешат поскорее распрощаться с этим участком.
Попутно она узнает, что Буку тоже звали Манекс, что он происходит из знатной байоннской семьи Пьюстеги, что был поэтом, автором книги «Головокружение Куранта д'Юше», что ненавидел писателишек — кто бы они ни были, но особенно тех, кто жил на Оссегоре — Жюстена Бекса, Росни-младшего, но главным образом Поля Маргритта. Он погиб недалеко от Вердена во время газовой атаки весной 1916 года. Никого не слушая, отказывался сбрить бороду. По словам трех сестер, посмертная маска Буки напоминала сито.
Господина Росни Матильда не помнила, зато отец, когда она была маленькой, часто возил ее на виллу «Клер Буа» Поля Маргритта. Она считает, что Бука был излишне непримиримым как в отношении своих более удачливых собратьев по перу, так и в отношении того, что имеет касательство к мужской гордости. Впрочем, вряд ли можно осуждать человека, который одалживал вам свою лодку.
Подписав у нотариуса Кап-Бретона акт о покупке и вручив деньги, Матильда, с благодарностью расцеловав трех сестер, просит отца и Сильвена тотчас отвезти ее туда, где она узнала юношескую любовь. Хижина стоит на том же месте, вернее, то, что от нее осталось, серебристый тополь устоял-таки всем ветрам назло. Теперь, став взрослой, Матильда почувствовала, что настало время все рассказать. Матье Донней говорит: «Только избавь меня от воспоминаний. Больше всего мне тут нравятся мимозы и это дерево с сентиментальным „МЛМ“, скрывающим то, о чем многим отцам — я тут не одинок — не хотелось бы знать. Но к чему потом привыкаешь».
Он нес Матильду на руках, Сильвену же была поручена новая, более прочная коляска, настоящее кресло на колесах, изобретенное парализованными на войне инвалидами. Как полагает та из двух Клеманс, у которой голова из жвачки, война всегда приносит некоторую пользу.
Стоит прекрасная холодная погода. Матильда сидит рядом с тополем, прикрыв ноги шотландским пледом, а отец меряет шагами чащу. Сильвен отправился к озеру, чтобы оставить их наедине. Время от времени Матильда дотрагивается до букв, означающих, что она всегда будет любить Манеша. На открывшемся во время отлива песчаном берегу, не обращая внимания на людей, собираются чайки.
«А почему, собственно, нет?» — после долгого разговора с самим собой восклицает Матье Донней. Вернувшись к Матильде, он сообщает, что решил построить тут большой дом, где смогут счастливо жить она, Сильвен, Бенедикта и кошки. Если она не возражает, он отдаст «Поэму» Полю и его семье. Матильда согласна, но пусть не трогает мимозы и, естественно, тополь. Пожав плечами, отец говорит: «Иногда, дочь моя, ты бываешь настоящим чудиком».
Рассмеявшись, она спрашивает: «Откуда ты знаешь это слово?» Он отвечает, что среди его рабочих есть выходцы из Прованса. Они объяснили ему, что «чудик» — это маленький краб, не слишком храбрый, — что вообще-то не очень присуще нашим отдаленным предкам, — а в Марселе, Бандоле, Сент-Мари-де-ля-Мер так называют недалекого человека.
Затем зовет Сильвена и сообщает ему, что намерен построить тут новый дом, но так, чтобы серебристый тополь и мимозы остались нетронутыми. Что думает на сей счет опытный садовник? Сильвен отвечает: «Мимозы можно и пересадить. А тополь никому не мешает». Матье Донней крепко жмет ему руку. Матильда говорит: «Спасибо, Папа. Так, по крайней мере, летом и на Рождество я буду избавлена от общества жены брата и их чудовищ-детей». А Сильвен без всякого лукавства добавляет: «Матти права. Бенедикта тоже будет довольна».
На другой день Матильда и Сильвен провожают на парижский поезд всю семью. А 6 января на машине отправляются в Перонн, на Сомме, самый близкий город к военному кладбищу в Эрделене, где похоронен Манеш. С тех пор как пять месяцев назад она приезжала сюда вместе с Пьером-Мари Рувьером, следы войны стали еще менее отчетливы. Но зато, может быть из-за зимы, война ощущается в каждом элементе пейзажа.
Ночуют они в таверне «Оплот», куда их в августе привел Пьер-Мари. Утром 7 января, памятный день, который Матильда поклялась не забывать, пока жива, что, впрочем, не исключает других посещений, на Перонн и бывшие поля битвы обрушивается мокрый снег. В Эрделене, где восстановленные дома соседствуют с разрушенными, дорога напоминает грязевой поток. Над входом на кладбище повисли бесславные и бесцветные знамена. Почти напротив, по другую сторону дороги, разместилось немецкое военное кладбище, оно выглядит не лучше.
В прошлом году при ярком солнечном свете, пробивавшемся сквозь ветви свежепосаженного ивняка, четкие аллеи, безупречно подстриженные газоны, трехцветные кокарды, прикрепленные к крестам, пышные национальные цвета на фоне лжеантичной декорации, казались Матильде полными такого лицемерия, что хотелось кричать от отвращения. Дождь, ледяной ветер из Фландрии, своеобразное оцепенение, давящее на все вокруг, лучше подходят Несчастным Фронтовым Мудакам. Кто из покоящихся здесь станет ей возражать?
В первый раз она сначала искала белый крест девятнадцатилетнего Жана Этчевери, погибшего за то, что она отказывается отныне произносить, ибо это ложь. Такая же ложь написана и на обнаруженном кресте Клебера Буке, тридцати семи лет. А еще несколькими рядами дальше и Анжа Бассиньяно, двадцати шести лет, марсельского подонка. К его кресту приставлена цветочная чаша с разноцветными искусственными жемчужинами, составляющими имя Тина, и доказывающая, что девица из Бель де Мэ опередила ее. На другой аллее повис опрокинутый ненастьем крест Бенуа Нотр-Дам, тридцати лет. Пьер-Мари отправился за сторожем, который уже сообщил об этом, и обещает, что крест поставят на место.
Сильвен катит кресло Матильды по кладбищу в поисках могилы Си-Су. Тот покоится возле стены, в тени. На могиле ни венка, ни цветов, типичная могила человека, погибшего ради все того же, на омерзительной войне, затеянной ради корысти, эгоизма, лицемерия и тщеславия некоторых людишек. Именно так, а не иначе.
Сидя под большим зонтом в коляске напротив Манеша, Матильда видит, что кокарда на кресте слегка выцвела, в остальном Сильвен выполняет свои обязанности исправно. Жан Этчевери, девятнадцати лет. Теперь она старше своего возлюбленного. С берега озера Оссегор она привезла букет мимоз и разворачивает бумагу, в которую они завернуты. Сильвен бурчит: «Намерение понятно». Матильда отвечает: «Я хочу, чтобы намерение оказалось в земле, как раз перед крестом». Своими большими рыжеволосыми руками этот человек, который не любит, чтобы его называли рыжим, роет ямку и осторожно опускает туда мимозы. Пока он не успел ее засыпать, Матильда передает ему пачку сигарет с золотым ободком и говорит: «Положи это тоже, его мать была бы довольна. Кто знает, может, там, где он теперь, ему будет приятно услужить другим».
Затем Сильвен под дождем в старой, промокшей кепке, которая была у него еще до женитьбы и которая его отнюдь не молодит, тяжелой походкой куда-то уходит. Он оставляет Матильду одну, он деликатный человек.
Она рассказывает Манешу, что происходит. Во-первых, Жермен Пир не нашел ни Тины Ломбарди, ни Селестена Пу. Нить, которую она до сих пор держала в руке, похоже, оборвалась, а возможно, и вообще никуда не вела, но это неважно, она не сложила руки. Родители его, Этчевери, живут хорошо. Она ездила их проведать, они оба расцеловали ее. Мать приготовила омлет на молоке, как прежде, когда Манеш возил ее к ним на Катапульте. А также сообщает, что купила участок Буки на берегу озера, на свои средства, и что отец построит там дом с двумя террасами — одной в сторону океана, другой — на озеро. Она продолжает: «Наша комната будет выходить на озеро. Каждое утро через окно я буду смотреть на наш тополь». После долгой паузы добавляет: «Я упрямо продолжаю думать, что один из вас не погиб. Я верю тому, что написала мать Юрбена Шардоло. Но доказательств у меня нет, надо непременно отыскать одного из солдат, бывших в Угрюмом Бинго, а единственное имя, которое мне известно: Селестен Пу».
Склонившись под зонтом, который все время раскачивается, она не хочет ничего скрывать от Манеша. И говорит: «Есть еще одна вещь, которая меня смущает. Тина Ломбарди и ее Нино, а может быть, и другие, в переписке со своими женщинами пользовались шифром. Я много раз перечитывала письма Эскимоса, Си-Су и Этого Парня. Но никакого шифра не обнаружила. Даже в письме Нино. Прости меня, Манеш, за то, что я — только я».
Сильвену надоело бродить под дождем, и он возвращается. «Они сдержали слово, — говорит он. — Бенуа Нотр-Дам поставили новый крест». Матильде хотелось бы, как и в августе, объехать кладбище, но она не смеет просить об этом Сильвена. Он говорит ей: «Знаешь, Матти, пока ты думала о Манеше, я осмотрел другие могилы. На могиле Бассиньяно по-прежнему стоит цветочница с жемчужинами. На других нет ничего. Если хочешь убедиться, я могу тебя отвезти». Матильда знаком показывает, что не хочет. Только просит: «Пожалуйста, вернись на могилу Анжа Бассиньяно. Пошуруй там — нет ли следов того, что Тина была тут снова».
Ей приходится долго ждать. Дождь переходит в снег. Ей холодно под пледом. Она говорит Манешу «Вечно ты противоречишь, нам было бы куда лучше в Ландах». В августе, во время первой поездки, она спросила у Пьера-Мари, можно ли перезахоронить гроб на кладбище в Соортсе или Кап-Бретоне. Тот ответил: «Это займет много времени, но добиться можно». Он еще не кончил фразы, а она уже почувствовала непонятный страх и у нее так сжало горло, что нельзя было произнести ни слова. Словно Манеш откуда-то из глубины ее существа кричал — нет, нет, он этого не хочет. Едва придя в себя, она сдавленным голосом сказала: «Нет, не надо. Я должна подумать». И страх постепенно стал отпускать ее. Теперь ей хотелось бы спросить у него: может, он передумал? Но говорит: «Ладно, не буду на тебя давить. К тому же всякая поездка сюда — это встряска, я знакомлюсь со страной».
Но тут как раз в сдвинутой на затылок кепке возвращается Сильвен. Руки у него в грязи. Он подставляет их под дождь, чтобы вымыть. У него, смирившегося с фантазиями Матильды, вид военнопленного. Приблизившись, он говорит: «Я не нашел никаких следов того, что она тут была». И продолжает: «Не знаю почему, но я все же думаю, что она приезжала. Я порылся вокруг креста, ведь эта женщина так похожа на тебя. Там ничего нет. Я сдвинул цветочницу. Она мраморная, весит тонн десять. Поэтому никто ее не украл. Под ней тоже нет ничего такого, что позволило бы понять, откуда она приезжает. Но я вот что придумал. Я переставил вазу на другую могилу Может, узнаем что-нибудь в следующий раз?»


"Жермен Пир
(остальное вычеркнуто)
Понедельник, 13 июня 1921 года
Дорогое дитя!
Я никогда не испытывал такого унижения. Приходится, однако, признаться в полном провале моих поисков и отказаться от гортензий, которые должны были украсить мою комнату. Видите ли, Валентина Ломбарди оказалась столь неуловимой, что я подумал, существовала ли она вообще. Я слышал о ней от состоятельных людей в Марселе, Тулоне и Ла Сиота, но говорили они сквозь зубы. Я мог бы узнать кое-что важное от людей ее окружения, но они-то как раз предпочитают молчать. Поскольку вы меня настойчиво просили, я не стал обращаться ни к мадам Конте, ни к ее подругам — мадам Изола и мадам Сциолла. Все равно я мало что узнал бы о ней.
Нередко при расследовании у меня возникает такое чувство, будто я лично знаю тех, кого разыскиваю. Но это не относится к Валентине Ломбарди. Это не просто темная лошадка, отмеченная несчастьями своего детства и уверовавшая, что ее первая любовь превыше всего. Лишившись ее, она стала куда более жестокой и опасной для всех, кто имел отношение к тому побоищу. Ощущая это чисто инстинктивно, я прошу вас, милое дитя, забыть о ней и не предпринимать ничего такого, что могло бы разозлить зверя.
Следы ее обрывались в деревне Сарзо, в Морбийане, в феврале этого года я сам отправился туда. Оказалось, она была проездом. Там запомнили ее с трудом сдерживаемую ярость и мрачный вид. А уж коли я там потерял ее след, не исключено, что она умерла, о чем лично я сожалеть не стану.
Что касается Селестена Пу, розысками которого занимался мой брат Эрнест, то и тут нам приходится отказаться от дальнейших поисков, хотя это совсем другой человек. На острове Олерон о нем рассказывали как о жизнерадостном, умеющем крутиться, услужливом парне, ужасном фантазере. В последний раз он приезжал туда осенью 1919 года. До этого служил за Рейном в оккупационных войсках. Потом ему дали должность смотрителя шлюзов в местечке Ле Дуэ, в коммуне Сен-Жорж. Он ночевал на рабочем месте. Из родственников у него остались лишь двоюродные братья, тоже урожденные Пу, которые сообщили только, что не общаются с ним. Во всяком случае, ясно одно: из войны этот Пу вышел невредимым. Как утверждают, он покинул Олерон в январе 1920 года, чтобы купить гараж в Дордони. Область эта огромна. Брат мой изъездил ее вдоль и поперек, но ничего не нашел. Однажды кто-то видел его возвращающимся на континент на пароме с морским мешком на одном плече и с сумкой, набитой устрицами, — на другом. Устрицы предназначались какому-то психу, поспорившему с ним на мотоцикл, что съест двадцать дюжин.
С прискорбием и стыдом, милое дитя, прилагаю счет моих расходов. Поверьте, он составлен как с учетом ваших, так и моих интересов. Вы можете убедиться, что я останавливался в самых скромных отелях, ездил третьим классом и ничего более. Считайте, что я питался мыслью об удовольствии от знакомства с таким художником, как вы.
Оставляю вас с надеждой, что случай или время позволят мне обнаружить что-либо стоящее, чтобы возобновить розыски. Как бы то ни было, остаюсь вашим другом и верным почитателем.
Жермен Пир".


Это письмо застало Матильду в Нью-Йорке, куда она приехала — в той части ее жизни, которая не приносит ей никакой радости и заставляет терять много времени, — чтобы сделать операцию у молодого еврейского профессора Арно Фельдмана, частично вернувшего возможность двигаться трем таким же инвалидам, как она. Но и тут ее постигла неудача. Правда, врачам удалось снять боли в бедре, да еще она едва не влюбилась в хирурга, но, оказалось, он женат, отец двух круглолицых конопатых девочек. Был он даже некрасив, а если исключить незнакомцев, чьи лица ей никогда не удается увидеть и которые подчас вторгаются в ее печальные сны, Матильда никогда не изменяет своему жениху.
К тому же здесь Мама, которую выворачивало все время, пока они плыли, и которая, страдая от жары, скучает теперь, бродя по Центральному парку и по магазинам Пятой авеню. Матильде не хотелось бы усугублять ее переживания. Поэтому она лишь посматривает, вся такая далекая и отрешенная, на Арно Фельдмана, когда его фигура отражается в оконном стекле.
В октябре они возвращаются в «Поэму». Стоят прекрасные дни затянувшегося лета, все в добром здравии, животные и люди. У них новый автомобиль «делаж» с более мягкими подвесками и более комфортабельным салоном. Машина выкрашена в черно-желтые цвета, пожалуй, единственные, которые ей подходят. Почти каждый день Сильвен отвозит ее на озеро Оссегор, чтобы посмотреть, как продвигается строительство новой виллы. Папин архитектор Бруно Марше находит ее невыносимой. Она обсуждает с рабочими детали, никогда не бывает довольна, ей кажется, что ее терпеть не могут, и обещает отцу, что приедет теперь только к концу работ.
Когда в январе 1922 года она отправляется в свое очередное паломничество на кладбище Эрделен, небо голубое, холодно, цветочная ваза, переставленная Сильвеном, опять на месте под крестом Анжа Бассиньяно, но это, считает Матильда, вовсе не значит, что Тина Ломбарди приезжала сюда. Сторож, который не всегда бывает на месте и перед которым проходит столько людей, ничего не может вспомнить. В Перонне, куда Сильвен завозит ее по дороге домой, хозяин отеля «Бельгийский принц» рассказывает, что прошлой осенью у него останавливалась молодая женщина с южным акцентом, была одна, много пила, курила, сидя за столиком, маленькие сигары, оскорбительно отзывалась о тех, кто в тот день обедал, и те были крайне недовольны. Хозяин обрадовался, узнав, что она останется только на одну ночь. Утром она уехала, даже не рассчитавшись. Назвалась Эмилией Конте из Тулона, так значится в регистрационной карточке. Это было 15 и 16 ноября 1921 года.
Вернувшись в Париж, Матильда сообщает полученную информацию Жермену Пиру, однако тот вежливо отклоняет предложение продолжить поиски. За полтора года он очень сдал. По-прежнему носит котелок, галстук, завязанный бантом, и белые гетры. Он тяжело переживает траур, о котором не считает нужным распространяться, но сердце уже отошло.
В том же 1922 году Матильде тоже суждено пережить траур. В июньскую жару один за другим, с трехнедельным интервалом умирают родители Манеша — мать во сне от сердечного приступа, а отец — утонув в озере рядом с устричным хозяйством. Чтобы кюре согласился поставить гроб в церкви, ему говорят, что это несчастный случай. Он оставил Матильде запечатанный конверт, который вручает ей доктор Бертран из Соортса, первый, кто приехал на место происшествия. Там всего несколько строк, написанных химическим карандашом трудноразличимым почерком:


"Моя Малышка, Матти!
Я больше не имею сил жить. Сначала у меня отняли одну половину жизни, теперь — другую. Единственным утешением в моем несчастье было то, что благодаря тебе мы с бедной Изабеллой смогли в прошлом году посетить могилу нашего сына. Дела мои в порядке. Я оставил нотариусу для тебя все, что у нас осталось от Манеша. У меня не хватает мужества убить собаку, прошу тебя взять ее себе. Она тебя знает и не будет ни в чем нуждаться.
Целую тебя, как свою дочь,
Этчевери Амбруаз".


У бедняги осталась единственная сестра, почтовая служащая в Сен-Жан-де-Люц. Она продает дом и устричное хозяйство, чтобы вместе с мужем открыть лавку трикотажных изделий Сильвен привозит на «делаж» Кики, разные вещи Манеша — старую одежду, учебники и школьные тетради, книжки «Фантомасов», которые тот читал до отправки на фронт, самодельные игрушки, пресловутый купальник с синими полосами и без герба, отсутствие которого теперь уже совсем не заметно.
В сентябре, несмотря на все заботы о нем, Кики умирает, а за ним в течение одной ночи от кашля Терца и Беллиссима. В ноябре в Лабенне похоронили мадемуазель Клеманс, бывшую учительницу Матильды. А в конце года пропадает кот Бенедикты Камамбер. Три дня спустя Сильвен находит его на дороге, в пяти километрах от Кап-Бретона, раздавленным и уже разъеденным червями.
Год 1923-й начинается не лучше. В письме, присланном из Марселя, она узнает о смерти мадам Паоло Конте. Ее верная подруга — мадам Изола — пишет, что та угасла без страданий, сдало сердце. Так она и не увидела крестницу.
Строительство виллы «МЛМ» в Оссегоре с большим запозданием заканчивается к весне. Матильда перебирается туда вместе с Сильвеном и Бенедиктой, из окна она видит тополь, в саду вместе с розами, рододендронами и камелиями растут мимозы. Пол в доме выложен гладким мрамором, чтобы ей было легко передвигаться на коляске. Во дворе для этой же цели заасфальтированы дорожки. Летом, по утрам, она пишет маслом на восточной террасе, выходящей на озеро, а после полудня — на западной. Пишет много, чтобы не вспоминать печальное, да и время проходит быстрее, не принося в ее шкатулку из красного дерева ничего, что помешало бы забыться.
Зимой она устраивает выставки своих картин сначала в Биаритце, а затем в Париже, снова в галерее «Письма с моей мельницы». Туда опять приходит та же шустрая дама, любительница пирожных. Книга отзывов обогащается приятными записями. Какая-то дама записала: «Ваши цветы говорят». А посетитель следом за ней добавил: «Скорее лепечут».
Используя свое пребывание в Париже, Матильда снова помещает объявление в «Иллюстрасьон» и «Ла Ви паризьенн», а также в журналах бывших участников войны, вычеркнув из него имена Горда, Шардоло и Сантини и оставив одного Селестена Пу, а также дав свой новый адрес в Ландах.
Весной в «МЛМ» происходит счастливое событие, в котором, будучи, когда ее это устраивает, суеверной, она видит знак близкого выхода из туннеля — 1924 год должен принести ей удивительные открытия и залечить раны. Уже в достаточно зрелом возрасте, как говорят о некоторых женщинах, Дюрандаль, в прошлом весьма высокомерная кошка Сильвена, вдова Камамбера, пускается в настоящий загул. Не зная, кого выбрать — Уно, Дуэ, Вора или Метр-Жака, она решает облагодетельствовать всех четверых, возможно потому, что они не удовлетворяют ее по отдельности, или потому, что не хочет склок в доме. Но она умудряется еще уходить погулять в город и даже в лес, откуда возвращается вся расслабленная, так что нет ничего удивительного, что в субботу, 26 апреля, приносит сразу пятерых очаровательных котят тигровой породы. Как раз в этот день Бенедикта, которая старше Сильвена на два года, празднует свое пятидесятилетие и тридцать лет совместной жизни. Распределение подарков происходит незамедлительно: Матильда получает д'Артаньяна и Миледи, Сильвен — Портоса, Бенедикта — Атоса, которого упорно станет называть Камамбером, а Маме достается Арамис. Излечившись от любовных страстей, Дюрандаль всецело посвятит себя воспитанию малышей.
Поместив объявление и уже не испытывая бессмысленных надежд, как в первый раз, Матильда все же удивлена столь жалким уловом. Приходит всего четыре письма, в том числе одно, самое интересное, отнюдь не связанное с объявлением.
Двое из написавших настаивают, что являются авторами названия «Угрюмый Бинго».
Капрал колониальных войск, оказывается, был среди тех, кто брал траншею у немцев в октябре 1916 года. В поспешно брошенном окопе им была обнаружена картина на куске дерева, по всей видимости, сделанная в часы досуга английским или канадским солдатом. На обратной гладкой поверхности было выведено новое название взятой траншеи.
Автор письма, полученного спустя восемь дней из Шато-Тьерри, подписавшийся «солдат из Манжена», утверждал, что собственными руками и по собственной инициативе черными чернилами и прямыми, как палки, буквами вывел на обратной стороне картины — «Бинг в Угрюмый день».
Относительно сюжета картины они не противоречат друг другу. И Матильда живо представляет себе британского офицера, любующегося, стоя у моря, горящим закатом солнца, в то время как рядом его серый или черный конь мирно пощипывает редкую травку. Пальма свидетельствует, что все это могло быть написано на Востоке.
Третье письмо, тоже анонимное, было на редкость кратким.


"Мадемуазель!
Селестен Пу умер в боях при Шмен де Дам в апреле 1917 года, не стоит зря тратить деньги. Я его хорошо знал".


На письме штамп Мелона. Характер письма и розоватая бумага склоняют Матильду к мысли, что оно написано дамой в возрасте.
Остается письмо, пришедшее издалека и не являющееся ответом на объявление. Оно послано Аристидом Поммье, тем самым услужливым очкариком, которого она обозвала на его свадьбе дерьмоедом и которому так понравилось оказаться в воде после лодочных состязаний.


"Аристид Поммье,
Снежное побережье, 550, Монреаль, Канада.
18 июня 1924 года.
Дорогая мадемуазель Матильда!
Вам, вероятно, известно, что в результате ссоры с тестем я уехал в Канаду и поселился там в Квебеке, куда спустя полгода приехала моя жена с двумя дочерьми, третья родилась здесь. Я больше не занимаюсь лесным промыслом, я стал шеф-поваром в ресторане на Шербруке, одной из центральных и оживленных улиц города. Я хорошо зарабатываю, но пишу не для того, чтобы похвалиться, а чтобы рассказать о разговоре с одним клиентом пару дней назад. Он из Сент-Джонса, что на Ньюфаундленде. После войны тоже обосновался в Квебеке. Зовут его Натаниэль Белли или просто Нат. У него фирма, занимающаяся отоплением. Ему тридцать пять лет. Он был с женой и супружеской парой. Непременно хотел что-нибудь подарить мне после ужина в благодарность за хорошую кухню. Таким образом я и узнал, что он воевал на Сомме в январе 1917 года и помнит траншею, в которой погиб Манеш. Мне бы не хотелось вспоминать те страшные дни, но вы ведь желали все знать. Я долго раздумывал, писать вам или нет, и вот решился, тем хуже для меня.
По словам этого Ната Белли — любителя пива, но в тот вечер бывшего совершенно трезвым, Ньюфаундлендский патруль, в который он входил, утром 8 января 1917 года первым прибыл на поле боя — британцы сменили наших на этом участке фронта, а позже и на всем его протяжении до Руайа. Нат Белли говорит, что они похоронили под брезентом пятерых французов с перевязками на руках. Полковые номера и знаки отличия были сорваны, вероятно, бошами, чтобы потом похваляться, как сувенирами. К сожалению, Нат не помнит имен похороненных, но их именные бирки были в сохранности, командир патруля «на всякий случай» их списал, но он их не запомнил. Единственное, что он хорошо помнит, так это то, что один из пятерых был очень молод, лет двадцати, брюнет, довольно высокий и худой, так что, думаю, это был бедняга Манеш.
Вот и все. Я решил вам написать. Нат Белли обещал отыскать командира патруля по имени Дик Боннавантюр. Он родился в Сен-Джонсе, тоже проживает в Квебеке, но это, как ни странно, не ниуффи, как тут называют ньюфаундлендцев, это сплавщик леса на озере Сен-Жан, он поэт, пишет стихи и песни. Нат Белли говорит, что тот каждую осень приезжает в Чикутими. Если он его повстречает, то расспросит поподробнее, у того память получше и он наверняка запомнил все. Нат Белли приносит вам свои извинения, что тогда не на все, естественно, обращал внимание, так как опять началась заваруха, и они не решались ослушаться Дика Боннавантюра, приказавшего по-быстрому захоронить французов.
Зато он хорошо запомнил, что в понедельник 8 января 1917 года выпал густой снег, в который они проваливались по колено, когда собирали разбросанные в разных местах тела убитых французов. Они свалили их в одну воронку, накрыли брошенным бошами траншейным брезентом и быстренько закопали.
Надеюсь, мадемуазель Матильда, что это письмо не очень огорчит вас. Но я знаю, что вы человек, который предпочитает знать все. Надеюсь, что вы хорошо себя чувствуете и что ваши родители живы-здоровы. Моя жена и дети вместе со мной выражают вам сочувствие в вашем горе и желают здоровья и процветания. Если бы я знал что-нибудь еще, можете не сомневаться, я бы написал.
Дружески, с воспоминаниями о прошлом.
Аристид Поммье".


С тех пор как погиб Манеш, ничто уже не может огорчить Матильду. Еще четыре года назад Пьер-Мари Рувьер сказал ей, что все пятеро осужденных были спешно похоронены британцами и лишь позднее каждый получил свой гроб и свой крест для погребения в Эрделене. Но ее смущают некоторые выражения: «разбросанные в разных местах тела убитых», «свалили в одну воронку», «быстренько закопали». Она старается понять, как это тела были обнаружены в разных местах ничьей земли. Конечно, Аристид выражается, как умеет, то есть как свинья и дерьмоед, коим и остался, но она всю ночь не может уснуть, мысленно переживая картину побоища.
К счастью, июль приближается к концу, и тут, в самый разгар лета, перед ней открывается конец туннеля.
В воскресенье 3 августа 1924 года, когда ставшие ловкими и озорными котята уже весело справляют свой четырехмесячный юбилей, Матильда сидит на западной террасе и пишет их маслом, собрав всех в одну коробку. Но котята не могут пребывать в покое более минуты, начинают драться или, устав, вопреки нотациям своей матери, отправляются жить своей жизнью.
Матильда все еще помнит, как в ту минуту, когда солнце достигло вершин сосен, послышался треск мотоцикла, мчавшегося на полной скорости по проселочной дороге в объезд озера, и она резко выпрямилась, с кистью в руке. И вот он уже в воротах, выключает мотор, ставит машину на костыль, разом снимает кожаный шлем с очками. Это блондин, более рослый и сильный, чем она его себе представляла, но убеждена, что это он, Селестен Пу. И пока тот разговаривает с встретившим его Сильвеном, она произносит как молитву: «Спасибо, Господи, спасибо, спасибо», и, сжимая руки, чтобы они не дрожали, она силится не заплакать, чтобы не выглядеть, к своему стыду, полной дурехой.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Долгая помолвка - Жапризо Себастьян



замечательный роман! фильм смотрела 2 года назад, с Одри Тоту в гл.р.
Долгая помолвка - Жапризо СебастьянЭля
27.05.2014, 18.35





супер
Долгая помолвка - Жапризо Себастьянгалина боб
20.07.2014, 11.56








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100