Читать онлайн Куртизанки, автора - Цайдлер Пауль, Раздел - Глава VII в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Куртизанки - Цайдлер Пауль бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.2 (Голосов: 5)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Куртизанки - Цайдлер Пауль - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Куртизанки - Цайдлер Пауль - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Цайдлер Пауль

Куртизанки

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава VII
ЖАННА БЕКЮ, ГРАФИНЯ ДЮ БАРРИ
(1743—1793)

2 октября 1762 г. парижский полицейский инспектор Сартин заносит в свой дневник, что граф дю Барри тайно забрал у некоей владелицы магазина модной одежды на рю Монмартр какую-то мадемуазель Трико, чтобы «соответствующим образом одеть ее и направить в хорошее воспитательное заведение, где из нее сделают будущую куртизанку, которую он потом, несомненно, сможет предложить какому-нибудь знатному господину, как он это уже делал с предыдущими».
Этот граф из окрестностей Тулузы, промотав свое состояние и свою молодость на родине, прибыл в Париж, чтобы попытать счастья здесь. Сначала он хотел стать дипломатом. Однако когда из этого ничего не вышло, он обратился к достаточно перспективной практической деятельности, а именно стал заниматься поставками для армии и заработал достаточно денег, чтобы опять иметь возможность удовлетворять свои низменные потребности. Наряду с этим, как отмечает Сартин, он стал поставщиком хорошеньких женщин богатым мужчинам. В одном игорном салоне на рю Бурбон, который держала некая мадам Дюкенуа, он познакомился с красивой девушкой, у которой было достаточно богатое прошлое и которая так ему понравилась, что он тотчас предложил ей место в своем гареме и обставил ее жилище с особой роскошью. Это он обычно делал только для избранных красавиц.
Это была родившаяся 19 августа 1743 г. в Вокулере внебрачная дочь некоей Анны Бекю, по прозвищу Кантина, которая после смерти своего любовника в Париже стала искать покровительства знакомого ей ранее богатого армейского интенданта Дюмонсо. Она стала его любовницей, и позже Дюмонсо отдал на воспитание маленькую Жанну другой своей любовнице Фредерике. Однако последняя учуяла в быстро расцветающей малышке будущую соперницу, и таким образом Жанна, опять-таки при посредничестве Дюмонсо, попала в монастырь Сент-Ор, куда за небольшую плату в 200 ливров принимали всех девушек, которые, происходя из приличных семей, подвергались опасности вступить на неправедный путь. Естественно, что малышке, познавшей у Фредерики другую жизнь, совершенно не понравились условия монастырской, с ее неумолимо строгими правилами, умерщвлением плоти, религиозным обучением и бесконечными заповедями, и она вернулась к Фредерике. Та, желая отделаться сразу и от матери, и от дочери, высказала Дюмонсо подозрение, что обе состоят в более чем странных отношениях с неким францисканцем Гамаром, и интендант тотчас выгнал обеих...
Жанна, которой было уже 15 лет, стала уличной торговкой и в этом качестве сделала свои первые шаги на любовном поприще. Некий граф Жанлис через несколько лет был немало озадачен, когда в очаровательной женщине, которой он был представлен в Версале, узнал маленькую уличную торговку, которую как-то слуга привел ему, чтобы часок поразвлечься...
Затем при посредничестве своего опекуна Гамара Жанна устроилась на службу в замке вдовы одного королевского откупщика, где она имела несчастье понравиться не только старой даме, но и ее юному сыну, так что начавшейся было идиллии скоро пришел конец. Ей пришлось вернуться в Париж, где она стала модисткой в ателье некоего господина Лабиля на рю Сент-Оноре. Естественно, что при ее красоте и молодости у нее завелось много поклонников. И даже очень известная в свое время сводня зачислила ее в самые перспективные протеже...
Затем ее мать, вышедшая к этому времени замуж за некоего господина Рансона, познакомила ее с Дюкенуа, где ее и нашел дю Барри, сделавший девушку одной из своих любовниц. И именно благодаря его влиянию из гризетки и модистки получилась «светская» дама. Эта прекрасная школа наилучшим образом отшлифовала ее, так что теперь она получила доступ в салоны, где проводили время ее более опытные коллеги.
Дю Барри был достаточно умен, чтобы понять, что в лице Жанны он владеет настоящим сокровищем, и он решил, как он это обычно делал, пустить его в оборот.
И что ему пришла в голову смелая мысль предложить девушку самому королю, не так уж удивительно. Говорят, он уже однажды во времена господства Помпадур хотел предложить в качестве любовницы дочь одного страсбургского водоноса. А когда верный камердинер короля Лебель обронил что-то насчет сифилиса, король тотчас отказался от красотки Доротеи.
На этот раз дю Барри открыто объявил фавориту короля Ришелье, что Жанна предназначается именно Его Величеству и что он именно тот человек, который готов отнести ее прямо в кровать короля, если для этого не найдется никого другого. Через некоторое время Ришелье ответил, что граф должен обратиться к Лебелю, может быть, малышка на денек и заинтересует короля... На этот раз Лебель с интересом выслушал дю Барри. Во время ужина у него на квартире Жанна, разгоряченная шампанским, вела себя совершенно раскрепощенно, в то время как король сначала тайно наблюдал за ней, затем приказал привести ее к себе и, после того как она отдалась и показала, на что способна, так влюбился в нее, что Лебель тотчас получил приказ найти ей подходящую партию для замужества и устроить все ее дела.
Подходящий супруг был скоро найден в лице брата графа дю Барри, было также облагорожено происхождение Жанны, и в качестве благородного отца был назван Жан-Жак Гомар де Вобернье. Был составлен брачный контракт, в котором находилась примечательная статья: по обоюдному согласию будущая супруга должна была самостоятельно заботиться обо всех без исключения хозяйственных делах, о собственном обеспечении, оплате жилья, найме слуг, снабжении провиантом, посуде, каретах, лошадях и т.д., а также о будущем супруге и их будущих детях, по воспитанию которых она должна была нести все расходы.
Через месяц после заключения брачного контракта была отпразднована свадьба, и сразу после этого супруг вернулся к себе в Тулузу. А новоиспеченная графиня дю Барри поселилась во дворце. Ее апартаменты в Версале находились в непосредственной близости от королевских, так что Людовик мог незаметно проникать к ней в любое время.
Жанна тотчас обнаружила склонность к драгоценностям и предметам роскоши и быстро устроила у себя в комнатах настоящий склад различных ценностей: произведений искусства из мрамора, бронзы, фарфора.
Только через девять месяцев после своего замужества, преодолев разного рода интриги, смогла она в апреле 1769 г. добиться своего представления при дворе. Ее красота в сочетании с ослепительным туалетом и подаренными ей Людовиком бриллиантами ценой в 100 000 франков произвели всеобщую сенсацию. При пепельно-сером цвете волос у нее были темные брови и темные, загибающиеся почти до бровей ресницы, оттеняющие голубые, почти всегда подернутые дымкой глаза, совершенно прямой нос над изгибом чувственного рта, цвет лица, напоминающий «лепесток розы в молоке», длинная и полная шея и круглые низкие плечи.
Понятно, что у новой фаворитки, о богатом прошлом которой всем было хорошо известно, тотчас нашлось немало сильных противников. Во-первых, это был всемогущий министр Шуазель, который вначале заблуждался насчет истинной привязанности короля к Жанне и принимал ее за одну из тех моментально исчезающих, с которыми король встречался в «Оленьем парке», и поэтому почти не обратил на нее внимания. Затем красавица Жанна почувствовала ясное противостояние всего придворного общества и прежде всего дам, что было, естественно, весьма неприятно. Со старой графиней де Беарн, которую вытащили на свет божий из какого-то темного угла, чтобы она представила Жанну двору, у нее не могло быть ничего общего. Надо было видеть благородных дам, продававшихся за деньги и титулы, пышущих неподдельной ненавистью к этой «наглой выскочке». Ее, видите ли, «подобрали под забором и специально для нее собирают двор». И если сначала над ней издевались, иногда даже достаточно явно – как, например, в том случае, когда, проиграв в карты, она воскликнула: «Я прогорела!», а кто-то из дам, намекая на ее мать, которая была какое-то время кухаркой, ответил: «Ну, конечно, мадам, вам можно верить, ведь вы наверняка в этом разбираетесь!» – то позже стали отмечать, что, благодаря ее сдержанности, тактичности, скромности и холодному тону, она вполне достойна занимаемого ею места, и постепенно отчуждение двора сошло на нет, тем более что привязанность короля к ней нисколько не уменьшилась...
Теперь и Шуазель хотел подружиться с Жанной, однако с сожалением должен был констатировать, что опоздал: его противники уже успели перетянуть новую фаворитку на свою сторону. И вскоре Жанну стали окружать настоящие друзья, придворные, верные слуги, и даже придворный шут, герцог де Трем, зачастил к ней.
С изъявлениями преданности не заставили себя ждать и литераторы. Так, например, Шевалье де ла Морльер посвятил ей свою книгу о фатализме...
Когда король в июле 1769 г. отправился в военный лагерь в Компьене, Жанна поехала вместе с ним в его свите в запряженной шестеркой карете. И точно так же, как для Людовика, на всех почтовых станциях для нее были подготовлены сменные лошади.
Вместе с королем она принимала парад войск, стала настоящей королевой лагеря, и командир полка полковник Бос приветствовал ее точно так же, как членов королевской семьи, за что Шуазель потребовал у него объяснений. За это король сделал министру замечание, этим дело и закончилось. Точно так же, как в Компьене, Жанну чествовали в Шантайи, куда она в следующем месяце сопровождала Людовика, и все тот же Парис, который на выставке в Лувре увидел два ее портрета кисти известного портретиста Друэ, мог только констатировать, что у нее другой тип красоты, чем у Помпадур, однако прелести в ней нисколько не меньше, чем у прежней великой куртизанки короля...
Жанна начала также привлекать внимание иностранцев. Когда англичанин Уолпол, который оставил нам такие интересные мемуары, прибыл в Версаль, в первую очередь стал искать встречи с новой фавориткой. Он даже не смог посмотреть в Париже ее портреты, потому что перед ними постоянно толпился народ. Здесь он нашел ее в сопровождении неразлучной безобразной, но очень умной свояченицы «Шон» (Фаншон) в капелле у подножия алтаря. Она была без грима и в весьма скромном туалете. Она вообще предпочитала кокетливые неглиже пышным официальным туалетам. В основном носила платья из мягких струящихся тканей и достаточно легкомысленного покроя, и к праздничному столу являлась в простых нарядах по сравнению с другими дамами в глубоко декольтированных туалетах. Жанна носила также придуманную ею самой довольно легкомысленную прическу, вскоре ставшую повсеместно известной как «шиньон а ля дю Барри».
Шуазель, который теперь прямо говорил, что «бабенка вызывает у него прямо-таки ненависть», чувствовал, что его до сих пор абсолютно прочное положение становится все более шатким, и он теперь очень жалел, что вначале препятствовал сближению короля с новой фавориткой...
Тогда Шуазель понадеялся, что сможет решить свои проблемы с помощью жены дофина Марии-Антуанетты, и попытался вынудить Жанну на некоторое время покинуть Версаль. Однако ее верные друзья Ришелье и Эгийон предупредили ее о кознях Шуазеля, так как они хотели заменить его. И графиня сумела настроить короля против жены дофина, так что Шуазель должен был оставить и эту последнюю надежду. Вообще-то Жанну политика интересовала меньше всего, и против Шуазеля она ничего не имела. Однако противники министра так обработали ее, что она стала видеть в нем своего злейшего врага, который во что бы то ни стало хочет ее устранить. Прежде всего Эгийон сумел так вкрасться к ней в доверие, что вскоре даже пошли слухи, будто он делит с королем ее благосклонность...
После того как она вмешалась в его пользу в один судебный процесс, где Эгийон подозревался в растрате общественных денег, он отблагодарил ее роскошным подарком – великолепно отделанной каретой. На ней можно было увидеть новые фамильные цвета Жанны и ее девиз: «Нападает первой!», окаймленный ветками роз, на которых были изображены голуби, пронзенные стрелами сердца, факелы и другие символы любви. К Эгийону примкнули другие противники Шуазеля, и рождественским вечером 1770 г. он получил отставку. Через полгода Эгийон заступил на его место и безжалостно обрушился на друзей и ставленников Шуазеля. Началась новая эра. «Шуазель стоит на стороне янсенистов, философов и защитников парламентских прав. Он за реформы церкви и государства и приветствует первые ростки свободы и приближающуюся революцию. Эгийон же следует традициям своей семьи, взглядам своего внучатого дяди кардинала Ришелье и духу прошедших времен. Он выступает за укрепление абсолютизма и всех устоев этого общества, заявил он о своей приверженности теории, согласно которой монархическое правление является благом, то есть все решения принимаются по усмотрению Его Величества и корректируются стоящей рядом с ним теократией...»
Друзьям Жанны удалось также привлечь на ее сторону всех принцев крови, за исключением старого Конти. Теперь ее господство значительно упрочилось. Ей никогда не приходило в голову заняться политикой, как это было с Помпадур. Ее борьба с Шуазелем была всего лишь эпизодом в жизни королевской куртизанки, которую интересовали только роскошь и мотовство, и не без оснований было сказано, что заказы, доставания и доставки, оплата счетов заполняли всю ее жизнь. И из ее бухгалтерских книг мы узнаем о множестве подробностей живущей в роскоши молодой женщины, которая мановением руки приводила в движение целый штат портных, модисток, вышивальщиц, мастеровых. Так, например, у знаменитого Лепота она купила костюмы из сукна, расшитого незабудками, с рисунком мозаикой, украшенные золотой тесьмой и обшитые бахромой из мирта; платья для верховой езды из белого индийского муслина, стоившие 6000 ливров штука. Ее вышивальщик Даво по эскизам Мишеля де Сент-Обена вышил суконное платье прекрасными разноцветными рисунками. Ремонт, который время от времени требовался всем туалетам, с богатой фантазией осуществлял для нее знаменитый модный закройщик Пажель с рю Сент-Оноре. Кроме того, огромные суммы постоянно приходилось тратить на заколки. Таким образом, можно встретить принадлежащие ей платья ценой от 1000 до 15000 ливров.
На фабрике в Севре она покупала великолепный фарфор, в том числе столовую посуду в китайском стиле, над живописным оформлением которого лучший художник часто работал месяцами. Ротье поставлял ей для туалетов и убранства стола все изделия из золота и серебра, и его самый опытный подмастерье месяцами тратил дни и ночи, чтобы успеть только отполировать их. Она заказала столовый сервиз из чистого золота с ручками из кроваво-красной яшмы, а также золотой туалетный столик, который так и не был закончен, так как это требовало совсем уж небывалых расходов.
Таким же роскошным, как и все, что ее окружало, был построенный за три месяца архитектором Леду «дворец-будуар» Люсьенн, который являлся настоящим памятником искусства и ремесел этой эпохи. Столовую этого воистину сказочного замка, заполненного блестящей и веселящейся публикой, мы еще и сегодня можем увидеть на прекрасной акварели Моро Младшего, которому Жанна сначала назначила ежемесячную пенсию в 30000 ливров, однако вскоре эта сумма была удвоена.
Ко всему прибавлялись еще богатые подарки и подношения. Благодаря бесконечно преданному ей генеральному ревизору Террею, Жанна имела возможность неограниченного доступа в государственную казну, так как он проводил все ее счета под видом королевских.
Несмотря на то, что Жанна могла удовлетворять все свои желания и капризы, ее больно задевало, что Мария-Антуанетта, которая ее называла «самым глупым и наглым созданием, которое только можно себе представить», не обращала на нее совершенно никакого внимания. В конце концов, по желанию короля жена дофина удосужилась переброситься с графиней несколькими фразами, но дальше этого дело не пошло...
Раздражение Жанны вызывал также ее главный благодетель, уложивший ее в постель короля. Он не только постоянно одолевал ее требованиями денег, но и своими советами и нотациями, как себя вести. Когда наконец он обнаглел настолько, что начал с ней скандалить, она быстренько услала строптивца в его поместье под Лиллем, чтобы поучиться, как объявила ему Жанна, «прежде чем открывать рот, семь раз проговорить то же самое про себя». Молодая графиня теперь чувствовала себя достаточно могущественной, чтобы окончательно отделаться от своего прежнего любовника и сутенера...
Теперь она давала балы в своем Люсьенне, но совершенно в другом стиле, чем это было во времена Помпадур: при своем дворе она внедряла обычаи и вкусы парижской улицы. Здесь играли комедианты с бульвара Тампль по репертуару Гимара, непристойная комедия Колле «Истина в вине» вводила в краску великосветских дам из Версаля, Ларрье и его жена пели такие похабные куплеты, что подруги Жанны не знали, куда деваться от смущения, здесь выступал Одино, звезда парижского дна, и ставили «Фрикассе» («Смесь») с эротическими танцами, любимое развлечение кабацкой черни. Постепенно весь внешний лоск фаворитки пропал окончательно, и она стала разговаривать с королем, как торговка со знаменитого рынка «Чрево Парижа». Тем не менее Людовик нашел в этом новый шарм, как будто это была уличная проказница, которая забавляется всем, что попадает ей в руки, не боясь, что это может разбиться... Ей не были свойственны стыдливость или сдержанность: утром, едва проснувшись, еще лежа полуодетой в кровати, она принимала модных художников и мастеровых, опираясь на руку своего негра Заморы, в таком же виде принимала канцлера Мопу, который в своем парике, по свидетельству герцога де Бриссака, был похож на высохший померанец, а затем, при появлении посланников самого папы, вставала с постели в ночной рубашке и с обнаженной грудью начинала искать ночные туфли...
В общем, она оставалась добродушной девчонкой из народа, не была злопамятной, не знала предрассудков, иногда по-детски сердилась, но быстро обо всем забывала, с открытой душой встречала всех, кто ей нравился и был готов услужить, была привязана к своей семье и заботилась о ней как только могла...
Свою мать, по мужу Рансон, Жанна сделала маркизой, предоставила все необходимое для безбедного существования и каждые две недели в один и тот же день навещала ее. А когда та умерла, она в знак признательности к ее мужу за хорошее отношение к своей матери установила ему пожизненную ежегодную пенсию в 2000 ливров. Ее тетя Кантина также получила от нее пожизненную пенсию, а одного из ее четверых детей, о которых она тоже постоянно заботилась, самого младшего, Бетси, чью плутоватую мордаху Друэ нарисовал на двери в Люсьенне, она взяла себе.
У нее самой детей не было – во всяком случае, мы ничего определенного об этом не знаем,– и она постепенно женит и выдает замуж детей всех своих родственников, а также устраивает все их дела и очень радуется, когда для сына своего прежнего возлюбленного, виконта Адольфа, находит подходящую партию в лице прелестной мадемуазель де Турнон.
Главное, что омрачало ее существование и причиняло глубокую обиду, было отношение Марии-Антуанетты, расположения которой она напрасно искала. Когда Жанна представляла своего племянника королю в Компьене, Мария-Антуанетта только слегка кивнула в ее сторону. Чего бы только она не сделала, чтобы поймать всего лишь дружеский взгляд, услышать всего лишь приветливое слово от жены дофина – Жанна даже пришла к достаточно оригинальной мысли смягчить ее подарком в виде украшения с бриллиантами,– однако все было напрасно...
Вскоре Жанна с жаром ухватилась за фантастическую идею, которую ей подбросил ее банкир, генеральный инспектор Террей, и о чем ей уже намекали Эгийон и Мопу: решить в конце концов проблему с ее замужеством и тайно обвенчать ее с королем...
Настроение Людовика, которому постоянно приходили в голову весьма странные мысли и которого с годами все больше преследовал призрак пресловутой хандры, к лету 1773 г. стало совсем мрачным. Жанна чувствовала, что король больше не привязан к ней так, как раньше. К сожалению, у нее не было таких, как у Помпадур, талантов, чтобы очаровать его новыми и изысканными развлечениями, к тому же она не отличалась особым умом или образованностью. Ведь если она ему надоест, то станет всего лишь одной из тех сотен любовниц, с которыми «Обожаемый» поразвлекался, щедро отблагодарил, после чего они снова ушли в небытие. В любой момент ее могла вытеснить новая фаворитка, и было немало придворных, которые благодаря возвышению своей ставленницы мечтали сделать себе карьеру. Даже своих сторонников Жанна должна была опасаться. Эгийон, Террей, даже сам Жан дю Барри хотели найти королю новых любовниц: Жан, например, даже свою собственную невестку готовил на эту роль, а пока она, по слухам, была любовницей Эгийона.
Тем временем дружба Жанны с Мопу, который действовал в интересах набожной дочери Людовика, кармелитки Луизы, практически прекратилась. Ей также хорошо было известно враждебное отношение к ней другой дочери короля, принцессы Аделаиды. Она прекрасно знала, что дочери короля теперь оказывают на него значительно большее влияние, чем это было раньше. Для Жанны также не было тайной, что многие носились с мыслью снова женить короля (королева Мария Лещинская умерла в 1768 г.). Ему предложили кандидатуру эрцгерцогини Марии-Элизабет, сестры императора Иосифа. Категорически отказавшись от этого брака, Людовик раздраженно бросил одному из его инициаторов, княгине де Ламбль: «Неужели я мог допустить такую глупость?!»
И хотя из этой затеи ничего не вышло, положение Жанны не стало стабильнее. Вокруг нее было сколько угодно соперниц во вкусе короля, однако серьезных опасений они, к счастью, не внушали. Девочки исчезали так же быстро, как и появлялись. Король, очень постаревший, был вынужден теперь прибегать к различным возбуждающим средствам, чтобы поддерживать свои умственные и физические силы, и наконец даже эти опасные лекарства перестали помогать.
«Я вижу, что уже не молод и должен остановиться»,– сказал он как-то с печальным вздохом своему придворному врачу. И тот откровенно ответил: «Сир, будет лучше, если вы совсем откажетесь от этого!»
На Пасху 1773 г. король вместе со всем двором присутствовал на проповеди, и священник, задетый, видимо, за живое, рассказал поучительную библейскую притчу: «Когда наконец этот царь (Соломон), пресытившись развлечениями, почувствовал себя утомленным, так как бесчисленные удовольствия притупили его ум, он в конце концов попытался найти новый смысл во всей этой грязи всеобщего разврата». В ответ на недовольство придворных и сетования Жанны Людовик ответил, что проповедник был прав.
Еще более сильное впечатление произвела на короля другая проповедь, о смерти, что напомнило ему о ранней кончине его близких родственников и многих фавориток и заставило ужаснуться при мысли о том, что это может вскоре случиться с ним самим. Ведь ему уже было 63 года, то есть это был возраст, который медицина того времени рассматривала как критический и роковой для стариков. К тому же случаи внезапной смерти в его окружении ужасали его: аббата де ла Виля, недавно выразившего королю благодарность за назначение его министром иностранных дел, на глазах Людовика хватил удар. А его старого друга Шовелена постигла та же участь прямо у стола, где король с Жанной играли в пикет...
Чтобы хоть немного поднять все более ухудшающееся настроение короля, Жанна велела дать представление эротической оперы. Однако это помогло только на очень короткий период, и когда подошло время поста 1774 г. и вновь молодой аббат де Бове читал проповедь в Версале, он между прочим сказал: «Еще сорок дней, и Ниневия будет разрушена». Это было воспринято королем как первое предупреждение о суде Божьем, и Жанну тоже охватили тяжелые предчувствия, так что она сказала: «Как бы я хотела, чтобы этот гадкий апрель скорее прошел!» Людовик постоянно жаловался на свое здоровье, говорил о своей скорой смерти и иногда даже «о пугающем его отчете, который надо будет давать высшим силам о том, как он распорядился своей жизнью, которая нам дана на этом свете».
Жанна затеяла путешествие в Трианон, чтобы развеселить его, но уже на второй день он почувствовал себя очень плохо. Его врач нашел, что у него небольшой жар, и ничего больше внушающего опасения. На следующий день, 28 апреля, по указанию дофина прибыл хирург ла Мартиньер и забрал короля в Версаль, где он провел весьма беспокойную ночь, и ему предписали кровопускание, чтобы избавить от постоянных головных болей.
В первый вечер Жанна была еще с ним, а на другой день врачи запретили ей посещать его.
30 апреля у короля появились оспины, и тогда врачи решили, что постельный режим в течение недели поможет выздоровлению. Один из врачей, Борде, сказал: «Оспа в 64 года, да еще при таком, как у него, состоянии здоровья – ужасная болезнь!» И в самом деле, Людовик больше почти не разговаривал, его застывший взгляд уставился куда-то в пустоту, и он не выказывал особого желания видеть свою последнюю фаворитку, которая тем не менее каждый вечер с помощью подкупленного партией дю Барри камердинера короля ла Борда проникала в его комнату. Король боялся, что архиепископ Парижа придет его исповедовать, не поставив в известность, и это как будто придало ему новые силы, он тотчас велел позвать Жанну, усадил ее рядом и самозабвенно целовал ее прекрасные руки... Однако болезнь прогрессировала быстро и безостановочно, его тело покрылось отвратительными гнойными язвами, что наполнило его душу смертельным ужасом и отвращением. 3 мая он жалобным голосом потребовал привести Жанну, и, когда она вечером пришла, ей пришлось склониться к нему, чтобы разобрать, что он хотел ей сказать: «Мадам, мои дела плохи, я знаю, что я должен сделать. Нам предстоит расстаться. Отправляйтесь к господину д'Эгийону! Будьте уверены, что я навсегда сохраню самые искренние дружеские чувства к вам!» При этом он еще смог коснуться своей гноящейся рукой ее прекрасной груди...
Едва Жанна вышла, как он снова потребовал ее. Речь его стала бессвязной и прерывистой: «Ах, она такая сильная... вот как умирают... выходить, в церкви св. Женевьевы можно было так долго не молиться!» И неделю спустя его не стало. Итак, Жанна Бекю, графиня дю Барри доиграла свою роль королевской куртизанки. Ее господство, которое, как по праву говорили, не было тираническим, отличалось обычным всемогуществом, способствовавшим всего лишь удовлетворению женских капризов, и никогда не переходило в борьбу за власть. Теперь оно пришло к концу.
12 мая курьер передал ей письмо из Версаля, где ей предписывалось отправляться в аббатство бернардинцев Пон-о-Дам.
«Проклятое правительство, которое начинает борьбу с женщиной такими приказами!» – воскликнула она в ярости.
Ее друзья и родственники после смерти Людовика разлетелись в разные стороны, преследуемые издевательствами и насмешками народа и придворными нового короля. После очень неприятного переходного периода Жанна, благодаря любезности аббатисы и сестер-монахинь, снова вернулась к своему безмятежному существованию юных лет. Легкие условия ссылки в аббатстве совершенно не обременяли ее, и вскоре она получила разрешение выбирать место жительства по своему усмотрению, при условии, что оно должно находиться не менее чем в десяти часах езды от двора и Парижа. Однако пребывание в Люсьенне ей было пока запрещено. На выручку от продажи своего дома в Версале она купила поместье в окрестностях Арпажона с роскошным парком в английском стиле и переехала туда летом 1775 г. Отсутствие привычного общества было ей в тягость, что не могли скрасить даже живописные окрестности ее поместья, и она с каждым днем все больше скучала по своему любимому Люсьенну. Она была также глубоко озабочена неустроенностью своих имущественных отношений, огромными долгами, которые продолжали увеличиваться, так как она продолжала хозяйничать все так же бездумно. Чтобы хоть как-то поправить свои дела, Жанна была вынуждена продать множество самых красивых предметов убранства из Люсьенна. Она также попыталась попробовать удачу в картах, и проиграла фантастические суммы, которые никто из выигравших тактично не стал с нее требовать.
Жанна дю Барри была по-прежнему доброжелательной и снисходительной, поэтому ее прислуга делала что хотела: так как одна из камеристок постоянно заливала за воротник, а другая была постоянно беременной, она наняла третью, которая оказалась нисколько не лучше.
И она была вне себя от радости, когда в ноябре 1775 г. получила разрешение отправиться в Люсьенн. Здесь в ее жизни вскоре произошли примечательные перемены...
Очень медленно развивались ее любовные отношения с английским послом лордом Сеймуром, и она в своих письмах находит такие проникновенные слова для выражения своих чувств, которые непривычно слышать из ее уст, и на ум приходит воспоминание о Жюли Леспинасс (1732—1776), в салоне которой собирались энциклопедисты.
Эта любовная история продлилась недолго, и в одном из прощальных писем, помеченных «Среда. Полночь», она пишет: «Вы нужны мне не для того, чтобы говорить с Вами о моей любви или привязанности. Вам они известны. Но о чем Вы не знаете, это о моих печалях. И Вы не можете разделить со мной то, что бесконечно дорого моему сердцу. И я думаю, что покой и счастье моей души мало Вас трогают. Я обычно не очень охотно говорю об этом, но в последний раз могу себе это позволить. Голова у меня ясная, а на сердце тяжело. Однако с огромным усилием удается мне укротить его. Задача тяжелая и болезненная, но это необходимо. И это последняя жертва, которую я должна принести... ведь мое сердце уже принесло все остальные...»
С годами эти тягостные переживания поблекли и превратились в горьковато-сладкие воспоминания, а жизнь ее продолжалась в окружении высокопоставленных и высокородных иностранцев, ее старых и вновь приобретенных друзей, в привычной для нее роскоши и со всеми привязанностями и занятиями, свойственными ее жизненной философии, и учитывая ее новые условия жизни. Но со временем друзья умирали и уезжали, посетители становились все реже, а уединенность маленького замка – все глубже...
Теперь только редкие гости нарушали ее одиночество, и очень часто Жанна, погруженная в воспоминания, прогуливалась в одиночестве по парку и окрестностям, где она частенько занималась благотворительностью.
А по вечерам, придвинув кресло к камину, она рассказывала знаменитой Виже-Лебрен, которая ее рисовала, о давно прошедших временах, когда она была «самой почитаемой красавицей королевского двора»: «В этом зале Людовик XV оказал мне честь, отобедав со мной...» И через некоторое время, как будто обращаясь к самой себе, она продолжала: «А наверху была трибуна для музыкантов и певцов...»
Постепенно люди и события прошедших времен стали казаться ей сновидениями, и сам маленький, приходящий в упадок дворец со своими пустынными галереями, в которых были собраны будущие шедевры мирового искусства, стал напоминать сказочный замок, погруженный феей в вечный сон...
Однако и замок, и сама его хозяйка еще были разбужены неумолимым ходом истории. Пришел 1789 год и взятие Бастилии, а когда гром орудий достигал Люсьенна, Жанна с грустью повторяла: «Если бы Людовик XV был жив, ничего такого бы не произошло!»
Революция все громче заявляла о себе, и вскоре Жанна начала испытывать опасения за себя и свое имущество, к тому же она совершенно не относилась к очень умным и осторожным женщинам, готовым тотчас приспособиться к новым смутным временам. Она не стремилась скрывать свое богатство и свои взгляды, придерживать язык и изменять свой легкомысленный характер. Она могла бы своевременно оказаться в безопасности, как многие и поступили, но она так сроднилась со своей страной и своим Люсьенном, что не представляла себя в роли беглянки.
Она не стала прятать портреты Людовика XV и Марии-Антуанетты, как и прежде выписывала аристократические меморандумы и газеты, предлагала королеве услуги, укрывала у себя в замке раненых гвардейцев и, сообщив об этом Марии-Антуанетте, была очень рада, получив от нее потом благодарственное письмо: «Раненые сожалеют только о том, что не смогли отдать жизнь за их повелительницу, которая достойна этой жертвы так же, как Ваше Величество. То, что я в состоянии сделать для этих храбрецов, далеко от того, что они заслуживают. Я как могу стараюсь облегчить их страдания мыслью, что без их преданности и жертвенности Вашего Величества, может быть, уже не было бы в живых. Люсьенн в Вашем распоряжении. Разве я теперь не заслужила Вашу благосклонность? Все, чем я располагаю, происходит от королевской семьи, и я в достаточной мере благодарный человек, чтобы когда-либо забыть это. Усопший король, прежде чем покинул нас, вынудил меня принять от него тысячу ценных предметов. И я имею честь в наши смутные времена предложить их Вам и передать в полное распоряжение. Ведь перед Вами стоят невероятно сложные задачи, требующие неограниченных расходов. И я заклинаю Вас согласиться на то, чтобы кесарь принял кесарево обратно».
Отсутствие у Жанны осторожности и понимания того, что времена изменились, лишний раз подтверждает ее поведение после крупной кражи у нее драгоценностей в январе 1791 г.
В это время в лице пожилого герцога де Бриссака, дворянина, как будто сошедшего с рыцарского портрета XVII века, командира королевской охраны, она нашла страстного почитателя, который, к сожалению, не смог по достоинству оценить ее красоту, доброту и сердечность...
Как раз во время одного из ее визитов к герцогу и произошло ограбление в Люсьенне, и вскоре после этого на стенах домов появилось объявление с точным описанием украденных драгоценностей и обещанием крупного вознаграждения за помощь в поиске преступника. Именно это привело к тому, что революционные власти обратили внимание на нее, и ее гибель была предрешена...
Довольно быстро воры были обнаружены в Лондоне, и драгоценности были найдены, но Жанна еще не могла получить их, так как бюрократическое английское правосудие все вопросы решало очень медленно. Жанна была вынуждена неоднократно ездить в Англию, так как процесс был начат совершенно некомпетентно и точно так же неудовлетворительно продолжался.
Эти поездки в дальнейшем послужили поводом для обвинения графини в незаконном выезде из страны, передаче тайных посланий и сношении с врагами Республики. В самом деле, в Лондоне она встречалась со многими изгнанниками-эмигрантами, и не только они, но и английский премьер-министр Питт, настоятельно советовали ей остаться в Англии. Однако она отказалась, так как с полным основанием полагала, что потеряет из-за этого свое имущество.
И когда до нее дошли слухи, что ее имущество в Люсьенне должно быть опечатано, она тотчас возвратилась обратно, хотя процесс в Лондоне еще не закончился. Оказалось, что все изменилось к худшему, в Люсьенне был организован клуб революционеров, во главе которого стоял англичанин Гриви, называвший себя писателем, а кроме того, «Защитником отважных санкюлотов Люсьенна, другом Франклина и Марата, Вождем и Анархистом высшего порядка и Ниспровергателем деспотизма на обоих полушариях». Поддерживаемый некоторыми бывшими слугами Жанны, которых она в свое время уволила за кражи и доносы, он стал выступать с гневными памфлетами против «Аспанзии французского Сарданапала», которая, занимаясь открытой враждебной государству деятельностью посредством своих капиталов и погрязших тиранов, употребила все свое коварство на ущемление гражданских прав народа... И что ее замок стал местом сосредоточения всех направленных против Парижа интриг, задуманных де Бриссаком и поддержанных аристократами всех мастей, с которыми графиня состояла в постоянной переписке... И что она глумилась над несчастными женщинами, чьи мужья, отцы, братья и сыновья проливают свою кровь в борьбе за свободу... Жанну уже дважды сажали под арест, однако она приводила в движение все, что могла, чтобы обрести свободу и спасти свою жизнь, и пока ей это удавалось.
Но Гриви и компания не оставляли своих попыток. Жанна жаловалась гражданским администраторам в Версаль, а ее злопыхатели были способны на все. К ней был послан их представитель гражданин Лаваллери, который сказал ей, что будет лучше, если она переберется в Версаль под непосредственную опеку Комитета. Если она это сделает, отвечала Жанна, красота которой произвела на свободного гражданина большое впечатление, она отдаст на разграбление свой замок, в котором она держит деньга, драгоценности и изделия из серебра...
Итак, она сделала выбор, и вскоре Гриви добился от Комитета приказа на ее задержание и помещение в тюрьму св. Пелагеи. Все ее бумаги были конфискованы. Так как среди них не нашли ничего, что представляло бы свидетельства ее опасности для общества, многочисленные доносы Гриви были истолкованы таким образом, чтобы найти в них доказательства ее вины. Он сам различные вызывающие сомнения факты – и среди них получение ею от Питта в качестве подарка памятной серебряной монеты должно было играть особую роль – представил таким образом, что они усиливали выдвинутые против нее обвинения. Таким образом, Комитет Общественного спасения 19 ноября 1793 г. принял решение о том, что указанная дю Барри с достаточными основаниями подозревается в попытке эмиграции и что «во время своего пребывания в Лондоне с октября 1792 г. по март следующего года она получила от скрывающихся там эмигрантов в свое распоряжение значительные денежные средства и наряду с этим занималась подозрительной перепиской с ними» и поэтому ее дело передается в Революционный трибунал для открытого судебного процесса и вынесения приговора.
Через три дня ее вызвали на допрос. Жанна объяснила, что деньги ей всегда выдавались из казны по распоряжению Людовика XV по отдельному счету, что она договаривалась с королем, какие конкретно суммы будут ей выданы на содержание ее двора и собственные нужды. С Людовиком XVI же у нее не было никаких других отношений, кроме помощи с его стороны, когда ей надо было превратить договоры о ренте в наличные деньги и заложить драгоценности, чтобы заплатить долги. Свое теперешнее состояние она не могла точно оценить, а драгоценностей у нее украли примерно на 150 000 ливров. Кроме того, Людовик XV назначил ей пожизненную ренту в 9000 ливров. Она также сказала, что в 1792 г. скрывала у себя в доме несколько священников и эмигрантов и встречалась в Лондоне с рядом эмигрантов. На обвинение в попытке эмиграции она ответила, что ездила по делам и с официально выданным паспортом, после чего вернулась обратно. Деньги для этого ей выдали банкиры Вандениверы. Она в самом деле получала письма от эмигрантов, но ни разу не ответила на них.
Как бы там ни было, в эти смутные времена выдвинутые Гриви обвинения были против нее. И ее окружали только враги. 3 декабря в суде было зачитано обвинительное заключение против нее и ее банкира Ванденивера. «Жанна Вобернье, в замужестве дю Барри» была отправлена в Консьержери, в ту же камеру, где раньше находилась Мария-Антуанетта. Тут она узнала, что Люсьенн постепенно разграбляется и разрушается.
К тому же ее прямо-таки убивало известие о том, что негр Замора, к которому она всегда так хорошо относилась, а потом вынуждена была прогнать из-за его постоянных доносов на нее, теперь стал хозяином Люсьенна.
События последнего времени – гибель Бриссака во время сентябрьских бесчинств, самоубийство ее покровителя Лаваллери, смерть на гильотине многих известных ей и близких людей повергли ее в ужас...
Она уже предчувствовала, какая судьба ей уготована, и 6 декабря ее действительно вызвали в суд. Общественный обвинитель объявил, что после знаменательной победы французского народа она стала орудием и соучастницей эмигрантских кругов, а также оказывала большую помощь и поддержку окопавшимся во Франции их агентам. Что она специально подстроила кражу драгоценностей, чтобы вступить в сношения с живущими в Лондоне агентами контрреволюции. Что в Лондоне она общалась исключительно с эмигрантами, с враждебными революции лордами и даже с «подлым» Питтом, «этим непримиримым врагом рода человеческого, от которого она даже получила памятную монету с портретом этого чудовища», что ей были переданы значительные суммы денег для поддержания бывших знатных персон, для концентрации их отрядов в Люсьенне и превращения его в настоящую крепость, что доказывается обнаружением восьми ружей, которые доставил из Парижа ее друг, преступник д'Ангремон, которого также ждет суровое наказание.
В официальном обвинении говорилось о спрятанных ею сокровищах и о явном доказательстве ее связи с контрреволюцией – большом собрании антиправительственных листовок, карикатур, найденных у нее в замке, а также о ее совершенно открытом трауре в Лондоне после казни тирана Людовика XVI и о ее оживленной переписке со злейшими врагами Республики, такими, как Калонн, Пуа, Бово и т. д.
Как видно из дела, по словам официального защитника, председатель суда Дюма собрал все имеющиеся в деле факты и сделал из «куртизанки предшественника Людовика XVI» орудие Питта, соучастницу выступления против Франции иностранных держав и бунтов внутри страны.
Через пять часов пятнадцать минут судебного разбирательства Жанна была приговорена к смертной казни, так же как и ее банкир Ванденивер, которому было предъявлено обвинение в том, что он является связующим звеном между бывшей графиней и эмигрантами. Он должен был переправить ее бриллианты в Голландию и полученные за них деньги, как стало известно суду, передать ей для эмигрантов и все это после издания декрета против эмигрантов, следуя которому дю Барри приравнивалась к ним. Прокурор обвинил также Ванденивера в том, что он всегда был врагом Франции и в 1782 г. участвовал в заговоре тиранов с целью стравить народы Франции и Испании, завладеть государственным имуществом и увековечить рабство французов: ведь Вандениверы принадлежали к дворянскому сословию и стремились к уничтожению простого народа...
Приговор должен был быть приведенным в исполнение в течение двадцати четырех часов. Когда Жанна узнала, что ее ждет, она, охваченная ужасом, тотчас потеряла свойственную ей до этого выдержку. Она была в таком состоянии, что жандармы вынуждены были поддерживать ее, когда она покидала зал. Казалось, что она даже не доживет до гильотины. Однако перед лицом неминуемой гибели в ней проснулась с новой силой непреодолимая жажда жизни. Все – дружбу, благодарность, сердечные привязанности, священные обязательства, даже преданность тех, кто уже скомпрометировал себя ради нее,– забыла она ради сохранения этой жизни, которую она всегда так любила и которая теперь собиралась низвергнуть ее в темное Ничто...
В свой последний день в 10 часов утра после ужасной ночи, бледная и трепещущая, появилась она с умоляющим видом в зале заседаний и предложила купить свою жизнь выдачей спрятанных ею в Люсьенне сокровищ. Она рассказала, где они спрятаны, и при этом выдала людей, а среди них и своего преданного камердинера Морена, которые помогали ей в сохранении ее имущества, хотела пожертвовать даже своими находящимися в Лондоне бриллиантами. Но все было напрасно...
Она не верила в конец, не верила даже тогда, когда ей обрезали волосы. Когда ей пришлось садиться в повозку, лицо ее было таким же белым, как платье.
На улицах было полно народа, в первом ряду по пути следования повозки стоял Гриви и любовался мучениями своей жертвы. «Я еще никогда так весело не смеялся, как сегодня, когда смотрел, какие гримасы корчила пред смертью эта красивая шлюха»,– сказал он вечером в своей компании. Повозка медленно продвигалась вперед среди напирающей толпы. Жанна ничего не видела и не слышала, только рыдала, не обращая внимания на утешения Ванденивера и члена Конвента Ноэля, сопровождавших ее на казнь. Глаза ее выражали смертельный ужас, а губы что-то беззвучно шептали. Она подняла голову только в тот момент, когда они проезжали мимо Пале-Рояля, и заметила, что на балконе какого-то модного салона толпятся работницы, чтобы посмотреть на женщину, которая совсем недавно была графиней дю Барри. И тут Жанна узнала то самое заведение, в котором сама работала 30 лет назад. И как во сне, перед ней в течение какойто минуты промелькнула вся ее жизнь: нищета, беззаботная юность, блеск, Версаль, Люсьенн, и она так дико вскрикнула, что ее крик был слышен на всей рю Сент-Оноре. Палач с двумя своими помощниками с трудом смогли удержать ее, когда она как будто в припадке помешательства стала биться в повозке, так что чуть не перевернула ее. С падающими на лоб и глаза волосами, захлебываясь от рыданий, она умоляла толпу спасти ее: «Я же никогда не делала ничего плохого... Спасите меня! Если мне подарят жизнь, я отдам нации все мое достояние!»
«Твое достояние?!– воскликнул кто-то в толпе.– Ты только отдаешь нации то, что ей принадлежит».
Тут к повозке подошел разносчик угля и, не говоря ни слова, ударил ее по лицу. Палач пришпорил лошадей, толпа расступилась, и в половине пятого вечера повозка прибыла на площадь Революции. Жанна спустилась первой. Обезумевшая от страха, она кричала: «Еще минутку, господин палач, еще минутку!» Она так упиралась, что ее пришлось буквально затаскивать на эшафот, и даже здесь она еще продолжала кричать, как будто на нее напали убийцы: «На помощь! На помощь!..»




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Куртизанки - Цайдлер Пауль

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава ivГлава vГлава viГлава viiГлава viiiГлава ixГлава x

Ваши комментарии
к роману Куртизанки - Цайдлер Пауль



Я хотела бы сказать всем, кто познал муки несчастья, что всё в их руках, главное их не опускать, а действовать. Я вот вовремя обратилась к Олегу Гатилову с сайта: http://centrmagii.3dn.ru/ , и он мне не отказал в помощи, даже узнав, что я сразу оплатить не смогу его услуги. Мы договорились, что я заплачу по результату, но даже я не думала, что он будет так скоро. Всего за две недели после начала работы мой наконец одумался и пришел просить прощения. Помню тот момент, как открыла дверь, а он стоит с букетом роз на коленях, конечно же я растаяла.... Мы счастливы в браке уже полгода, а на днях я узнала, что жду ребенка. Радости нашей нет предела.
Куртизанки - Цайдлер Паульдана
21.01.2013, 15.42





Книга ни как не относится к понятию любовный роман,это по сути исторические, в какой-то мере, энциклопедические очерки о женщинах, которые посредством постели правили мужчинами, а те в свою очеред миром
Куртизанки - Цайдлер ПаульItis
10.05.2013, 21.31








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100