Читать онлайн Тайный дневник Марии-Антуанетты, автора - Эриксон Кэролли, Раздел - V в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон Кэролли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.9 (Голосов: 20)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон Кэролли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон Кэролли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Эриксон Кэролли

Тайный дневник Марии-Антуанетты

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

V

13 апреля 1777 года.
К нам приехал Иосиф! Мы так давно не виделись, что мне не хочется ни на минуту отпускать его от себя. В нем произошли разительные перемены, к которым я до сих пор не могу привыкнуть. Он выглядит совсем взрослым и умудренным опытом, и еще он почти полностью облысел и стал похож на дедушку с портрета, который висит в кабинете матери. Одет он чрезвычайно старомодно, и при этом ему плевать на то, что он носит. С ним прибыл отец Куниберт, которому я стараюсь не попадаться на глаза, чтобы он не вздумал читать мне нотации.


17 апреля 1777 года.
Я солгала отцу Куниберту. Я сказала ему, что больше не веду записи в дневнике и что последний раз я держала его в руках очень давно. А он заявил, что в шелковых платьях и с высокой прической я похожа на вавилонскую шлюху.
– О нет, отец, – с улыбкой поправил его Иосиф. – Вы, должно быть, имели в виду вавилонскую царицу.
– Да ты и сам не прочь поболтать, дорогой братец, – парировала я, отчего Иосиф весело рассмеялся, а в уголках его глаз резче обозначились морщинки. – Пожалуйста, расскажи мне о матушке и об остальных.
Он повиновался и описал многочисленные изменения, произошедшие с тех пор, как я оставила Шенбрунн. Рассказывать ему действительно было о чем, к тому же Иосиф очень любит поговорить. Наконец он затронул тему, которая была особенно близка моему сердцу.
– Как чувствует себя матушка? – поинтересовалась я. – Только скажи мне правду.
Он похлопал меня по руке.
– Наша дорогая матушка стареет. Вот так все просто и одновременно сложно. Она слабеет на глазах. Конечно, ее донимают обычные старческие слабости и немощи, но есть еще кое-что. Страх гложет ее изнутри, и с ним она не может справиться.
– Она страшится мук ада, – вмешался отец Куниберт. – Она грешница.
Не обращая внимания на него, Иосиф продолжал свой рассказ:
– Становясь физически слабее, она страшится выпустить власть из рук. Она полагается на меня все больше и больше, но одновременно и презирает меня за то, что я перенимаю у нее бразды правления. Она боится, что я изменю империю, и она права. Я действительно намерен изменить ее. Несмотря па старомодные взгляды, она очень мудрая и дальновидная женщина. Она предугадывает будущее, и оно пугает ее. Потому что она знает, что когда оно наступит, то ее уже не будет с нами, чтобы предотвратить его приход.
Я не поняла, что Иосиф имел в виду, но уже одного того, что он заговорил об этом со мной, оказалось достаточно, чтобы напугать меня.
– Будущее, ха! – выплюнул отец Куниберт. – Оно все уже панно описано здесь, в Апокалипсисе, последней, третьей книге Нового Завета. У этого мира нет будущего. Здесь все закончится, и очень скоро. Смотрите, все признаки налицо. Черная оспа, моровая язва, войны и слухи о том, что вскоре начнутся другие войны…
– А война в самом деле начнется? – с тревогой перебила я, всматриваясь в лицо брата. – Граф Мерси всегда говорит, что да, будет.
Иосиф взглянул на меня.
– Матушка прислала меня сюда, чтобы помочь сохранить мир. И этот разговор вызван ее тревогой. Она бы приехала сама, если бы могла отлучиться надолго и оставить Вену, чего, к сожалению, в настоящее время не может себе позволить. Позволь мне быть откровенным с тобой, Антония. Я не знаю другого способа высказать свое мнение, кроме как сказать, что твое легкомысленное поведение и неспособность зачать сына приносят намного больший вред, чем ты можешь себе представить. Результатом твоих поступков вполне может стать война.
– Здесь меня называют австрийской шлюхой.
– И еще кое-кем похуже.
– Что еще может быть хуже? – спросила я.
– Вавилонской шлюхой, – ответил отец Куниберт и, шаркая ногами, вышел из комнаты, горестно покачивая головой.
Мы с Иосифом обедали в одиночестве, нашим единственным гостем был доктор Буажильбер. Мы говорили о Людовике.
– У него небольшая деформация крайней плоти, и более ничего, – заявил доктор Иосифу. – Антонии об этом прекрасно известно. Я объяснил ей суть проблемы. Два или три быстрых надреза исправят ее. Но он совершенно не способен терпеть боль. Одного взгляда на мои ножи достаточно, чтобы он лишился чувств.
– Так отчего не позволить ему лишиться чувств, а потом провести операцию?
– Вряд ли я могу сделать это, руководствуясь только собственными желаниями.
– Нет, разумеется, вы не можете так поступить, – внезапно согласился с ним Иосиф, и на лицо его набежала тень задумчивости. – Но что, если такое разрешение дам я – или даже буду настаивать на операции?
– В таком случае, полагаю, у меня не будет другого выхода, кроме как повиноваться.
– А что, – продолжал Иосиф, и вилка его замерла на полпути в воздухе, – если он поранит себя и потеряет сознание, а вы, пока будете накладывать бандаж или вправлять кость, достанете свои ножи и попутно решите нашу маленькую проблему?
– Полагаю, при удачном стечении обстоятельств это вполне можно сделать.
– Доктор, вы охотник?
– Разумеется.
– Тогда почему бы нам не присоединиться к королю, когда он устремится за оленем, или вепрем, или каким-нибудь другим несчастным животным, которое предстоит загнать и убить? Может быть, во время погони с королем случится несчастный случай.
– Только пусть это будет не смертельный несчастный случай, – вмешалась я, встревоженная планами, которые мог вынашивать Иосиф.
– Если он столь же неуклюж на лошади, как и в танцах, то вряд ли сумеет избежать падения.
Это было правдой, Луи часто падал с лошади во время скачки. Однажды он так сильно ударился головой, что оставался без сознания, по крайней мере, час.
– И когда он в следующий раз отправляется на охоту?
– Теперь, когда установилась хорошая погода, он охотится почти каждый день, – сказала я. – А убитых животных привозит мне.
У меня весь шкаф был завален ушами, рогами и вонючими хвостами, которых в течение вот уже нескольких лет отдавал мне супруг в качестве доказательств своего таланта охотника.
– В таком случае, тебе предстоит заполучить еще один трофей, – Иосиф улыбнулся. – Кусочек королевской крайней плоти. Двойная погоня – за охотничьим трофеем и сексуальным удовольствием, а, доктор?


27 апрели 1777 года.
Они сделали свое дело.
Иосиф и доктор Буажильбер присоединились к охотничьей партии и напоили Людовика так, что тот попытался перепрыгнуть через забор и упал. Синяки на ногах и спине причиняли ему ужасную боль, поэтому доктор дал ему сильное снотворное. Король почти не сопротивлялся, когда его положили на крестьянскую телегу, чтобы отвезти во дворец. По дороге им пришлось сделать остановку, чтобы поднять над телегой полотняный тент из-за начавшегося ливня. И под этим самым тентом доктор поспешно произвел необходимые хирургические действия.
Сегодня Людовик все еще страдает от боли и потому отдыхает.


2 мая 1777 года.
Наконец-то.


10 мая 1777 года.
Все изменилось! Отныне я – женщина. И теперь надеюсь скоро стать матерью. Людовик радуется сексу, как ребенок – новой игрушке. Я краснею, когда приходится описывать всякие глупости, которые ужасно нравятся ему. К счастью, я всегда могу посоветоваться с Лулу и Иоландой, а также с мадам Соланж, хотя Иосиф и предостерегал меня, чтобы я не виделась с ней на людях, поскольку от этого предстаю в дурном свете в глазах других людей. Я рассказываю им обо всем, а они смеются и уверяют меня, что мой супруг ведет себя как неопытный новобрачный, кем он на самом деле и является.
Я уверена, что Людовик делает все, чтобы я забеременела, и мы так часто занимаемся сексом, что это неизбежно должно привести к требуемому результату. Софи почти ничего не говорит мне, но я заметила, что в последнее время она улыбается чаще и посматривает на мой живот, когда я одеваюсь. Иосиф тоже много улыбается, и еще он заставил меня пообещать, что когда у меня родится мальчик, то его назовут Луи-Иосифом.


3 августа 1777 года.
Сегодня после обеда я ждала Эрика в Храме любви в Маленьком Трианоне. Он опаздывал, что было не похоже на него, и, поджидая, я принялась обмахиваться веером и распустила шнуровку корсета. Подушки на деревянной скамье, на которой я сидела, были очень мягкими, и я задремала в саду, воздух в котором был напоен ароматами роз и ракитника «золотой дождь». Я откинулась на подушки и закрыла глаза.
Должно быть, я все-таки забылась легким сном, и меня разбудил голос Эрика.
– Вы выглядите очаровательно, лежа вот так, – негромко произнес он.
– Садись ближе, здесь довольно места для двоих.
– Я очень хочу этого, вы знаете, как я жажду этого.
– Мой дорогой Эрик…
Я выпрямилась, и он опустился на скамейку рядом со мной. Он улыбнулся, но я заметила скорбные морщинки на его высоком лбу и легкое беспокойство в прекрасных темных глазах, когда он наклонился, чтобы поцеловать меня.
Мне было трудно удержаться, и я пылко ответила на его поцелуй. Спустя некоторое время он отпустил меня, как делал всегда, поскольку его воля была куда сильнее моей.
– Я думаю, Амели подозревает, что мы встречаемся вот так, втайне. Какое-то время нам лучше не видеться. Ради вашего блага я притворюсь, будто влюбился в кого-нибудь еще. И тогда Амели сможет ревновать меня к ней, а не к вам.
Он поцеловал мне руку, а потом коснулся губами моей щеки, мокрой от слез.
– Я понимаю, – с трудом выдавила я. – Ты прав, конечно. О моей верности не должно ходить никаких сплетен, никто не должен усомниться в ней. Слухов уже и так более чем достаточно.
Это было правдой. Говорили, что я любовница графа д'Адгемара, и принца де Линя, и богатого венгерского графа Эстергази. Говорили даже, что я любовница Людовика Шарло, чье общество мне очень нравилось, и о котором было известно, что он состоял в любовниках у многих придворных дам.
Мы с Эриком с нежностью расстались, и я собираюсь не встречаться с ним наедине в течение некоторого времени. Разумеется, я вижу его с другими слугами, поскольку обязанности королевского конюшего заставляют его бывать в апартаментах Людовика или моих. Он также заведует моими конюшнями в Маленьком Трианоне. Это мучительно – так часто оказываться совсем рядом с ним, чувствовать возбуждение, в которое меня всегда приводит его присутствие, однако держаться с ним холодно и отстраненно.
Это мучительно, и это неправильно. Это жестоко. Если бы моим мужем вместо Луи был Эрик, то какой счастливой стала бы моя жизнь! А пока что мне остается только беспокоиться и ждать.


27 августа 1777 года.
Амели снова беременна. Она принесла мне медальон Святой Люсилии, который, по ее словам, я должна положить под подушку, чтобы она даровала мне дитя.
Она сделала реверанс, протягивая медальон, и взглянула на меня с хитрой улыбкой.
– Святая Люсилия принесет вам ребенка, – сказала она резким голосом, – если вы будете верны своему супругу и оставите в покое мужей других женщин.
– Наша госпожа верная супруга, – решительно и ядовито оборвала ее Софи.
– Я хочу верить, что это действительно так, – парировала Амели. – Но даже ты не в состоянии следить за ней каждую секунду.
– Ты забываешься, Амели. Займись своим делом.
– Я последую вашему совету, ваше величество, если вы займетесь своими.
– Вам следует немедленно отказаться от услуг этой невоспитанной девчонки, – посоветовала мне Софи после того, как Амели величественно удалилась прочь.
Но, разумеется, я не могла прогнать от себя Амели. Я не могла рисковать: вдруг она начнет распускать обо мне грязные сплетни или заставит Эрика оставить двор.
– Она достаточно хорошо делает свою работу, – заметила Лулу, которой была известна причина, по которой я хотела, чтобы Амели оставалась у меня в услужении. – Я сделаю так, что она будет вести себя уважительно.


20 октября 1777 года.
Мы все носим одинаковые новые прически. Они называются «американский буф». Красные, белые и синие ленты и маленькие американские флажки вплетены в локоны и шиньоны. Я придумала эту моду в тот день, когда Иосиф с Людовиком пригласили новую знаменитость – американца Бенджамина Франклина – на утренний прием у короля, на котором мистер Франклин без конца говорил и говорил о своих планах и новациях.
Мы поставляем американцам оружие и провиант, чтобы помочь им в борьбе с британцами, но все это делается в тайне.


14 декабря 1777 года.
Началась кошмарная зима, и я пребываю в расстроенных чувствах. Мне кажется, что у меня никогда не будет детей. Матушка прислала мне пояс, освященный Святой Радегундой, чтобы я надевала его, ложась в постель. Это ценная реликвия из аббатства Мелка, расшитая тайными молитвами и оккультными символами, и матушка говорит, что еще не было случая, чтобы эта реликвия не помогла.
Лулу и Иоланда смотрят на меня с жалостью. Они-то хорошо знают, как сильно я хочу ребенка. Мерси говорит, что при дворе снова перешептываются о необходимости отстранить меня и женить Людовика на ком-то другом. Никто не хочет, чтобы королем стал Станни, но если Людовик умрет, то на трон воссядет именно Станни. Если умрет Станни, королем будет Шарло, а после Шарло придет очередь править его сыновьям. У Шарло и его глупой жены Терезы уже трое сыновей.
Когда же Господь услышит мои молитвы?


3 января 1778 года.
На прошлом балу у Иоланды тысяча свечей заливали светом длинную лестницу, и, когда я начала медленно подниматься по ее ступеням, музыканты заиграли мелодию венского вальса.
Помню, как в тот момент я подумала, что они играют эту мелодию специально для меня, потому что знают, как она мне нравится. Потом я помню только, что подняла глаза наверх лестницы, а дальше… Последующие события слились в сплошной калейдоскоп, оставив после себя только неясные и разорванные воспоминания.
Потому что я увидела, как по лестнице ко мне спускается самый красивый мужчина из всех, кого я до сих пор встречала. На нем был белый мундир, и он выглядел таким высоким, стройным, величественным… Нет, воистину царственным. Мне показалось, что спускается ожившая статуя греческого бога. У него были светлые волосы, слегка растрепанные ветром. А потом он улыбнулся – не только губами, но и замечательными голубыми глазами, и всем лицом.
У меня перехватило дыхание. Я замерла на месте и могла только смотреть, забыв обо всем, как он подходит ко мне. Должно быть, музыканты играли, не останавливаясь ни на минуту, но я не слышала музыки. Наверное, люди вокруг меня спускались и поднимались, танцевали и разговаривали. Но я всего этого не слышала и не замечала. Я видела лишь улыбающегося светловолосого мужчину в белом мундире, протягивающего руку дружбы, и приближающегося ко мне медленно, как во сне.
– Ваше величество, – проговорил он глубоким приятным голосом.
Я протянула ему свою маленькую ладонь. Она почти целиком скрылась в его большой и мужественной руке. Он поднес мое запястье к лицу и прижался к нему теплыми губами.
Я ощутила, как там вспыхнул ласковый огонь и теплой волной прокатился по руке, распространяясь по груди и заливая щеки и шею. Я не могла говорить. Я начисто лишилась способности двигаться или соображать.
Каким-то образом этот чудесный и неловкий момент миновал. Я вдруг поняла, что стою в окружении подруг, шепча Лулу:
– Кто этот красивый мужчина?
– Это граф Аксель Ферсен. Он только что прибыл из Швеции. Его отец – фельдмаршал шведской армии Ферсен.
– Только не говори мне, что он должен немедленно вернуться в Швецию.
– Желаете, чтобы я навела справки?
– Да. Нет. О да, пожалуйста, выясни это. Пригласи его… пригласи на поздний обед в моих апартаментах завтра вечером.
Уголком глаза я следила за Лулу, которая пробиралась по заполненной гостями зале к тому месту, где, возвышаясь над окружающими мужчинами, стоял граф Ферсен, и его светлые волосы отливали серебром в свете свечей. Они поговорили, а потом Лулу оставила его и направилась ко мне. В это мгновение он бросил короткий взгляд в мою сторону, и, прежде чем отвернуться, я заметила легчайший намек на улыбку, появившуюся у него на губах.
Завтра я снова увижу его. Смогу ли заснуть сегодня ночью?


5 января 1778 года.
Вчера вечером Аксель пришел на ужин, и стоило ему появиться в комнате, как я мгновенно ощутила странное, непривычное, магнетическое действие его личности. Глаза наши встретились, и хотя он был еще далеко от меня, я увидела – или подумала, что увидела, – проблеск узнавания на его красивом, мужественном лице. Он узнал во мне не Антуанетту, не женщину, это было узнавание совершенно иного рода – казалось, он узнал во мне родственную душу, которую искал уже давно. Я не могу описать этого чувства, но я испытала его и поняла, что и он ощутил то же самое.
За ужином нас собралось двенадцать человек. Людовик отсутствовал. Он никогда не приходил на мои поздние ужины, предпочитая поесть пораньше в одиночестве. Ему прислуживал Шамбертен, а после он удалялся в постель с коробкой конфет.
Аксель сидел за столом напротив меня, между Иоландой и старой герцогиней де Лорм, которой уже перевалило за семьдесят и у которой появились серьезные проблемы со слухом. Он разговаривал с обеими очень любезно и остроумно, терпеливо кивая головой, когда герцогиня не понимала его, и парируя кокетливые комплименты Иоланды шутками и легким поддразниванием.
В ходе веселой, непринужденной беседы он время от времени бросал на меня короткие взгляды, и в каждом из них я читала напоминание о невысказанной близости. Потому что я на самом деле чувствовала себя очень близкой ему в течение этого долгого ужина, осознавая его присутствие напротив за столом так же отчетливо, как ощущала собственное дыхание и сердцебиение. Мы не обращались друг к другу прямо, но как много было сказано без слов! И сколь многими чувствами мы обменялись!
Когда вечер закончился, и он взял мою руку, чтобы поцеловать ее на прощание, я почувствовала, как он сунул записочку мне в ладонь.
– Доброй ночи, ваше величество, – сказал он. – И аu revoir, до свидания.
– Доброй ночи, граф. До следующей встречи.
Я не могла дождаться, когда же останусь одна, чтобы прочесть записку.
«Могу ли я прийти завтра после полудня в Маленький Трианон? – писал он. – Скажите «да», умоляю вас».
Я отправила в покои Акселя записку, в которой содержалось всего одно слово:
«Да».


7 января 1778 года.
Я могу думать только об одном: Аксель… Аксель… Аксель…
Мой мир перевернулся с ног на голову, а я счастливо кружусь в подхватившем меня вихре. Какое очаровательное смущение!
Я толком не знаю, какими словами выразить свои чувства, потому что слова здесь бессильны – я просто не могу описать, что со мной происходит. Я словно родилась заново. Как будто шагнула через порог в новый, неведомый мир, мир собственного сердца.
Аббат Вермон читал мне о Блаженном видении, когда святой прозревает лицо Господа Бога нашего и перед ним открывается новый мир. Мне тоже предстало блаженное видение. На краткий миг, словно впервые, я увидела лик истинной любви.
Вчера Аксель пришел ко мне в Маленький Трианон, и я распорядилась, чтобы Лупу немедленно отослала его наверх. Он переступил порог, протянул мне руки, и я бросилась к нему, а он обнял меня так крепко, словно не собирался отпускать никогда.
– Как такое может быть? – пролепетала я, когда он наконец разжал руки, но мы все равно стояли, обнявшись и глядя в глаза друг другу. – Как я могу любить вас так, когда даже не знаю?
Я говорила без всякой задней мысли и была поражена своей искренностью. Тем не менее, слова мои были чистой правдой. Так почему я не могу произнести их вслух?
– Мой маленький ангел, вряд ли у меня можно искать объяснения. Мне известно лишь то, что вы покорили меня.
И тогда он поцеловал меня, поцеловал долгим и жарким поцелуем, и в течение следующего часа мною владело сладкое пламя наслаждения и радости. Он был опытным и нежным любовником, снова и снова повторял мне, какая я красивая, называя меня своим маленьким ангелом. Когда он нежно гладил меня по щеке или проводил рукой по волосам, я замирала в его объятиях. А когда мы смотрели друг на друга, я не могла оторваться от его голубых глаз, настолько очарована оказалась их прекрасной глубиной, яркостью и бесконечным выражением любви.
Я предприняла кое-какие шаги, чтобы нам никто не мешал до самого вечера. Мы пообедали сладким мороженым с клубникой и паштетом из гусиной печени. Аксель рассказывал о своей жизни, время от времени наклоняясь, чтобы поцеловать меня. Мне нравится слушать, как он рассказывает. Он говорит по-немецки и по-французски очень хорошо, хотя и со смешным шведским акцентом. Голос у него низкий и глубокий, говорит он неторопливо, и вообще все, что делает, он делает неспешно и изящно.
Его отец – видный дворянин в Швеции, советник самого короля. Аксель хочет быть во всем похожим на него. Он обладает многочисленными знаками военной доблести и наградами, и ему уже приходилось участвовать в битвах. Он шутит на этот счет, но я уверена, что на самом деле он очень храбр.
Я не могу думать ни о ком, кроме Акселя. Такое чувство, будто любовь к нему поглотила меня, и я плыву и тону в этом бескрайнем море любви, нежась в его тепле и ласке. Говорят, что любовь между двумя людьми возникает и развивается медленно и постепенно, в течение некоторого времени, и с каждым прожитым годом становится все ярче и сильнее. Какая глупость! Теперь я знаю, что любовь врывается в нашу жизнь подобно шторму или урагану. Она мгновенна и неуправляема. Иногда ее называют любовью с первого взгляда. И больше ничего не имеет значения, все остальное теряет смысл. Разум, ограничения, осуждение – все это смывает на своем пути бурное течение реки под названием «любовь», и ничто – ни мысли или чувства, ни ощущения или сама жизнь – никогда уже не будут прежними.


15 января 1778 года.
Аксель пробудет у нас очень недолго. Он отправляется в Америку с генералом Рокамбо. Они возглавляют экспедиционные войска, чтобы помочь американцам, разгромить британцев, наших злейших врагов. Им предстоит сражаться в совершеннейшей глуши, отражать нападения диких животных. Они будут подвергаться ужасной опасности. Я очень беспокоюсь о нем, но Аксель лишь смеется в ответ, заявляя, что, по его мнению, и Версальский двор – не самое спокойное место на свете.
На утренний прием к Луи он явился в полной военной форме. Когда его представили, Людовик, молча уставился на его широкую грудь, украшенную лентами, сверкающими звездами и прочими золотыми медалями. Я молча, стояла рядом, не зная, что сказать.
Людовик подошел к Акселю очень близко и довольно громко поинтересовался:
– Откуда у вас все эти украшения? Должно быть, вы их украли?
Аксель улыбнулся.
– Вот эту мне дали за то, что я очень хорошо пригибался под огнем, – сказал он, указывая на одну из сверкающих медалей. – А это награда за то, что я держался вне досягаемости артиллерийских пушек.
Громкий хохот Людовика можно было расслышать в самом дальнем уголке огромного салона. Он похлопал Акселя по спине.
– Очень хорошо. Я запомню ваши слова. Держаться вне досягаемости артиллерийских пушек… Очень хорошо. Сам я еще никогда не бывал в сражении, – заявил, он, внимательно глядя на Акселя, чтобы не пропустить его реакцию.
– Жизнь вашего величества слишком важна для королевства, чтобы подвергать ее опасности, – последовал искусный ответ. – Вы должны управлять ходом сражений, а не принимать в них участие.
– Полагаю, вы правы. Собственно говоря, я, наверное, только путался бы под ногами, – откровенно признался Людовик.
– Мне говорили, что у вашего величества имеется прекрасная коллекция карт, – сказал Аксель, меняя тему разговора, чтобы не продолжать обсуждать дальше сомнительную значимость Людовика на поле брани. – Не найдется ли у вас карт британских колоний в Америке? Мне было бы интересно взглянуть на них.
Я отошла в сторону, чтобы побеседовать с представителями итальянской знати, поэтому не слышала более их разговора. Я чувствовала себя неловко, стоя рядом с ними, с моим супругом и мужчиной, которого я любила сильнее всего на свете. Мне оставалось только надеяться, что я не покраснела от смущения. При этом дворе, как и в Шенбрунне, женщины общаются со своими любовниками и мужьями очень свободно и непринужденно. Однако для меня такая разновидность обмана пока еще внове. Я никогда не испытывала ни малейшей неловкости или смущения относительно своей влюбленности в Эрика, потому как он был всего лишь слугой. Ни один слуга не способен по-настоящему соперничать с королем. Но с Акселем, человеком высокого происхождения, который так спокойно чувствовал себя среди роскоши Версаля, все обстояло по-другому. И должна признать, что моя любовь к Акселю настолько же сильнее и выше моей привязанности к Эрику, насколько небо выше земли.


24 января 1778 года.
Он должен уехать через три недели. Мне невыносима мысль о том, что придется расстаться с ним. Что я буду делать?


27 января 1778 года.
Сегодня после полудня мы с Акселем лежали обнаженными перед камином на медвежьей шкуре, а за окном падал снег. Недавно пронесся сильный ураган, и все вокруг завалено глубоким снегом. Из моих окон открывается чудесный вид на окружающий белый мир. Одна только Лулу знает, что Аксель здесь, со мной, и сама приносит нам еду и питье, не пуская сюда других слуг, особенно Амели.
У огня было так тепло и уютно, а потрескивание поленьев в камине наполняло душу мою спокойствием и отдохновением. Лежа в его объятиях, я почти забыла о том, что вскоре он должен будет уехать. Почти, но не совсем. Когда мы занимались любовью, я изо всех сил цеплялась за него, прижимая так крепко, словно надеялась и рассчитывала удержать его рядом с собой навсегда.
Потом, когда он заснул, я осторожно скользила пальцами по его великолепному мускулистому телу, восхищаясь каждой впадинкой, каждым изгибом, каждой развитой мышцей, перебирая светлые волоски, покрывавшие его широкую грудь. Он открыл глаза, улыбнулся, взял меня за руку и стал целовать кончики моих пальцев.
– Покидая Вену, я и представить себе не могла, что когда-нибудь встречу такого мужчину, как вы. И что буду чувствовать то, что испытываю сейчас. Очень долгое время я втайне жалела о том, что мне вообще пришлось переехать во Францию. Здесь все было совсем не так, как я надеялась… как надеялась моя семья. Я не справилась со своей главной обязанностью – обязанностью супруги.
– Позвольте с вами не согласиться. Шведский посол рассказал мне, как вы всегда заботились о своем супруге, поддерживая его во всем. Как вы помогали ему и понимали его, как никто другой.
– Но я потерпела неудачу. Я не подарила ему сына, наследника французского престола.
– Пока еще рано говорить об этом. Но вы можете стать матерью в самое ближайшее время – разве что Людовик страдает бессилием. У него есть внебрачные отпрыски?
– Нет. Я уверена, что нет.
– Тогда вина может лежать на нем, а не на вас. Вам не следует винить во всем только себя.
– Граф Мерси постоянно советует мне завести любовника, какого-нибудь дворянина, внешне похожего на Луи, и зачать от него ребенка. Но я не могу представить себе, что придется всю жизнь скрывать, кто его настоящий отец.
– Нет, это не выход. Кроме того, правда обязательно выйдет наружу, рано или поздно.
– Аксель, – несколько неуверенно начала я, – я должна признаться вам кое в чем.
– В чем именно, мой маленький ангел?
– До того как встретить вас, я любила другого.
Он снисходительно и милостиво улыбнулся и погладил меня по голове.
– В самом деле? И кто же этот счастливчик? Не беспокойтесь. Я могу лишь завидовать ему и не стану вызывать его на дуэль.
– Это мой грум, Эрик, – голос мой был едва слышен. – На самом деле мы никогда не занимались любовью по-настоящему, но…
– Да, я понимаю. Это была прелестная, невинная первая любовь. Но я все равно рад, что вы рассказали мне о ней. И я должен признаться вам, мой прелестный ангел, что тоже любил раньше.
– В вашей жизни было много женщин?
– Много. Но любил я всего нескольких.
– И вам никогда не хотелось жениться?
При этих словах на лицо Акселя набежала тень, а губы сжались, превратившись в твердую, прямую линию.
– Этого от меня ожидают. Когда-нибудь, полагаю, наступит такой день, и мне придется оправдать подобные ожидания. А пока что у меня есть… э-э-э… друг, очень близкий друг, мадам Элеонора Салливан, которая живет в Париже и чье общество очень мне дорого. Она куртизанка, и я знаком с ней уже долгое время.
– Куртизанка… Совсем как моя подруга мадам Соланж.
– Мадам Соланж очень мила. Элеонора далеко не так красива и намного менее известна, но у нее твердый характер и доброе сердце. В отличие от многих людей в этом мире, она живет по-настоящему. Ей многое пришлось повидать и пережить, она была женой, клоуном и гимнасткой в цирке. Она бесстрашна и всегда остается сама собой. Я восхищаюсь ею. Она многому научила меня.
Но тут он заметил, что я совсем пала духом, и поспешил утешить меня.
– Ах, мой маленький ангел, я бы не хотел, чтобы вы считали Элеонору своей соперницей. – Он обхватил мое лицо ладонями, с любовью взглянул на меня и поцеловал. – Еще никогда и никого я не любил так, как люблю и ценю вас. Вы все, о чем я могу думать и чего хотеть. Если бы только я не должен был покинуть вас…
Мы перестали разговаривать и снова занялись любовью, потом заснули. После мы поели и еще немного поговорили, пока не пришла Лулу, чтобы зажечь лампы. Это означало, что Акселю время уходить.
Боже, как я люблю его! Ради него я шагнула бы в огонь. Ради него, если бы он попросил, я пошла бы на край света. Ах, если бы ему не нужно было уплывать в Америку и рисковать там жизнью. Ах, если бы я могла заставить его остаться здесь, в этой теплой комнате! Если бы я могла и дальше наслаждаться его стройным, мускулистым телом, влажно поблескивавшим в свете камина, и вглядываться в его чудесные голубые глаза, полные любви ко мне.


20 февраля 1778 года.
Аксель уехал, и я пребываю в печали и тоске. Мне было невыносимо видеть, как он уезжает. Когда он пришел вместе с генералом Рокамбо для формального прощания, я залилась слезами. Его сестра, баронесса Пайпер, тоже была здесь. Она всхлипывала, и он нежно обнял ее. Он не осмелился сделать то же самое со мной, лишь поцеловал мне руку и сунул записочку. Позже я прочла ее:
«Мой очаровательный маленький ангел, я увожу с собой вашу любовь. Сохраните же мою в своем сердце до моего возвращения».
Где он сейчас? И когда же он вернется ко мне?


12 апреля 1778 года.
У меня будет ребенок. Софи полагает, что все симптомы налицо. Генерал Кроттендорф запаздывает, грудь у меня стала чувствительной, и мне все время хочется спать.
Отец ребенка – конечно, Людовик, а вовсе не Аксель. Аксель был очень осторожен, когда мы занимались любовью. Он сказал, что должен быть уверен в том, что наша связь останется без последствий.
Людовик говорит, что мы должны подождать еще месяц, прежде чем объявим всему миру о моем состоянии, и доктор Буажильбер с ним согласен. Пока что я не написала об этом даже матушке. Она будет счастлива услышать столь радостную новость.


21 апреля 1778 года.
Наши солдаты тысячами прибывают в полевые лагеря в Нормандии и Бретани. Мерси говорит, что мы должны вторгнуться на территорию Британии, которая объявила нам войну из-за того, что мы вступили в союз с американскими колониями. Людовик проводит много времени над списками оружия и провианта для войск, а также пишет письма поставщикам, указывая на обнаруженные дефекты в ружьях и пушках. Ему ненавистны совещания с министрами, и он постоянно жалуется, что они игнорируют его мнение, делая совершенно противоположное тому, на чем настаивает он.
Я напоминаю, что министров выбрали, в первую очередь, из-за их мудрости и опыта, которых у них больше, чем у него. Но когда его тщеславие уязвлено, он становится очень упрям, что случается все чаще.
Теперь по утрам меня тошнит, а после обеда клонит в сон. Меня уверяют, что это нормально. Я ношу в своем лоне наследника французского престола, и его безопасность превыше всего.


3 мая 1778 года.
Аксель вернулся ко двору, и я снова могу часто видеться с ним. Его экспедиция с генералом Рокамбо откладывается. Я была бы совершенно счастлива, что он здесь, со мной, если бы не знала, что он ездит в Париж на свидания с Элеонорой Салливан. Дни мои проходят в переменной тошноте и сонливости, а еще я раздумываю, где Аксель, когда его нет со мной. Иногда вместе с Людовиком я принимаю участие в совещаниях с министром иностранных дел графом де Верженном, который ненавидит Австрию и меня.
Я помогаю Акселю получить командование полком.


7 июня 1778 года.
Доктор Буажильбер говорит, что мне категорически запрещено нервничать. Я учусь вязать кошели. В этом вопросе меня наставляет тетка Людовика Аделаида. Я знаю, что парижане, не скрываясь, посмеиваются, что настоящим отцом ребенка является Шарло. Но я стараюсь не обращать внимания на эти клеветнические измышления.
Моим акушером будет брат аббата Вермона. Матушка не одобряет подобного выбора. Она называет его мясником и растяпой. Он приходит осматривать меня, отчего я чувствую себя очень неловко. Он ничуть не похож на аббата, которого я знаю как мягкого и чрезвычайно интеллигентного человека. Доктор Вермон очень нервный мужчина и положительно не способен пребывать в покое. Когда он прикасается ко мне, я чувствую, как дрожат его потные руки.
Ну как я могу оставаться спокойной, когда идет война, повсюду слышны грязные сплетни, а у меня будет нервный акушер? И что я могу сделать, чтобы сохранить хладнокровие в разгар этой сумасшедшей жары?


9 июля 1778 года.
Мы прибыли в Компьен, и я каждый день прогуливаюсь в прохладной тени огромных деревьев старинного леса. Ребенок толкается у меня в животе. Он настоящий атлет, говорит Луи. Из него вырастет великий воин.
– Большой забияка, это вернее, – говорю я Иоланде, которая обычно сопровождает меня в прогулках по лесу. – Его отец – самый беспокойный и мнительный человек из всех, кого я знаю, а это должно передаваться по наследству.
Людовик очень тревожится из-за войны, которая уже объявлена, но еще не ведется. Он тревожится из-за министров, которые не слушают его и поступают так, как им хочется.
Тревожится из-за отсутствия денег в государственной казне и растущего поголовья кроликов в лесах. Он стреляет зверьков и бормочет себе под нос о том, с каким удовольствием он вот также перестрелял бы всех своих министров.
Он тревожится за будущего ребенка, но упорствует в том, что принимать роды должен только доктор Вермон. Все говорят, что английские акушеры – самые лучшие, значит, и у меня должен быть такой. Королева Шарлотта, супруга английского короля Георга, – немка, но все ее дети появились на свет с помощью английского доктора. По-моему, у нее очень много детей, и почти все они выжили. Аксель послал за шведским врачом, который обучался в Эдинбурге, и он будет рядом, когда у меня начнутся схватки. Софи пообещала, что приведет очень хорошую повивальную бабку. Хотя, разумеется, до рождения ребенка еще несколько месяцев.


4 августа 1778 года.
Я связала кошели для матушки, Карлотты, Лулу и всех, моих сестер и племянниц. Но больше не могу заставить себя взять в руки спицы! Теперь я вышиваю одежду для ребенка, хотя для него уже приготовлены полные сундуки одеял, ночных рубашек и вязаных чулок. Каждый день для него прибывают все новые подарки.
Аббат Вермон читает мне, пока я отдыхаю. Аксель часто отсутствует, он обучает солдат в лагере на побережье. Жизнь моя течет скучно, зато живот растет с каждым днем. Уж конечно, после родов у меня больше никогда не будет тонкой талии.


1 сентября 1778 года.
В Версале полно знати. Дворяне приезжают со всех концов страны, забыв об охотничьем сезоне. Они снимают все комнаты, какие только могут найти, даже крошечные неотапливаемые каморки под самой крышей. Они хотят быть здесь, когда мой ребенок появится на свет. Он должен родиться только в декабре, но иногда, как всем известно, это случается и раньше.
Доктор Вермон распорядился законопатить все щели в моем будуаре, чтобы в нем всегда было тепло, особенно в момент рождения наследника. Окна закупорены наглухо, а щели замазаны клеем и краской. Все двери в комнате заколочены гвоздями, за исключением одной. Вокруг моей кровати расставлены высокие ширмы, чтобы создать хотя бы видимость уединения.
Очень важно, чтобы при рождении ребенка присутствовали свидетели, и я готова к этому. Вместе с Людовиком и дюжиной других гостей я присутствовала при трех родах Терезы, и мы ясно видели, что дети появились на свет из ее тела, а не были принесены тайком и подложены в колыбель. В французской королевской семье не может быть самозванцев.
Тереза кричала, ругалась и вообще вела себя очень трусливо, все три раза. Но я буду храброй. Я не буду устраивать такого спектакля и не выставлю себя на посмешище. Я хочу, чтобы сын гордился мною. И однажды, когда он станет королем, я хочу, чтобы другие сказали ему: «Да, я присутствовал при вашем рождении. Ваша мать родила вас очень храбро. Она не издала ни звука от боли».


2 ноября 1778 года.
Я даже не предполагала, что живот маленькой женщины способен так растянуться. Я больше не хожу, а переваливаюсь, как утка. Сегодня мне исполнилось двадцать три года, но все забыли об этом, кроме матушки. Они поедают меня глазами, надеясь первыми увидеть, как лицо мое исказится гримасой боли или как я охну и схвачусь обеими руками за живот.
Слуги устроили лотерею и делают ставки на то, в какой день родится мой ребенок, Людовик запретил это, но они все равно продают и покупают билеты, даже Шамбертен.


18 ноября 1778 года.
Сегодня окно в моей гостиной разбил камень. Он был завернут в гнусный памфлет, сопровождавшийся грубыми рисунками, на которых я занималась любовью с другими женщинами.
«Долой австрийскую шлюху!» – вот что было начертано на обороте памфлета. Софи выбросила его, но Амели нашла и принесла мне. Очень странно, что теперь, когда я люблю Акселя и вижу Эрика очень редко, Амели ненавидит меня сильнее прежнего.


20 декабря 1778 года.
Вчера рано утром я проснулась от ужасной боли в спине, которая не ушла даже после того, как Софи принесла мне отвар ивовой коры, хотя обычно он облегчал мои страдания.
Из соседней комнаты вызвали доктора Вермона, и он сразу распорядился перенести меня в родильную кровать. Меня уложили в постель, и вскоре я начала обливаться потом, поскольку огонь в камине горел очень ярко, и в комнате стояла невыносимая жара.
Боль спустилась в низ живота, и я поняла, что, должно быть, начались схватки. Софи застегнула на мне пояс Святой Радегунды из аббатства Мелк, а я стиснула в руке четки слоновой кости, которые матушка подарила мне в Шенбрунне, когда я была еще маленькой девочкой. Я старалась не думать о тех женщинах, которые, как я слышала, умерли во время родов. Я вспомнила, как доктор Буажильбер говорил, что я стойкая девочка, которая вполне способна перенести и схватки, и рождение ребенка. Я стойкая девочка и смогу справиться со всем.
Вместе с Людовиком, всеми его братьями и кузенами пришел Аксель. Вскоре явились и Морепа, и Верженн, и прочие министры двора, и я почувствовала себя очень неловко. Огромные ширмы, нависавшие со всех сторон над моей кроватью, до некоторой степени закрывали меня от зрителей, но они же заставляли меня задыхаться от нехватки воздуха. Я позвала Софи, чтобы она обмахивала меня веером, но доктор Вермон резко приказал ей убираться прочь. Он также распорядился, чтобы Муфти убрали с кровати, отчего я расплакалась. Она всегда спит на моей кровати. Она утешает и успокаивает меня. Кроме того, она уже слишком стара, чтобы помешать кому-либо или чему-либо.
Я слышала гул голосов и шум шагов в комнате, расположенной по соседству с моей спальней, и в коридоре снаружи. Я знала, что там собираются придворные и знать, ожидая приглашения пройти в будуар. В перерывах между приступами боли я отстраненно подумала о том, кто же из слуг выиграет в лотерею.
Спустя час боль усилилась, я стиснула зубы и намотала четки на запястье. При каждом новом приступе я хваталась за веревки, которые удерживали на месте ширмы, расставленные вокруг моей кровати. Я слышала, как Станни и Жозефина оживленно говорят о том, что проголодались и дадут ли им поесть. Мне хотелось крикнуть им: «Замолчите, неужели вы не видите, как мне больно?»
Снова и снова меня сотрясали сильные схватки, и я думала, что это не может продолжаться долго, я больше не вынесу и просто умру. Я видела, как в задней части комнаты, за спинами Акселя, Людовика, всех его родственников и министров нетерпеливо расхаживает граф Мерси. Ему явно было не по себе.
– Разве нельзя ускорить процесс? – обратился Людовик к доктору Вермону. – Должна же быть какая-нибудь трава, медицинская настойка…
– Природа возьмет свое, – ответствовал доктор, но и он уже начал нервно поглядывать на меня.
А оттого, как он беспрерывно одергивал свой камзол и приглаживал редеющие седые волосы, я занервничала еще сильнее.
Я окликнула Софи, которая протиснулась мимо доктора, не обращая внимания на его начальственные протесты, и схватила мою руку.
– Бедная, бедная моя, – пробормотала она, – вам приходится очень нелегко.
– Что будет, если я не смогу сделать этого? – прошептала я.
В ответ она лишь крепче сжала мою руку, но тут накатил новый приступ боли, от которого глаза мои наполнились слезами и я начала задыхаться.
– Вы сможете, у вас все получится. Может быть, вам нужно будет немножко помочь. Я сейчас приведу повивальную бабку.
Она отпустила мою руку и поспешно вышла. Я заметила, что в комнату набилось много людей. Гости все прибывали, они негромко переговаривались и расхаживали по комнате. Мне показалось, что среди них я заметила Лулу, лицо которой, обычно бледное, совсем помертвело. Она потерянно стояла в стороне.
Наконец вперед протолкалась Софи, за которой следовала крупная, внушительная крестьянка.
– Вот кто ей нужен, – услышала я слова, обращенные к Людовику. – Настоящая повивальная бабка.
Я почувствовала, как чужие руки гладят меня по животу и осторожно трогают между ног. В ответ я вздрогнула всем телом. Доктор Вермон громко запротестовал. И вдруг мне показалось, словно железные руки невыносимыми тисками сжали мой живот и потянули его на себя. Я ничего не могла поделать. Я закричала.
Мгновенно атмосфера в комнате стала напряженной, в воздухе разлилось и повисло ожидание. Бормотание голосов стихло. Я услышала даже треск огня в камине.
– Головка. Я должна подвинуть головку, – произнесла повивальная бабка и начала давить на мой живот.
– Уберите эту женщину прочь! – закричал доктор Вермон. – Здесь я главный!
– Тогда поспешите и поверните ребенка сами, – спокойно заявила повивальная бабка, убрав руки и вытирая их об юбку, – или они оба умрут.
Доктор Вермон побледнел и сделал шаг назад.
– Я должен проконсультироваться с… с… с моими коллегами. Это трудный случай. Меня… информировали… недостаточно хорошо…
Чем сильнее он заикался и запинался, тем более встревоженным и бледным становился.
Уголком глаза я заметила, как сквозь толпу к моей кровати направилась Лулу, но вдруг глаза ее закатились, и она опустилась на пол. Мгновенно возникло замешательство, потом ее подняли и унесли.
Людовик кричал на доктора Вермона:
– Делайте, как она говорит! Поверните ребенка!
Его голос был громким, но мой прозвучал еще громче, когда я ощутила новую оглушительную, всепоглощающую боль и снова закричала.
– Началось! Королева рожает!
Услышав мои крики, толпа в коридоре пришла в возбуждение. Быстро распространились известия о том, что у меня вот-вот родится ребенок.
Сдержать толпу придворных и знати, которые в течение нескольких часов ждали возможности попасть в мою спальню, не было никакой возможности. Шумным потоком они хлынули в единственный открытый дверной проем и устремились ко мне. С затуманенным рассудком мне показалось, что их было много, несколько десятков, может быть, даже сотен. Казалось, они свалят ширмы прямо на меня, и я задохнусь.
Внезапно в комнате стало невыносимо душно, и я не могла вдохнуть ни глотка воздуха. Мне стало страшно, очень страшно. И тут меня пронзила такая дикая, невыносимая боль, что все – люди, стены, огонь в камине – поплыли перед глазами.
А потом я услышала голос Акселя. Сильный, ободряющий, командный.
– Сир, – сказал он, – ваш акушер хочет посовещаться с коллегой. У меня как раз и есть такой человек.
Я старалась не лишиться чувств. Сквозь туман, застилавший глаза, я разглядела мужчину, стоявшего рядом с Акселем. Ничем не примечательный, приятной наружности человек в черном костюме и аккуратном парике с буклями.
– Это доктор Сандерсен из Стокгольма. Он принимал роды у королевы Швеции.
Швед поклонился Людовику.
– Могу я осмотреть вашу супругу? – спросил он.
– Да, да. Кто-нибудь, сделайте же что-нибудь!
Я извивалась на постели, и звуки, которые вырывались из моей груди, напоминали жалобные крики раненого животного.
Доктор Сандерсен сделал знак повивальной бабке, которая немедленно возобновила болезненные манипуляции с моим животом, пока доктор считан пульс, после чего он принялся выкладывать блестящие металлические инструменты из своего чемоданчика.
Доктор внимательно посмотрел на женщину, потом, сказал:
– Я очень рад, что вы здесь. Мне часто приходилось убеждаться в том, что повивальным бабкам известно нечто такое, чего не знаем мы, врачи. Доктор Вермон, вы, без сомнения, собирались пустить своей пациентке кровь из ступни. Не могли бы вы сделать это сейчас?
Я ощутила резкую боль, когда французский акушер, очевидно, весьма довольный тем, что и ему нашлось применение, вскрыл вену у меня между пальцами и подставил тазик, в который сразу же хлынула темно-красная кровь.
Доктор Сандерсен и повивальная бабка работали легко и споро, так что, несмотря на боль и дурноту, я ощутила, что, наконец, оказалась в хороших руках. В перерывах между приступами боли я старалась сосредоточиться на Акселе, который стоял рядом с Людовиком и на лице которого была написана озабоченность. Даже в эти ужасные моменты я успела подумать, что он мне дороже всех на свете, дороже самой жизни.
– Ну вот, – сквозь нарастающий звон в ушах и гул голосов донеслись до меня слова акушерки, – ребенок может выйти, головка освободилась.
– Ваше величество, – обратился ко мне доктор Сандерсен, – а сейчас я хочу, чтобы вы сосредоточились. Мне нужно, чтобы вы оставались в полном сознании. Вам придется поработать тяжелее, чем когда-либо в своей жизни. Это не займет много времени. Мы сможем сделать это вместе?
– Да, – ответила я так громко и храбро, как только могла.
И не успели эти слова сорваться с моих губ, как я поняла, что смогу привести свое дитя в этот мир.
– Тужьтесь по направлению к моей руке, – сказал мне доктор, – как если бы вы поднимали высокое здание.
Я сделала так, как он просил, больше не чувствуя, ни боли, ни варварских приветственных возгласов и свиста, начавшихся в будуаре, ни удушающей жары. Вся моя воля, все усилия были направлены на то, чтобы тужиться и толкать так, как говорил доктор. А он умело направлял меня. Повивальная бабка одной рукой с силой давила мне на живот, а другой сжимала мою ладонь и подбадривала меня.
Я почувствовала, как внутрь меня вошел холодный металлический предмет, потом случилось бурное истечение теплой жидкости, за чем последовали взволнованные выкрики зрителей. Мне даже удалось разглядеть, что некоторые из них, чтобы лучше видеть, что происходит с моим телом, вскарабкались на столы и стулья.
– Пошел, пошел. Еще немножечко. Тужьтесь. Вы снова поднимаете высокое здание.
В эти мгновения я действительно трудилась усердно, как никогда в жизни, кряхтела и стонала, как землекоп.
Раздались приветственные крики, аплодисменты, и я поняла, что мой ребенок появился на свет. Наконец-то. Мой сын. Наследник престола. Будущий король.
Внезапно и страшно аплодисменты смолкли, а приветственные крики сменились стоном разочарования.
Доктор Сандерсен улыбался, держа на руках пронзительно кричащего, окровавленного, сморщенного ребенка так, чтобы я могла его видеть.
– У вас прекрасная дочь, ваше высочество. Принцесса Франции.
Я лишилась чувств.
Это было вчера. Сегодня я прихожу в себя и отдыхаю, лежа в спальне, пол которой по-прежнему усеян недоеденными пирожными, апельсиновыми корками, ореховой скорлупой и старыми газетами, оставшимися после Людовика и прочих гостей. Мои горничные слишком заняты тем, что сюсюкают с малышкой и приносят мне подарки и поздравления, чтобы заниматься уборкой. Муфти снова спит на моей кровати, а щенки увлеченно гоняются друг за дружкой, яростно облаивая любого, кто переступает порог спальни.
Посреди всей этой суматохи мирно спит мой ребенок, маленькая и очаровательная девочка, жадно требующая молока, когда просыпается. Естественно, она же стала и самым горьким разочарованием. Ей следовало родиться мальчиком. Меня считают неудачницей, хотя Людовик и говорит, чтобы я не обращала внимания на досужие разговоры. Мы с ним должны быть готовы к тому, что у нас будут и сыновья.
«Нет, – думаю я. – Ни за что. Никогда больше я не решусь на столь ужасную пытку».
Но моя малышка, моя Мария-Тереза, для меня бесценна и дорога. Я люблю ее так сильно, что мне далее страшно оттого, что я оказалась способна на такую любовь. Мой собственный, выстраданный, родной ребенок. Я постараюсь стать для нее такой же хорошей матерью, какой была для меня матушка. Только я не буду так часто бранить и упрекать ее.
Сегодня после полудня мне нанес визит Аксель. Официально он передал мне поздравления от шведского короля Густава и подарок – резную статуэтку рождественского ангела с позолоченными крылышками и ореолом из зажженных свечей вокруг головы.
В этот момент в спальне были и другие посетители, поэтому нам не удалось поговорить откровенно, как нам того хотелось. Уходя, Аксель поднес мою руку к губам и поцеловал, и мы обменялись взглядами, в которых выразилась вся наша любовь.
– Благодарю вас, граф Ферсен, – сказала я, когда он встал, чтобы уйти, – за все, что вчера вы сделали для Франции. Вы и доктор Сандерсен спасли мне жизнь.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон Кэролли

Разделы:
ПрологIIiIiiIvVViViiViiiIxXXiXiiXiiiXivXvXviXviiXviiiОбращение к читателю

Ваши комментарии
к роману Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон Кэролли



очень-очень интересная книга, легко читается, получила огромное удовольствие
Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон Кэроллилена
27.03.2011, 19.44





Замечательный роман!просто нет слов...читайте,не пожалеете!:))
Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон КэроллиКарина:)
29.04.2014, 20.13





Замечательный роман!читайте,не пожалеете!:))
Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон КэроллиКарина:)
30.04.2014, 8.30








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100