Читать онлайн Конец лета, автора - Зейдель Кэтлин, Раздел - Глава 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Конец лета - Зейдель Кэтлин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.67 (Голосов: 9)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Конец лета - Зейдель Кэтлин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Конец лета - Зейдель Кэтлин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Зейдель Кэтлин

Конец лета

Читать онлайн

Аннотация

Мужчина, который был слишком независим и слишком терпим к своим и чужим недостаткам, и женщина, которая полагала, что отвага и решимость намного важнее красоты и изящества. Джек Уэллс и Эми Ледженд.
Они повстречались однажды летом - и с первого взгляда поняли, что созданы друг для друга. Однако что может принести внезапно вспыхнувший пожар страсти Джеку и Эми? Короткий и бурный роман - или любовь, что станет их счастьем? Жизнь даст ответ на этот вопрос лишь в конце лета...


Следующая страница

Глава 1

— Вы, наверное, меня не помните, — сказал он. — Мы почти не успели поговорить.
Приятный, вежливый голос на другом конце провода. Гвен Уэллс не знала, кто такой Хэл Ледженд. Должно быть, они оба были на ужине местной общины накануне вечером. Он взял ее номер телефона и теперь звонил, чтобы пригласить на ужин.
Он хотел увидеться с ней.
Гвен когда-то ходила на свидания; в последний раз она отправилась на встречу с молодым курсантом военно-морского училища, и тот вскоре сделал ее женой, затем матерью, а теперь вдовой. Правила свиданий с тех пор наверняка изменились.
Но она имела незамужнюю дочь тридцати одного года — Холли, которая работала юристом и жила в Нью-Йорке, и Гвен была достаточно наслышана о жизни Холли, чтобы знать, как ведут себя, принимая от незнакомца приглашение на свидание.
Да, она с удовольствием встретится с Хэлом Леджендом. (Холли всегда отвечала на первые приглашения.) Но пусть это будет ленч. (Чем короче, тем лучше — девиз Холли.) Нет-нет, не надо за ней заезжать. Она приедет сама, она встретится с ним на месте. («Подготовь пути к отступлению».)
— Вы слишком облегчаете мне задачу, — сказал он. — Я был готов преодолеть гораздо больше трудностей, ища с вами встречи.
В его голосе, когда он произнес «с вами», прозвучало что-то спокойное и серьезное, чего Гвен уже очень давно не слышала от мужчины.


Три дня спустя Гвен отметила про себя, что нервничает из-за предстоящей встречи. Она, обычно умеющая сосредоточиться, проницательная и ясно видящая цель, нервничала.
Она не могла этому поверить. Разумеется, Гвен всегда переживала за своих детей, ну а кто не переживает? Это совсем не то, что нервничать. Да зачем она вообще идет на это свидание? Ей, слава Богу, пятьдесят восемь лет. Все эти правила насчет свиданий она почерпнула у Холли — конечно, та вовсе не собиралась специально учить им Гвен. Ни одной из них и в голову не приходило, что они ей понадобятся.
Тогда почему она идет? «Я уже достаточно стара, чтобы быть бабушкой, — подумала она. — А бабушки на свидания не ходят».
Правда, она не бабушка, о чем ей пришлось себе напомнить. Но только потому, что ни у Холли, ни у Джека нет семьи. Я достаточно стара, вот что имеет значение.
Гвен взглянула на свои аккуратные часики в золотом корпусе. Она была полностью готова, а до выхода оставалось еще двадцать минут. Чем же ей занять эти двадцать минут?
Это было на нее не похоже. Ее трудно привести в смятение. Она всегда была миссис Самообладание и Надежность, миссис Организованность и Предсказуемость, леди, у которой в шкафах и ящиках комода неизменно царила чистота. Королева Безукоризненного Маникюра. Жена командира, ответственная за всех остальных жен, пока корабль находится в море. Не можете разобраться с уведомлением из банка? Не знаете, нужно ли отдать машину в ремонт? Слишком много винных бутылок скопилось за неделю в мусорном контейнере вашего друга? Звоните миссис Уэллс. Будьте уверены, что она во всем разберется.
В те дни рапорт о годности офицера к военной службе всегда включал в себя оценку качеств его жены, потому что у жен тоже были обязанности. Быть офицерской женой — непростая работа, и Гвен хорошо с ней справлялась. Очень хорошо. Если бы это было не так, ее муж никогда бы не стал адмиралом.
Но все это теперь в прошлом. Маникюр у нес по-прежнему безукоризнен, в шкафах полный порядок, она все та же элегантная блондинка, но больше не миссис Жена командира. Миссис Адмирал Уэллс теперь была Гвен, независимой женщиной, отправляющейся на свидание. Она пожалела, что рядом нет Холли или Джека. Ей было бы легче, если бы кто-то из детей поехал с ней. Они были прекрасными детьми. Их всегда все любили.
Гвен оборвала себя. Она вовсе не зависит от своих детей. Она не собирается за них прятаться. Необходимо установить для себя одно правило. Если это свидание действительно состоится, она не будет говорить о своих детях, и даже если у нее появится целый выводок внуков, о них она тоже говорить не станет.
Она заставила себя выждать еще десять минут из остававшихся двадцати, а затем поехала в ресторан. Он находился в пригороде, напротив Тайсонс-Корнер, одной из самых больших аллей в Вашингтоне, округ Колумбия. Припарко-ваться оказалось легко, слишком легко. В результате она приехала на двенадцать минут раньше.
Некоторые люди все больше и больше отстают от жизни, а она все больше и больше забегает вперед. Хорошо бы, чтоб это оказалось просто красивой метафорой, однако на свое первое более чем за три десятка лет свидание она приехала на двенадцать минут раньше.
Глупо так волноваться, в самом деле! Гвсн вытащила ключ из зажигания и схватила сумочку. Она идет, и все тут. Ну и что, что рано?
Зимнее солнце светило скупо, но все же поблескивало на невысоких, покрытых ледяной коркой кучках снега по краям площадки для парковки. Гвен открыла дверь в ресторан. Внутри было темно, и несколько мгновений она различала только силуэты. Какой-то мужчина поднялся и направился к ней. Как видно, он — если это был тот самый «он» — приехал еще раньше. Она стянула перчатки и сунула их в сумочку. Глаза постепенно привыкали к полумраку. Гвен стала различать цвета, а затем и все остальное.
Это был высокий мужчина с седеющими волосами и настороженными сероватыми глазами. Лицо у него было хорошей лепки, а впечатление от несколько тяжелой челюсти смягчалось четко обозначенными скулами. Он был красивым мужчиной, но ни в его прическе, ни в его одежде не оказалось ничего излишне элегантного. Ей это понравилось. Гвен не любила самовлюбленных мужчин.
Она протянула руку.
— Что ж вы не сказали, что вы тот, кто знал все песни?
В тот вечер она обратила на него внимание. Да и как могло быть иначе?
Ужин устроили в помещении исторической мельницы, высоком круглом деревянном сооружении с выступающими балками и каменным полом. Кто-то принес тексты песен, и небольшая группа, удачно подобравшаяся из людей разных возрастов, с удовольствием принялась петь. Но там были тексты всего четырех песен, а им хотелось спеть еще. Предложили «Клементину», а потом «На вершине Грейр-Смоки», Наступила пауза, никто больше не мог ничего вспомнить. Люди начали ерзать, их тесный крут готов был вот-вот распасться. Гвен была разочарована — она только вошла во вкус.
И тогда заговорил мужчина — этот мужчина:
— А давайте попробуем осилить «Свети, полная луна»!
Гвен знала только припев, или так ей по крайней мере казалось, но, направляемая этим человеком, она вспомнила почти все строки.
Закончив песню, они всякий раз смотрели на него, и он тут же предлагал новую: ковбойскую песню из бродвейской постановки — хорошую песню, доставлявшую всем огромное удовольствие. И как только группа начинала петь вразнобой, вспоминая слова из разных куплетов, он выводил их на верный путь, потому что знал нужные слова.
— Это сделало вечер чудесным, — сказала она ему сейчас. — Пение приносит столько радости, даже если ты в нем не слишком силен.
— У нас хватило времени на песни только потому, что вы разобрались с этой очередью.
Ей понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить. А, он имеет в виду тот провод от удлинителя.
Ужин на мельнице был устроен а-ля фуршет, и скоро выстроилась довольно длинная очередь из приглашенных. Легко было попять почему. Столы с угощением придвинули к стене, поэтому пришедшие могли подходить к пмм со своими тарелками только с одной стороны. Если бы их отодвинули, то очередь разделилась бы надвое.
Но люди из обслуживающего персонала сказали, что за столами тянется шпур от удлинителя и, если столы отодвинуть, люди могут зацепиться за шнур.
— Я на пего встану, — предложила Гвен. Жене адмирала полагалось справляться с трудностями такого рода. — Тогда никто не споткнется.
Поэтому первую половину вечера Гвен провела стоя на толстом оранжевом шнуре от удлинителя. Неудивительно, что Хэл Ледженд ее заметил. Она, как дорожный указатель, разделяла людской лоток.
— Очень неразумно, — сказала она ему теперь, — что там решили поместить удлинитель. Могли хотя бы принести скотч и прикрепить шнур к полу.
В грузовике у ее сына Джека всегда был рулон скотча. Джек никогда и нигде без скотча не появлялся. Но она, напомнила себе Гвен, не собирается говорить о своих детях.
Хэл кивнул, соглашаясь с ней — насчет скотча, или удлинителя, или того и другого, но не уточнил, чего именно. Было ясно: он понимал, что эта тема исчерпана.
— Здесь есть гардероб. Позвольте ваше пальто?
Он начал поднимать руки, очевидно, собираясь помочь ей снять пальто. Она слегка повернулась, чтобы Хэл снял его с ее плеч.
Он был высоким. Она не привыкла к высоким мужчинам. В ее муже Джоне было пять футов девять дюймов росту, и многие из его коллег-подводников едва достигали необходимой для военной службы отметки среднего роста. Большую часть времени обхода подлодки высокий мужчина потратил бы на наклоны головы и разворот плеч. Будучи женой подводника, Гвен привыкла восхищаться невысокими мужчинами. Многие из них, испытавшие в детстве насмешки сверстников, обладали теперь несокрушимым мужеством и обостренным чувством долга. Они казались крепче, надежнее и выносливее не так рационально сложенных мужчин.
Но Хэл Ледженд был высоким. О высоких мужчинах она не знала ничего.
Он сдал ее пальто, и минуту спустя они уже уселись. Процедура вручения меню и отказа от напитков отняла у них всего несколько секунд. Гвен уже решила, что закажет «салат Цезаря». Она заглянула в меню, чтобы убедиться, что он там значится. Затем отложила меню в сторону и наклонилась вперед.
— Я не стала звонить Барбаре Хатченс, — именно Хатченсы, как он сказал, привели его на ужин, — чтобы разузнать про вас. Поэтому я в полном неведении. Ваши интересы ограничиваются знанием песен или есть что-то еще?
— Нет, они в основном ими и исчерпываются. Я преподаватель музыки и специализируюсь на народных песнях разных культур.
Преподаватель? Она была женой военно-морского офицера. Какие разные миры!
— Значит, вы могли заставить нас петь на санскрите?
— Ну может, не на санскрите, но уж на сербскохорватском наверняка.
Она спросила о его работе. Почему именно народные песни?
— Мне нравится энергия, идущая от народной культуры, — ответил он. — Мне нравится изучать общество по словам песен, которые поет народ.
Прозвучало хорошо, но Гвен не была уверена, что до конца поняла.
— Например?
Он объяснил. Политическое устройство, религиозные верования, экономические принципы — все, что касалось общества, он мог связать с песнями. Она назвала несколько своих любимых песен, и он о каждой смог что-то сказать, да такие интересные вещи, что она поняла — никогда больше она не услышит или не споет песню, чтобы не вспомнить об этих словах.
Ее смущение, нервозность исчезли. Она с удовольствием слушала его рассказ. Ей было интересно. Нет, более чем интересно. Она поймала себя на том, что подалась вперед, забыв про салат. Это захватило ее. Он так разбирался в самых серьезных вопросах, как будто был орлом, парящим над землей и видящим все: деревья, озера, горы, — и все понимающим.
Подводная лодка несется сквозь толщу темной воды подо всем этим.
Хэл обладал некой легкостью, которой не было в ее муже. Джон был сильный человек, не разменивавшийся на пустяки, привыкший утверждать себя поступками. Его адмиральские звезды заставляли его быть мудрее, вынуждали отказаться от прямолинейности и трезво все взвешивать, но дисциплина не давалась ему просто. Хэл был другим. Он легко нес свою мудрость, заслуженный венец своих лет.
И внезапно все это показалось Гвен таким правильным — эта встреча с мужчиной, когда тебе пятьдесят восемь. В пятьдесят восемь ты больше не ходишь на свидания к курсантам и студентам-выпускникам, ты встречаешься с адмиралами, преподавателями — мужчинами, которые стали Артурами, Мерлинами и Соломонами. С мужчинами, которые по-настоящему мудры и царственны, и они не более заинтересованы в красивых девчушках, чем ты в юных мальчиках.
Гвен направила беседу в другое русло, и Хэл рассказал о себе. Он был вдовцом. Жил в Айове, преподавал там в небольшом колледже, но весенний семестр проводил в Вашингтоне, читая лекции в Джорджтаунском университете.
— Мне нужно было уезжать на время. Я живу точно так же, как при Элеоноре, я ничего не изменил. И даже не думал о том, что можно что-то изменить. Все казалось правильным, но потеряло смысл.
Его жена внезапно умерла от инфекции, не поддающейся лечению, боль в горле обернулась воспалением легких.
— Для всех нас это было полной неожиданностью, — сказал он.
Гвен знала о «неожиданностях» такого рода. Ее мухе тоже погиб внезапно. Он ехал домой и остановился, чтобы помочь молодой матери поменять колесо. Пьяный водитель, съехав с дороги, сбил Джона, и тот умер на месте, но женщина и двое ее детей остались в живых.
Лицо Хэла исказилось, пока он Слушал этот рассказ.
Прошло четыре года. Гвен оплакала мужа. И сейчас была спокойна, как может быть спокоен человек.
— Джон служил в армии. Он всегда ожидал, что может погибнуть ради других… хотя адмиралам, сидящим в кабинетах, обычно не приходится этого делать.
— Да, трудно представить, — согласился Хэл, Гвен почувствовала, что беседа может вернуться к общим темам и они заговорят о военных, об идеалах службы и тому подобном.
— У вас есть дети? — спросила она.
У него их было трое. Его старшая дочь была адвокатом. Она вела семинар по бесплатной юридической помощи неимущим. Его сын преподавал лингвистику в Калифорнии, специализируясь на умирающих языках индейских племен.
— На некоторых из этих языков говорят последние два-три носителя, и эти люди очень стары. Йен со своими студентами упорно пытается узнать все, что можно.
И у сына, и у дочери были семья и дети. У Фебы — четверо, а у Йена — трое.
— Вы сказали, что у вас трое детей, — заметила Гвен. — А вторая дочь — она замужем?
— Эми? Нет, не замужем.
Гвен улыбнулась:
— Эми? Ее зовут Эми Ледженд? Забавно. Получается, что ее зовут так же, как и ту фигуристку.
— По правде говоря, она и есть та самая фигуристка.
Гвен подносила ко рту вилку. Она на миг замерла, уставившись на него. Затем положила вилку.
Эми Ледженд? Его дочь — Эми Ледженд?
Эми Ледженд завоевала золотую олимпийскую медаль. Ее фотография была помещена на обложке журнала «Пипл». Америка ее любила. Она была звездой, знаменитостью.
— Эми Ледженд ваша дочь? Он кивнул:
— Мы очень сю гордимся.
— Эми Ледженд? Олимпийская чемпионка Эми Ледженд?
— Да.
Она обедала с отцом Эми Ледженд!
— Почему вы не сказали об этом раньше?
— Было совершенно ясно, что вы не захотите говорить о детях.
Он был проницателен. И абсолютно не прав — кто же не захочет поговорить об Эми Ледженд?
— Это было до того, как я узнала, что она — ваша дочь.


Эми Ледженд, малышка с золотистыми волосами, была очаровательным ребенком с золотистыми волосами, таким красивым, что казалась почти неземным существом. Когда они всей семьей приходили в ресторан или она вместе с матерью стояла в очереди на почте, люди оборачивались и смотрели на нее. У нее были тонкие черты лица и густые ресницы. Разумеется, в свои четыре года она и понятия не имела, что наделена красотой и изяществом. Ее заботили только ее волосы — они у нее были короткие, а она хотела длинные. О, как же ей хотелось иметь длинные волосы! Она жаждала их, она страстно их желала, она притворялась, что они у нее есть. Она обертывала вокруг головы нижнюю юбку и воображала, что белый нейлон был волосами — роскошными и волнистыми. Она закрепляла на голове полотенце и откидывала голову назад, чтобы махровая ткань падала на плечи и струилась по спине. Своими маленькими пластмассовыми ножницами она вырезала из журналов фотографии волос, причудливо вьющихся, блестящих, повторяя их изгибы.
— За длинными волосами слишком сложно ухаживать, — говорила ей мать, — и поверь мне, дорогая, тебе лучше с короткими.
Сейчас Эми Ледженд исполнилось двадцать шесть. Она была богата, знаменита, а ее матери больше не было на свете. Она могла бы носить какую угодно прическу. Но оказалось, что ее мать была права: ей действительно больше шла короткая стрижка.
— Вам будет неплохо, если вы отрастите волосы, — говорили ей разные стилисты, — но с такой длиной вы, без сомнения, выглядите лучше.
Поэтому у нее по-прежнему были короткие волосы. Красиво постриженные — в легком, воздушном стиле. Теперь она была блондинкой с волосами цвета меда, которые сверкали тщательно прокрашенными золотистыми бликами. Великолепные волосы… но не длинные.


— На что это было похоже? — спросила Гвен. — Воспитывать такого одаренного ребенка? Обычно читаешь, какого это требует внимания, переездов и путешествий, и денег. Это такая ответственность!
Она всегда была рада, что ее двое детей оказались самыми обычными, им многое легко давалось, но особых талантов они ни к чему не проявляли.
— В финансовом отношении это было чрезвычайно, просто невероятно дорого, — заметил Хэл. — Но у Элеоноры были свои деньги, поэтому нам никогда не приходилось делать какой-то трудный выбор. А когда Эми стала профессионалом, то полностью все нам вернула, хотя мы этого и не ждали.
— А как же все остальное, так сказать, обеспечение тыла и все прочее? Это не коснулось жизни всех членов семьи?
— Нет. Она гораздо младше Фебы и Йена, и боюсь, мы были больше сосредоточены на них. Когда они были маленькими детьми, наш образ жизни соответствовал их возрасту, когда стали подростками, мы начали строить свою жизнь вокруг подростков. Эми просто приходилось тянуться за ними. Кроме того, Феба и Йен, особенно Йен, были очень одарены в тех областях, которые завоевывают уважение школьного коллектива, а способности Эми были нам чужды. А затем внезапно, в один прекрасный день, у нашего дома появились журналисты, желавшие о ней поговорить.


Семья Леджендов всегда любила читать. Их дом в Айове, построенный на рубеже веков, кирпичный, с высокими потолками, был полон книг. Они громоздились на тумбочках, на стойке в столовой, на пианино в гостиной. Книги лежали внизу у лестниц, дожидаясь, пока их отнесут наверх, лежали они у лестниц и наверху, дожидаясь, пока их снесут вниз.
У Элеоноры, матери семейства, всегда была с собой книга. Она читала, ожидая, чтобы забрать детей с урока музыки, читала за едой, читала, дожидаясь, когда закипит суп. Старшие сестра и брат Эми — Феба и Йен — тоже были книгочеями. Они брали с собой книги в бакалейный магазин и, прислонившись к основанию лошадки, на которой можно было покачаться, опустив монетку, читали, пока их мать обходила с тележкой полки с товарами.
Но Эми, прелестная маленькая Эми, была другой. Читать она не любила. Оказываясь в магазине, она шла к витринам с косметикой и разглядывала лак для ногтей и губную помаду. В хорошую погоду она играла на улице, переворачивая садовые тележки, танцуя со своей тенью, прыгая вниз с веток деревьев. В плохую погоду бродила по дому, не находя себе места, и ждала, что ее будут развлекать. Ее брата и сестру развлекать не требовалось. Они могли взять книгу и исчезнуть с ней на несколько часов. Они могли хоть весь день проиграть в «Монополию». А Эми — нет. Она, как маленькая колибри, все время находилась в движении.
В тот год, когда ей исполнилось семь лет, зима выдалась суровая. День за днем шел холодный дождь со снегом. Низко нависало серое небо, тротуары обледенели. Всем остальным в семье это нравилось. Они разжигали огонь в каминах, готовили поп-корн, слушали камерную музыку и перечитывали любимые книги.
Эми могла смотреть на огонь не больше десяти минут. Потом она вставала и уходила перебирать гардероб матери, лримеряла все ее туфли и шарфы, но Элеонора не слишком интересовалась нарядами, в ее гардеробе было мало сокровищ, притягательных для ребенка. Эми пробиралась в комнату старшей сестры и играла с ее косметикой, нанося на веки жирные голубые линии. Но у Фебы косметики было немного. В отчаянии Элеонора включила телевизор.
— Эми, мне кажется, тебе это понравится.
Там шли Олимпийские игры, короткая программа в женском одиночном катании.
Телевизор Эми не любила. Ей не нравилось долго сидеть на месте, но не прошло и нескольких минут, как она была заворожена: вращения, прыжки, сверкающие коньки и костюмы, о, эти эффектные костюмы, мерцающие блестки, шифоновые юбки, которые развевались и закручивались, словно легкие перья! У Эми перехватило дыхание. В ней зашевелилось страстное желание, словно внутри у нее расправлялся и рос воздушный шар, становясь тугим и плотным.
— Я должна заниматься вот этим. О, мама, папа, пожалуйста, я должна!
Элеонора не сочувствовала одержимости своей младшей дочери внешним блеском и роскошью. Она была англичанкой, живой, практичной, самоуверенной женщиной. Она любила балет, но фигурное катание? Оно было для людей… для людей со средним интеллектом.
Но все, что могло занять Эми во время плохой погоды, попробовать стоило. Она позвонила на школьный хоккейный каток узнать о занятиях.
О да, жена помощника тренера — фигуристка. Она будет рада дать Эми несколько уроков.
Эми отправилась на свой первый урок. На следующий день она взяла коньки в школу. Элеонора решила, что она берет их для фасона, и Эми действительно показала их всем и каждому. После занятий, вместо того чтобы пойти домой, она, наклонив голову, идя против обжигающего ветра, с трудом добралась до катка. Надела коньки и, выйдя на лсд, въехала прямо в гущу игроков во время хоккейной игры.
Тренер сразу же дал свисток. Этот хрупкий на вид ребенок в слабо зашнурованных коньках едва избежал настоящей опасности. Но тренер не знал, как обращаться с маленькими девочками, ему и в голову не пришло спросить, зачем она пришла на каток. Он сказал ей, что команда закончит через пятнадцать минут, и, когда они уходили, велел одному из своих рослых ребят в наколенниках и наплечниках пойти и как следует зашнуровать ее маленькие белые ботинки.
Эми околдовала скорость игроков. Вот чего ей хотелось — двигаться так же быстро, летать, как они! Она ступила на неровный лед и покатилась. Тренер про нее забыл и, когда команда освободила раздевалку, тренер выключил основной свет.
Эми продолжала кататься в полумраке. Она уже больше не думала о костюмах. Она хотела кататься на коньках!
Час спустя пришел служитель, чтобы привести в порядок лед для вечерних занятий. И конечно, очень удивился, увидев Эми: «А твои родители знают, что ты здесь? Тебе разрешили заниматься?» На любой из этих вопросов Эми ответила бы честно.
Но он облек свой вопрос в слова, не слишком задумываясь.
— Ты должна здесь быть? — спросил он.
— Да, — ответила Эми, и она сказала правду. — Я должна здесь быть.


— Какой она была в детстве? — спросила Гвен. — Я видела ее фотографии. Очень милая девчушка.
— Да, — кивнул Хэл. — А еще она была послушной, очень послушной. Пока не начала кататься на коньках, она везде ходила с нами — на уроки музыки Фебы и Йена, в музеи, на выставки — и всегда вела себя хорошо, вероятно, лучше, чем должны себя вести маленькие дети. Но большинство хороших фигуристов очень послушные люди. Годами они делают именно то, что им говорят, а ведь это в основном довольно скучно. Им приходится охотно подчиняться своим тренерам. Меня всегда удивляло, как такое творчество получается у столь примерных людей, и, наверное, я до сих пор не знаю, что заставляет Эми повиноваться. Когда она с нами, она всегда кажется тихой и сговорчивой, какой была в детстве.
— Нельзя стать такой, как она, будучи тихой и сговорчивой.
— Нельзя, — согласился Хэл. — И мне ясно, что очень многое в ней остается для меня загадкой.


Эми не могла ждать целую неделю до следующего урока. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, можно, она пойдет на урок сейчас? Она сделает все, что угодно, все, что угодно!
Родители поговорили с ней. До тех пор, пока она будет заниматься старательно, она может кататься, сколько захочет.
До катка она могла дойти пешком, поэтому каждый день после школы она отправлялась туда. Она наблюдала за хоккеистами, потом за служителем с его агрегатом для чистки льда, а потом каталась. Она могла кататься бесконечно, вечно! Она никогда от этого не уставала.
Она не думала о том, хорошо ли у нее получается. Это не имело значения, ей просто очень нравилось кататься на коньках. Той весной она даже прочла книгу — иллюстрированную биографию знаменитой американской фигуристки Пегги Флеминг.
Потом, как-то днем во время последней недели школьных занятий, она пришла домой с катка и увидела на своей кровати толстый брезентовый рюкзак на молнии и с одной ручкой.
Рюкзаки! Итак, они едут в Миннесоту, им предстоят сборы для переезда в Миннесоту. У ее семьи было жилье на озере в северной части штата, там они и проводили лето, целое лето. Их домики стояли посреди леса, за много миль от города, но даже этот город был слишком мал, чтобы там был каток. Целое лето ей придется жить без катания! Это было невозможно, просто невозможно!
Но Эми пришлось. Выбора у нее не оставалось.


— Я могу показаться вам ужасным снобом, — признался Хэл, — но у нас мало общего с семьями других фигуристов. Дело не только в том, что они были одержимы жизнью своих детей до такой степени, что нам это казалось нездоровым, но их представления об успехе были очень ограничены. Они думали только о победах на соревнованиях и о получении денег.
Гвен с легкостью могла понять, каким образом представления человека могут «ограничиться» этим, особенно если у вас нет собственных денег, которые имелись, как сказал Хэл, у его жены.
— А каково было ваше понимание успеха?
— Создание красоты. Выражение себя с помощью музыки. На мой взгляд, если мы вообще хоть как-то помогли Эми, нам удалось ей это привить. Если она сумела сделать что-то красивое, если заставила зрителей что-то почувствовать, значит, она добилась успеха, независимо от того, какие получила оценки.


С возрастом Эми не утратила свою неземную красоту. У ее матери было аристократическое происхождение — триста лет мужчины из привилегированного общества женились на самых красивых девушках, которых могли найти. Эта наследственность проявилась и в Эми. Ее руки, ноги и шея были стройными и гибкими, ее сила таилась в длинных, чистых линиях, а не в буграх мускулов. Туловище у нее было аккуратным и ладным, а более гибкой спины ее педиатр не видел ни разу в жизни.
— Ей надо заниматься с кем-нибудь другим, получше меня, — сказал ее тренер. — В Айове для нее ничего подходящего нет.
Он порекомендовал тренировочный комплекс в Делавэре. Многие семье, живущие по соседству с тренировочным центром, брали жильцов, чтобы покрыть расходы на своих собственных детей. Местные школы привыкли предоставлять юным фигуристам много свободного времени, а для тех, кто хотел заниматься дома, легко находились преподаватели.
Элеонора училась в школе-пансионе, поэтому для нее не было ничего странного в том, чтобы отослать ребенка из дома. Эми и самой понравилась эта мысль. Это была ее мечта — кататься все время, тренироваться с самыми лучшими.
Каток был единственным местом, где она всегда была особенной, не такой, как все. Она наклонялась над своими коньками, зашнуровывая ботинки, и слышала, как тренеры и родители других детей шепчут ее имя, точно так же как учителя всегда шептали имена Фебы и Йена. Ей это нравилось. Дома о ней всегда думали в последнюю очередь. Но на льду она была другой, той, о которой думают в первую очередь.
Но не в Делавэре, не в местном тренировочном центре, Здесь она лучшей не была. Поначалу она даже не казалась очень хорошей.
Ее талант заключался в работе ног. Она неслась по льду, и ее ноги выписывали удивительные узоры, коньки скользили и поворачивались с такой легкостью, словно на ногах у нее были балетные туфли. Она могла выполнять дорожки шагов, которые были не под силу даже старшим девочкам. Но она не умела прыгать.
А значение имели только прыжки. Только об этом все и говорили, именно так делились девушки — кто какие прыжки может выполнить. Девушки моложе Эми делали двойные аксели, а одна даже тройной сальхов. То, как Эми работала ногами, не имело значения. Надо было прыгать.
В тот год, когда Эми исполнилось тринадцать, она прошла отбор на национальные соревнования юниоров и заняла двенадцатое место. На следующий год она была семнадцатой.
Семнадцатая! Хуже, чем в предыдущем году. А ведь она хорошо, чисто откатала программу, она бы не смогла выступить лучше. Но это было хуже, чем если бы она каталась плохо, гораздо хуже. Что делать, если твое лучшее недостаточно хорошо?
Как только были объявлены результаты, она позвонила родителям.
— Это бессмысленно. — Она расплакалась, — Вы тратите столько денег, а толку никакого. Наверное, мне надо вернуться домой.
Иногда девушкам приходилось бросать занятия из-за отсутствия средств, их родители больше не могли себе позволить тренировки. Эти фигуристки просто исчезали, и всем оставалось только догадываться, где они и почему уехали.
Но никому не придется гадать, почему уехала Эми. Все поймут — она была недостаточно хороша, она провалилась.
Эми знала, что скажут родители. Что нужно закончить год, что деньги значения не имеют, что важно не бросать начатое. «Я не бросаю! — выкрикнуло ее сердце. — Никто не работал больше меня. У меня просто не хватает способностей. Я никогда не осилю эти дурацкие прыжки».
Она не могла вернуться в Делавэр, нет, только не с семнадцатым местом.
— Твой рейс сегодня днем? — спросил ее отец. — Хочешь, чтобы мы встретили тебя в Делавэре?
— Это не поможет. — Она все еще плакала. — Ничто не поможет!
— Тебе, вероятно, и не поможет, — твердо сказал отец, — но поможет нам, даст нам почувствовать, что мы что-то делаем. Завтра в восемь утра у меня занятия, я не могу их отменить, но как только они закончатся, я вылечу к тебе.
Ее родители не видели катания дочери больше года. Они редко приезжали на соревнования, и Эми этого от них и не ждала. Они совсем не походили на все остальные семьи фигуристов. Тем не менее, когда после соревнований она вернулась в Делавэр, ей сказали, что ее отец звонил в дирекцию. Ее тренеры поменяли расписание, и на следующий день он приехал — высокий, гибкий мужчина с густыми темными волосами. Она поняла, что он долетел до Филадельфии, а там взял напрокат машину.
— Эми очень миленькая фигуристка, — услышала она обращенные к нему слова тренера. — У нее такие чудесные длинные руки и ноги, прекрасная линия, и она очень хорошо держится. Мы придали ей очень аристократический вид.
Эми не хотела быть «очень миленькой фигуристкой». Она хотела быть лучшей. Она хотела победить!
— Позвольте мне посмотреть, как она катается, — сказал ее отец.
Он стоял у бортика, слегка опираясь о него и сцепив руки. На нем был твидовый пиджак, бледно-голубая рубашка и трикотажный галстук цвета морской волны. Странно было видеть отца на тренировке. Фигурное катание было миром матерей. Даже там, где она жила, отца семейства почти не видели. Он работал в двух местах, чтобы платить за обучение дочери.
Воздух на катке был разреженным, свет тусклым и искусственным, прохлада стояла, как в морозильной установке. Эми откатала свою короткую программу, потом произвольную. Когда она подъехала к бортику, взгляд отца казался мягким, но о чем он думал, сказать было трудно.
Он коснулся ее лица:
— Ты такая красивая.
Ей все время это говорили — как ей повезло, что она красавица.
— Этого недостаточно, папа.
— Знаю. А теперь скажи, кто выбирал тебе музыку? — спросил он.
— Тренеры.
— А что насчет «аристократического» вида, который тебе полагается иметь?
— По-моему, это из-за того, что я не могу прыгать.
Он улыбнулся:
— Это и означает «аристократичность»? Отсутствие способности к прыжкам?
— Они говорят об элегантности, сдержанности, безмятежности и тому подобном.
— Что ж, милая, готов побиться об заклад, что эти люди не знакомы с аристократами, что дает нам преимущество, потому что мы с тобой знакомы.
— Да? — Она озадаченно посмотрела на него. — А, ты говоришь о маме?
Мамин дедушка был графом, и когда мама Эми писала письма своей матери, то адресовала их «леди Фебе Кук». Эми толком не знала, что это значит — мама, казалось, никогда не считала это важным, — но звучало это и вправду аристократично.
— Ну и как, ты считаешь, что тебе надо попробовать кататься в стиле твоей матери? — спросил отец.
Смех Эми был слабым, слабым и неуверенным, но все же это был смех.
— Нет.
Матери других фигуристок приезжали на сверкающих чистых автомобилях и тщательно одевались, даже когда приходили посмотреть самую раннюю тренировку, они были накрашены, а их блузки аккуратно отглажены. Мать Эми водила потрепанный фургончик. Ее драгоценности перешли к ней по наследству — своеобразные изделия в стиле ар-деко, которые она носила, не слишком задумываясь, подходят ли они к ее одежде. Эми и представить себе не могла, что можно кататься в мамином стиле.
— Поэтому давай забудем об этом «аристократическом» виде, — сказал отец. — Может, твоя мать и аристократка, но ты обычная американская девчонка, в жилах которой течет красная кровь. А теперь позволь мне посмотреть на других девочек, чтобы я понял, что ищу.
Эми надела на коньки чехлы и села рядом с отцом на дешевых местах. Весь следующий час они наблюдали за ее подружками. Некоторые из их программ она знала почти так же хорошо, как свою, и подсказывала отцу, на что обращать внимание.
— А сейчас смотри, как высоко она прыгнет… Видишь, какое у нее плотное вращение… как чисто она приземлилась.
— Эми, пожалуйста, — попросил он, — перестань говорить о прыжках. Я устал о них слушать, — Но прыжки — это все, папа. Остальное не в счет.
Он сделал ей знак, чтобы она сидела тихо.
Эми не могла припомнить, когда они в последний раз сидели вот так, вдвоем. Воскресными вечерами их семья часто смотрела слайды, и если Феба или Йен хотели заняться проектором, папа сажал ее на колени, потому что она была самой маленькой, единственной, которая помещалась на коленях. Но если Фебе или Йену требовалась помощь с проектором, он ссаживал ее с колен и шел помогать старшим детям.
То, что он видел на льду, ему не нравилось, Эми сразу это поняла. Его губы были плотно сжаты, а голова откинута назад. Он и раньше бывал таким — когда в детстве она пыталась произнести по буквам первые слова или прочитать что-то вслух. Он смотрел на маму, а мама предостерегающе поднимала руку. Это Эми, казалось, говорила рука, мы ничего не можем с этим поделать. Она не такая, как остальные.
Когда занятия окончились, он минуту посидел тихо, глядя на свои руки и плотно сжав губы. Затем заговорил:
— Почему ты хочешь бросить?
Эми моментально поняла, что это проверка. Отец ждет от нее правильного ответа, но она понятия не имела, что это за ответ.
— Потому что я недостаточно способная…
Он покачал головой:
— Мы не знаем, на что ты способна. Все эти девочки абсолютно одинаковые — они как маленькие роботы. У твоего тренера очень строгий контроль. Ты понимаешь, что я хочу этим сказать?
Как будто да.
— Но, папа, она же тренер. Мы должны делать то, что она говорит.
— Нет, не должны. Вы должны слушать то, что она говорит. Тебе следует примерить это к себе, попытаться сделать как можно лучше, но если для тебя это не подходит, ты не должна это делать. — Он обнял ее за плечи. — Ты знаешь, что маме на самом деле не нравится твое катание? И как ты думаешь — почему?
Эми посмотрела на свои руки. Конечно, она знала. Она не была ни Фебой, ни Йеном, она не была умной, как Феба или Йен. Только это имеет значение для ее родителей — ум, а не умение кататься на коньках. Но папа этого не скажет. Это так, но никто этого не скажет.
— Ей больше нравится балет, — уклонилась от ответа Эми.
— Какая-то доля правды в этом есть, — признал он, — но гораздо важнее то, что, наблюдая за твоим катанием, она не видит тебя. — Его голос звучал мягко. — Кажется, что на льду выступает кто-то другой. И я думаю, что она, как обычно, права. Я не знаю о фигурном катании столько, сколько мне, возможно, следовало бы, но кое-что о выступлениях я знаю.
Эми безучастно взглянула на него. Ах да, он же преподаватель музыки. Под выступлениями он подразумевает концерты.
— Великих музыкантов отличает от хороших не техника, у них у всех она есть. Великие музыканты любят каждую ноту, которую они играют, они становятся частью музыки. А в твоем катании так не происходит. Близка к этому девочка в голубом. Когда она катается, я почти чувствую ее личность, какая она.
Девочка в голубом была двукратной чемпионкой Национального чемпионата юниоров.
— А ты видел, сколько у нее в программе тройных прыжков?
На лице отца отразилось нетерпение.
— Нет, не видел. Эми, ты просто одержима этими прыжками и ни о чем другом не можешь думать. Главное значение для тебя имеет то, что получается хуже всего. Давай сосредоточимся на том, что тебе удается. Так какая музыка тебе нравится?
Еще одно испытание — ее любимая музыка. Эми была не готова к такому вопросу. Она знала, что надо назвать кого-нибудь из классиков, Листа или Брамса или кого-нибудь вроде них. Он бы это одобрил, но она не могла придумать ничего подходящего.
Эми выпалила название песни, в тот момент звучавшей по радио. И тут же возненавидела себя. Как она могла сказать такую глупость? Теперь отец решит, что она тупица.
Хотя он уже и так это понял.
Но выражение его лица не изменилось, голос прозвучал ровно:
— Отлично! Давай раздобудем эту запись.
— Для программы? Но там же слова. Мы не можем брать музыку со словами!
— Тогда мы ее перепишем.
Он остался на три дня, и впервые за два с половиной года, что Эми прожила здесь, она почувствовала, как внимательны к ней стали ее тренер и хореограф.
Отец взял напрокат пару коньков и вышел на лед.
— Я не знала, что ты умеешь кататься, папа, — удивилась Эми.
— По местным стандартам, конечно, нет, — ответил он. — Но в детстве я все время играл в хоккей. После того как на ферме замерзали пруды, мы только этим и занимались.
— Я не знала.
— Да? — Он покачал головой. — Поэтому-то я и получил стипендию Родса — я играл в хоккей, приходилось быть не только умным, но и спортивным. Если бы я не катался на коньках, то не поехал бы в Оксфорд и не встретил бы твою мать, и где бы тогда была ты?
Эми пожала плечами. Странно — она не знала, что он умеет стоять на коньках, а ведь в фигурном катании была вся ее жизнь.
Но хоккей на льду не шел н в какое сравнение с соревнованиями фигуристов, поэтому поначалу она сопротивлялась его предложениям. Он все никак не хотел понимать, насколько важны прыжки.
— Но, папа, — повторяла она, — судьи смотрят на прыжки!
Во всех остальных семьях про прыжки знали. Это начинало сводить ее с ума. Родные других фигуристов приходили смотреть соревнования, некоторые матери посещали каждую тренировку. Она понимала, что ее семья не такая, что они не похожи на остальных, но папе не нужно было вести себя так, будто он знает, о чем говорит. Он же не знал.
Должно быть, отец почувствовал ее настроение. Он остановился, взял ее руки в свои и притянул поближе.
— Я знаю, что ты со мной не согласна, но что тебе стоит ненадолго сделать вид? Как только я уеду, можешь сразу же вернуться к привычному катанию.
Она чувствовала прикосновения твида его пиджака к своим рукам. В этом твиде переплетались синий и зеленый цвета, а декоративные заплатки на локтях были светло-коричневые. Для мужчины руки у него были изящные, и от них шло тепло.
Эми вспомнила, как он занимался с Йеном математикой. Это было в последний год ее жизни дома. Йен, который, казалось, был способен выучить иностранный язык быстрее, чем она читала по-английски, с математикой не ладил.
— Ничего, справимся, — смеялся их отец, и вечер за вечером они сидели в заваленной книгами гостиной, кряхтя и корча гримасы. Но высший балл Йен получил.
И вот теперь ее папа, который стоял на коньках только в детстве, был рядом и помогал ей.
Эми захотелось поверить ему. Не надо раздражаться, ведь он специально приехал сюда, но что он знает про ее спорт? Она глянула через плечо на своего тренера.
Это было ошибкой, она поняла это в ту же секунду. Она давала ему понять, что мнение тренера значит для нее больше, чем его.
Что ж, может, и так.
Тренер неожиданно поддержала ее отца.
— Представь, что ты профессионалка, выступаешь в ледовом шоу, — предложила она. — В ледовом шоу не надо волноваться из-за судей.
Никто и никогда еще не говорил с Эми о профессиональной карьере. Лучшие девушки уже получали цветы от ледовых шоу и агентств, но не Эми.
— Ты можешь это представить? — Голос отца звучал мягко.
— Да.
Самый важный элемент программы — она сама, сказал он. Ни музыка, ни костюм, ни даже прыжки, только она. Он хотел искренности, полной искренности.
— Тебе нравится это движение? Ты не сможешь его выполнить, если оно тебе не нравится. Никто в тебя не поверит, если ты сама в себя не поверишь. — Он говорил о чувствах и о том, что надо передать зрителям свои эмоции. — Заставь их почувствовать это!
Но прежде всего она должна быть самой собой.
— Возможно, все было бы проще и лучше, если бы у тебя были способности к прыжкам, но этого у тебя нет. И если ты будешь притворяться, все равно ничего не выйдет.
Благодаря отцу она поняла, что та мелодия понравилась ей, потому что была бодрой, полной энергии. В первый же вечер он нашел пианино и принялся наигрывать еще необработанное попурри из трех средневековых немецких народных песен. Эми они безумно нравились. Хэл играл их снова и снова, пробуя разнообразные способы аранжировки. Эми слушала не отрываясь.
— У тебя великолепный слух, — сказал он через час, покачав головой. — Не знаю, почему я не замечал этого раньше? Я думал, что из всех вас слух есть только у Йена.
Всю жизнь она слышала, что у Йена такие способности к языкам, потому что он обладает почти гениальной способностью запоминать и воспроизводить звуки. Странно и удивительно было слышать, что ее слух сравнивают с его.
Они записали немецкие песни, а на следующее утро соединили все наработанное накануне с новой музыкой. Затем Хэл соединил музыку и прыжки — чтобы они стали осмысленными. И Эми поняла, что она всегда ненавидела в прыжках — то, что они никогда не имели отношения к музыкальному сопровождению. Но теперь музыка, казалось, сама поднимала и вращала ее.
— Каким образом происходит прыжок? — спросил отец. — Что заставляет тебя вращаться? Как это делается с точки зрения техники?
Техники? Эми ничего об этом не знала. В этом хорошо разбирался Йен, а не она.
Отец поговорил с тренерами, и они дали ему почитать специальные статьи.
— Последние исследования в области прыжков, — сообщил он потом Эми, — показали, что важна сила торса, и тут мы можем поправить дело.
И Эми стала работать со штангой.
Она это ненавидела. Как же она это ненавидела! Катание на коньках имело отношение к скорости, красоте и чувствам, к тому, как грациозно поднять руку и вытянуть ногу и как ощущать красоту линии. Работа со штангой была тяжелой и нудной, и она с трудом выполняла ее.
Обойтись без этого было невозможно, но удовлетворения это приносило мало. Эми не могла нарастить слишком большую мускулатуру, поэтому ей нужно было стремиться к поднятию как можно большего веса. Вместо этого она без конца повторяла одни и те же движения. И не важно, под какую музыку она это делала или кто оказывался в это время в комнате, чтобы поболтать. Она не переставала ненавидеть штангу, а до этого в тренировках для нее не было ничего неприятного.
Но она с этим справилась.
Она так и не добилась таких уверенных прыжков, как у некоторых девушек, — и никогда не добьется, — но они стали лучше, а над своими приземлениями она работала до тех пор, пока не стала опускаться на лед как пушинка. И хотя сами по себе ее прыжки были медленны и невысоки, это не казалось плохо, потому что она была похожа на перышко, взлетая легко и без усилия.
Оказалось, что чем больше отец беседует с ее тренерами и другим персоналом тренировочного центра, тем больше они проигрывают в его мнении. Он спросил у нее, выступления каких двух юниоров нравятся ей больше всего.
— Не имеет значения, кто из них побеждает, сейчас это не важно. Просто скажи мне, от кого ты не можешь глаз оторвать.
Она помолчала. Трудно сказать. На соревнованиях ты думаешь о том, кто может победить.
— Есть два парня — Генри Кэррол и Томми Сарджент, я очень люблю смотреть их выступления. Генри неподражаем на льду, у него очень мощное катание, а Томми, он маленький и всегда такой забавный. Он меня смешит, даже когда катается.
Отцу, похоже, понравились ее слова.
— Тогда давай посмотрим, кто их тренирует.
— Но, папа, они же никогда не побеждают.
— А по-моему, это говорит в их пользу. На соревнованиях юниоров побеждают маленькие роботы.
Генри и Томми тренировались в Колорадо, не в большом комплексе в Колорадо-Спрингс, а на маленьком катке в Денвере, где с ними работал мужчина по имени Оливер Янг. Финансовые трудности вынудили Оливера оставить любительский спорт, прежде чем он сделал себе имя. Несколько лет он выступал в ледовом шоу, а теперь занялся тренерской работой. Его в первую очередь интересовали фигуристы мальчики, Эми стала бы единственной девочкой в этой возрастной группе.
— Тебя это волнует? — спросил ее отец.
— Нет.
В Делавэре она так и не сблизилась ни с кем из девочек, даже с теми, с кем жила в одном доме. Царивший на катке дух соперничества дружбе не способствовал.
Осенью она переехала в Колорадо. Оливер нашел общий язык с ее отцом. Его философия гласила: да, следует овладеть всеми основами, да, надо работать со штангой, но потом надо вырабатывать свой стиль. И к следующей зиме, когда Эми было уже пятнадцать, она выиграла соревнования юниоров с помощью программы, наполненной ошеломляющей работой ног. За один год она поднялась с семнадцатого на первое место!
Девушки из ее прежнего клуба были неприятно удивлены. Они думали, что Эми уехала из Делавэра, поскольку была недостаточно способна. Тогда почему она победила? Катались они лучше, не уставали повторять они себе, и это было правдой. Но эти фигуристки были не лучшими исполнительницами, и тут они ничего не могли поделать. Музыкальность Эми, а она, казалось, слышала в музыке больше, чем кто-либо другой, и ее способность подать себя, заставить людей почувствовать то, что чувствует она, — оба эти таланта были просто даны ей от Бога, а Оливер Янг их разглядел и развил.
Эми продолжала работать со штангой. День за днем. И это нравилось ей ничуть не больше, чем раньше, не приносило никакого удовлетворения. Ее семья по-прежнему заставляла ее на несколько недель каждое лето приезжать в Миннесоту, и она привозила с собой пустые мешки, чтобы, наполнив их песком, не прерывать свои опостылевшие упражнения.
В своих первых взрослых соревнованиях она стала девятой. Руководство Ассоциации фигурного катания Соединенных Штатов заметило Эми и организовало ее участие в небольших международных соревнованиях в Вене. Такие приглашения обычно предназначались семи-восьми первым фигуристкам, и матери девушек, опередивших Эми на национальных соревнованиях, были вне себя. С чего это вдруг мисс Эми Ледженд стала любимицей Ассоциации? Не Эми, а их дочери заслуживали поддержки этой организации!
Но эти девушки были маленькими роботами, а на этом уровне одной техники было уже недостаточно.
Уверенность Эми в себе возросла. На следующий год она стала шестой, а затем третьей. Теперь уже ей слали цветы ледовые шоу, агенты и компании по менеджменту, а Ассоциация фигурного катания была полна решимости дать ей возможность расширить свой международный опыт. Она блистала на льду, катаясь с подкупающей теплотой, и в тот год, когда ей исполнилось девятнадцать лет, завоевала первое место в Национальном чемпионате. Это было в год Олимпиады, и Ассоциация включила ее в олимпийскую команду.
Девятнадцать лет — это был хороший возраст. Женское одиночное катание еще не пошло по пути гимнастики, спорта, . где доминировали хрупкие школьницы, жесткое расписание тренировок которых задерживало их физическое развитие. Они были великолепными спортсменками, но не могли стать кумирами публики — ими интересовались только другие школьницы.
Однако широкие зрительские массы вполне могли ассоциировать себя с молодыми двадцатилетними женщинами. Людям нравилось читать про Эми в предшествовавшие Олимпиаде недели. Она была такая красивая, так прелестно одевалась! Немного застенчивая девушка, которая смотрит на мир из-под своей челки — совсем как принцесса Уэльская. Средства массовой информации были высокого мнения о ее отце, преподавателе музыки, и рассказывали о том, как музыкальные светила Липтон-колледжа, что в Липтоне, штат Айова, играли и записывали для Эми всю ее музыку. Были сфотографированы внушительные фамильные особняки ее матери в Англии и Ирландии, хотя некоторые из них она и в глаза не видела.
Но были и те, кто стремился отыскать какой-то изъян. Люди, которые прежде не обращали на фигурное катание: никакого внимания, внезапно стали экспертами, заявляя, что работой ног Олимпиаду не выиграешь. «Она может быть самой зрелищной фигуристкой, — возглашали по сетевому телевидению доки в фигурном катании, — но ее прыжки не отвечают международным стандартам».
— Мне кажется, что американских зрителей ожидает большое разочарование, — объявил бывший чемпион в парном катании. — Эми Ледженд не выиграет Олимпийские игры. Она не в состоянии это сделать.
Он ошибся.


Лидеры женского катания обычно не присутствовали на церемонии открытия Олимпиады. Их соревнования шли одними из последних, поэтому фигуристки, приезжавшие с самого начала, получали лишнюю неделю, которую им приходилось проводить в переполненных спальнях, питаясь казенной едой и довольствуясь неудобным ледовым временем. Но Эми смотрела церемонии открытия с семи лет. И не собиралась пропускать эту, независимо от того, как это может отразиться на расписании ее тренировок.
— Пусть едет, — сказали тренерам ее новые советники в агентстве спортивного менеджмента. — У нее будет время завоевать симпатии репортеров.
Родители Эми принимали участие в подборе ее группы менеджмента.
— Никто на свете, — сказал ее отец, — не разбирается в людях так, как твоя мать. Всех этих людей она не выносит. Если мы найдем кого-то, кого она сможет вынести в течение двадцати минут, ты получишь человека, которому сможешь доверять всю жизнь.
Эти новые советники внушали ей, что медали недостаточно.
— Американские зрители должны тебя полюбить, — сказали они.
— И каким же образом я заставлю их это сделать? — рассмеялась она.
— Если будешь самой собой.
Самой собой! Ей единственной из всех сказали такие слова. Остальные девушки — лидеры в любительском спорте были «в образе», именно эти слова они постоянно слышали: быть «в образе». Андреа должна была быть вздорной, Джил-Энн — милой. Это слишком давило на них, они все время должны были быть милыми или вздорными.
Никто никогда не говорил Эми про «образ», и сначала она решила, что ее просто считают безнадежной, настолько никчемной, что даже нечего пытаться что-то из нее слепить.
Но ее партнер по тренировкам, Томми, маленький, мудрый и остроумный, так не считал. С ним тоже никто не говорил про «образ».
— Мы с тобой настоящие фигуристы, Эми, ты и я. Даже у Генри, — технически Генри катался лучше, чем они, он вообще катался лучше всех на планете, — этого нет. А у нас есть.
Генри и Томми подписали контракт с одним агентством. Генри должен был выиграть золотую медаль, а Томми знал, что ему повезет, если он станет третьим.
— Ты наверстаешь свое как профессионал, — не уставали повторять ему агенты и менеджеры. — Не волнуйся!
Они все втроем поехали на открытие Олимпийских игр, и Эми чудесно провела время в эту первую неделю, пока у них не было соревнований. Она никогда не играла в командные виды спорта и неожиданно открыла для себя, что ей нравится быть в команде. Она ходила на все лыжные соревнования, на какие могла. Большеглазая и очень мило смотревшаяся в красно-бело-синей форме своей команды, она болела за всех остальных американских фигуристов. Она безумно влюбилась в одного из американских хоккеистов, но, к счастью для него, ведь ему необходимо было сосредоточиться на игре, так и не решилась сказать об этом.
После короткой программы она шла третьей. На этом этапе они с Оливером надеялись на второе место, но с ее прыжками было неудивительно, что этого не случилось.
И вот в тот день, между короткой и произвольной программами, Олимпийские игры перестали быть развлечением. В тот вечер Томми и Генри катались в финале мужских соревнований, но Эми не могла думать ни о чем другом, кроме своей судьбы, — насколько велик был разрыв между ней и двумя другими девушками и насколько внушительны были их прыжки. А затем ее одолела еще худшая мысль — как мало десятых балла отделяют ее от фигуристки, занимающей сейчас четвертое место. Сообщество фигуристов, может, и не ожидает от нее медали, но этого ждут американские зрители. Они верят в сказки. Она была красивой, следовательно, она выиграет золотую недаль.
Ничего не выйдем! Нет ни волшебства, ни гарантий. Только я и мои коньки.
Генри победил. Теперь все те, кто говорил, что Эми не сможет выиграть, вспоминали Игры 1976 года, когда Дороти Хэмилл и Джон Карри, два фигуриста, тренировавшиеся у одного тренера, завоевали золото в женском и мужском одиночном катании. Эми и Генри могли повторить тот успех. И Оливер станет Карло Фасси своего поколения.
Это было уже слишком.
И она упала. На самом легком тройном прыжке, старом добром «тулупе». Лишнее вращение, отклонение в воздухе, борьба за приземление… Не сумев совладать с ним, она оказалась на льду. Ее золотой шанс был упущен.
Значит, все кончено. Все эти годы работы со штангой прошли впустую. Теперь все было бессмысленно.
Она поднялась на ноги и подстроилась под музыку. Она не станет думать о штанге. Точно так же, как в течение двенадцати лет она смотрела церемонии открытия, она смотрела и на соревнующихся и уже давно вывела для себя самой главный закон: если я упаду во время важных соревнований, я не обращу на это внимания, Я могу оставить любительский спорт, но я могу начать выступать. Пускай судьи меня ненавидят, но я заставлю публику полюбить себя. Я буду кататься для них.
Она развела руки стремительным, почти победным жестом, словно обнимая и объединяя зрителей. Сейчас я здесь ради вас! Для тех, кто сидит у бортика со своими счетно-вычислительными машинками, это уже не имеет никакого значения. Они сбросили меня со счетов. А вы — нет. Вы меня полюбите… полюбите… полюбите…
И они полюбили ее.
Когда Эми упала, маленькая китаянка, занимавшая второе место, испустила вздох облегчения. Она отвернулась от мониторов, зная, что насчет Эми ей больше нечего волноваться. Она должна была выступать следующей, поэтому стояла у выхода на лед, снимая с коньков чехлы, когда засветились оценки Эми. Она не видела ее выступления и была просто сражена этими цифрами. Эми упала — так как же она могла получить такие оценки?
И потому эта фигуристка, сбитая с толку и напряженная, тоже упала. Но все же попыталась продолжить соревнование. Она могла состязаться, но не умела выступать. И теперь Эми оказалась на втором месте.
Немецкая фигуристка, пришедшая к этому вечеру первой, каталась последней, и она прекрасно поняла, что ей надо сделать — откатать чисто. Не надо добавлять никаких прыжков, не надо рисковать. Нужно всего лишь не упасть.
Так она и выступила — как человек, полный решимости не упасть. Она и не упала. Но ее катание было тяжеловесным и безжизненным, и ее оценки за артистичность оказались низкими.
Судьи старались быть справедливыми, но им нужно было думать и о том, что хорошо для спорта. И после ее бесстрашного выступления в этот вечер ни у кого не осталось сомнений, что восхитительная маленькая Эми Ледженд, хоть и не умеющая прыгать, очень хороша для спорта.
Эми победила потому, что сделала ошибку и простила себя за сделанную ошибку.


После того как ей повесили на шею золотую медаль и сыграли государственный гимн, она сделала все приятные вещи, которые полагается делать олимпийским медалистам. На заключительной церемонии она несла флаг. Сидела рядом с Микки-Маусом на платформе во время парада в Диснейленде. Тепло улыбающийся, похожий на доброго дедушку, дворецкий открыл перед ней дверь в Белый дом, а когда олимпийцы собрались в Восточной комнате, чтобы сфотографироваться, пресс-служба постаралась, чтобы именно Эми стояла рядом с президентом.
Она записала несколько рекламных роликов, совершила турне вместе с другими фигуристами-олимпийцами, позировала для плакатов, выступила на телевидении, вновь отправилась в турне. Дизайнеры начали дарить ей образцы своей одежды. И казалось, все ее любили.
Но Эми все равно нужно было работать со штангой.
Гвен и Хэл просидели в ресторане до четырех часов. Вечером она написала ему приличествующую случаю записку, в которой благодарила за ленч и приглашала на ужин к себе домой. Хэл позвонил через пять минут после получения записки. Он с удовольствием снова с ней встретится, с нетерпением ждет назначенного часа. Не может дождаться. Они поужинали вместе, затем вместе сходили в театр, а за этим последовала дневная автомобильная прогулка по зимним пригородам и ежевечерние телефонные звонки.
Никто из них не мог поверить в происходящее. Они не ожидали ничего подобного.
Хэл был ученым. Он собирал различные сведения, записывал все варианты той или иной строки песни. Но впервые в жизни он, казалось, немедленно узнал все, что ему было нужно. С того самого момента, когда он увидел эту спокойную, элегантную женщину, не дававшую людям запнуться за провод удлинителя, он понял все.
Они выросли в удивительно похожих домах — Гвен в Мэриленде, Хэл в Висконсине. Их родители были воспитаны на ценностях вполне устойчивого среднего класса. Они охотно признали, что, повстречайся они подростками, они друг другу не приглянулись бы. В юности оба жаждали приключений, оба хотели создать семью с непохожим на них человеком. Гвен выбрала Джона и скитальческую жизнь семьи военного, тогда как Хэл женился на Элеоноре — аристократичной, земной, чуждой условностям. Но несмотря на эти долгие, благополучные браки, и того и другого привлекали их сходство, беззаботность и покой.
Гвен знала, что хотя Хэл не был тем человеком, с которым она бы предпочла начать свою жизнь, он вполне мог быть тем, с кем она хотела бы ее закончить.




Следующая страница

Ваши комментарии
к роману Конец лета - Зейдель Кэтлин



Не понимаю, почему этот умный, глубокий, красивый роман имеет такой низкий рейтинг. И ни одного комментария. Было очень грустно читать о каких-то обыденных вещах, "конец лета" - какое отличное название. Эта история кажется хорошо продуманной, даже выстраданной, размеренной. К ней хочется возвращаться, в ней хочется быть, переживать ее. Спасибо, Кейтлин, что подарила нам такой роман.
Конец лета - Зейдель КэтлинДинара
26.11.2014, 17.26





Полностью согласна с Динарой
Конец лета - Зейдель КэтлинИрина
27.11.2014, 18.42








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100