Читать онлайн Тайный дневник Марии-Антуанетты, автора - Эриксон Кэролли, Раздел - I в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон Кэролли бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.9 (Голосов: 20)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон Кэролли - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон Кэролли - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Эриксон Кэролли

Тайный дневник Марии-Антуанетты

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

I

17 июня 1769 года.
Меня зовут эрцгерцогиня Мария-Антония, по прозвищу Антуанетта. Мне исполнилось тринадцать лет и семь месяцев, и перед вами – письменное изложение моей жизни.
Этот дневник был определен мне в качестве наказания.
Отец Куниберт, духовник, повелел мне записывать в него все мои грехи, чтобы я могла задуматься над ними и молиться о прощении.
– Пишите! – заявил он и, высоко приподняв густые седые брови, отчего лицо его приобрело свирепое и безжалостное выражение, подтолкнул дневник ко мне. – Пишите обо всем, что сделали! Исповедуйтесь!
– Но я не сделала ничего дурного, – говорю я.
– Все равно пишите. Потом посмотрим. Записывайте все, что вы сделали, начиная с прошлой пятницы. И ничего не упускайте!
Очень хорошо, тогда я запишу в дневник все, что сделала в тот день, когда отправилась проведать Джозефу, и то, что случилось после, а потом покажу отцу Куниберту то, что написала, и исповедуюсь ему. Я начинаю завтра.


18 июня 1769 года.
Мне тяжело и грустно описывать то, что случилось, потому что очень жаль свою сестру, на долю которой выпали невыносимые страдания. Я попыталась рассказать об этом отцу Куниберту, но он лишь раскрыл дневник и вручил мне коробку заточенных гусиных перьев. Он – тяжелый человек, как говорит Карлотта, и не желает выслушивать объяснения.
Итак, вот что я сделала в пятницу утром.
У своей служанки Софи я одолжила простую черную накидку с капюшоном, а на шею повесила серебряное распятие, как делают сестры милосердия. Я приготовила корзинку, в которую положила свежий хлеб, сыр и немного клубники из дворцового сада. Не сказав ни слова Софи или кому-либо другому о том, куда собираюсь, я отправилась ночью в старую заброшенную школу верховой езды, где, по моему твердому убеждению, и держали мою сестру Джозефу.
Она отсутствовала уже неделю, с тех самых пор, как у нее сделалась лихорадка, и она начала кашлять. Никто не пожелал сказать мне, где она находится, так что пришлось выяснять это самой, расспрашивая слуг. Слуги всегда знают все, что делается во дворце, даже то, что происходит между мужем и женой в уединении их опочивальни. И вот от Эрика, помощника конюха, который ухаживал за моей лошадкой, Лизандрой, я узнала, что в подвале старой школы верховой езды появилась больная девушка. Он видел, как ночью туда ходили сестры милосердия, а однажды даже подсмотрел, как придворный медик, доктор Ван Свитен, вошел туда и очень быстро вернулся, смертельно бледный, прижимая к губам носовой платок.
Я уверена, что речь идет о моей сестре Джозефе, что она лежит там в темноте, больная и всеми покинутая, и ждет, когда за нею придет смерть. Я должна была пойти к ней. Я должна была сказать ей, что ее не забыли и не бросили одну.
Ну вот, я завернулась в черную накидку и вышла наружу. Пламя свечи, которую я прихватила с собой, трепетало на ветру, пока я шагала через двор, а потом свернула под арку и вышла к конюшне. В здании старой школы верховой езды не было видно ни огонька: сюда уже давно никто не ходил, а в стойлах не держали лошадей.
Я пыталась думать только о Джозефе, но когда вошла в темное здание с высоким куполообразным потолком, меня охватил страх. По углам в темноте скользили неясные тени. Когда я подошла ближе и подняла свечу, оказалось, что это шкафы для упряжи, пустые корзины и закрома, в которых раньше лежало сено.
Вокруг царила тишина, если не считать легкого потрескивания деревянных балок под крышей и отдаленной переклички часовых, совершающих обход вокруг дворца. Я нашла ступеньки, которые вели вниз, в совсем уж кромешную тьму. Спускаясь по ним, я молила Господа, чтобы моя свеча не погасла, и пыталась не думать об историях, которые любила рассказывать Софи о дворцовых привидениях, о Серой Леди, которая, плача, бродила по коридорам, а иногда и влетала в окна.
– Не говори глупостей, Антония, – заявила мне мать, когда я принялась расспрашивать ее о Серой Леди, – никаких призраков не бывает. Когда мы умираем, то умираем навсегда, а не продолжаем существовать в виде бесплотных духов. Только крестьяне верят в такую ерунду.
Я с уважением относилась к здравому смыслу и просвещенности матери, но вот насчет привидений она меня не убедила. Софи, по ее собственным словам, несколько раз видела Серую Леди, как и многие другие.
Чтобы отвлечься от мыслей о привидениях, я окликнула Джозефу, продолжая спускаться по ступенькам.
Мне показалось, что я слышу отдаленный слабый плач.
Я снова окликнула ее, и на этот раз совершенно уверилась в том, что расслышала ответ.
Но голос, который долетел до меня, не принадлежал моей сестре. У Джозефы был сильный, веселый голос. А тот, который я услышала, был тоненьким, полным боли и взволнованным.
– Не приближайтесь, кем бы вы ни были, – произнес голос. – У меня оспа. Если вы подойдете ко мне, то умрете.
– Я слышу тебя, и я уже почти пришла! – крикнула я, не обращая внимания на предупреждение.
Я нашла ее в маленькой, похожей на келью комнате, единственным источником света в которой был фонарь, висящий на вбитом в стену гвозде. Меня едва не стошнило, настолько невыносимое зловоние стояло в комнате. Это был густой и удушающий запах, но не разложения или экскрементов, а омерзительная вонь больного гниющего тела.
Лежащая на узкой кровати Джозефа подняла руку, прогоняя меня.
– Пожалуйста, Антония, дорогая моя, не подходи. А лучше уйди совсем.
Я заплакала. В слабом свете фонаря на стене глазам моим открылось ужасающее зрелище. Кожа у Джозефы стала какого-то синюшно-лилового цвета и вся покрылась волдырями. Лицо ее отекло и покраснело, щеки гротескно раздулись, а из носа текла кровь. Белки глаз были испещрены красными прожилками.
– Я люблю тебя, – сквозь слезы пролепетала я. – Я молюсь за тебя.
Опуская на пол корзинку, я подумала, что, наверное, вся еда, которую я принесла, достанется крысам, которых должно быть здесь множество. Но потом мне пришло в голову, что ужасный запах, стоящий в этой комнате, способен отпугнуть даже крыс.
– Я очень хочу пить, – долетел до меня слабый голос с кровати.
Я достала из корзины бутылку вина, которую принесла с собой, и поставила ее рядом с кроватью Джозефы. С большим трудом сестра приподнялась на локте, взяла бутылку и принялась пить. Я видела, что и глотать ей тоже больно.
– Ох, Антония, – вздохнула она, отставляя бутылку в сторону, – мне снятся кошмарные сны! С небес сходит огонь, сжигающий всех нас. Мне снится мама, она вся в огне, и страшно кричит при этом. А отец стоит в стороне и смеется, глядя, как мы заживо сгораем в пламени.
– Это болезнь посылает тебе такие сны. Мы все в безопасности, живы и здоровы, и никакого огня нет.
«Но на самом деле он есть», – про себя подумала я. – «Оспа принесла с собой неугасимый огонь, поэтому Джозефа горит в лихорадке и сходит с ума».
– Ты должна принимать лекарство. Ты поправишься, вот увидишь.
– Сестры милосердия дают мне бренди и валериану, но это не помогает. Я знаю, что они уже махнули на меня рукой.
– Зато я не отрекусь от тебя и не забуду. Обещаю, я еще вернусь.
– Нет. Не приходи больше. Сюда никто не должен приходить.
Голос у нее становился все слабее и слабее. Ее клонило в сон.
– Антония, милая…
По щекам у меня ручьем текли слезы, но я знала, что здесь более нельзя оставаться. Иначе меня могут хватиться. Никто не знал, куда я пошла. Я не сказала об этом даже Карлотте, с которой делила спальню.
Итак, я оставила Джозефу, снова поднялась по темным ступенькам, прошла по коридору старой школы и вернулась по залитому светом факелов двору во дворец.
На следующий день я была с матерью в ее покоях, когда явился доктор Ван Свитен, чтобы засвидетельствовать свое почтение императрице. Здесь же, с нами, находился и мой брат Иосиф. Ему уже сравнялось двадцать шесть, и недавно он похоронил свою вторую супругу. С тех пор как умер наш отец, мать начала привлекать Иосифа к управлению своими обширными территориями. После ее смерти императором станет Иосиф, поэтому ему нужно учиться искусству управления. Уже теперь он проявляет твердость, которая, по словам матушки, необходима всем государям. Но однажды я случайно услышала, как она призналась графу Хефенхюллеру, что Иосиф начисто лишен сострадания и жалости к людям и что ему придется научиться этим качествам, если он хочет стать мудрым правителем для своих подданных.
– Что с Джозефой? – обратилась с вопросом к доктору моя мать после того, как тот поклонился и пробормотал: «Ваше императорское величество».
– У нее черная оспа.
Я заметила, что мать смертельно побледнела, а Иосиф отвернулся. Черная оспа была самой тяжелой разновидностью коровьей оспы. Все, заболевшие ею, умирали. Когда в Вене отмечались случаи заболевания черной оспой, нас, детей, всегда увозили в деревню, чтобы мы не заразились. Слуг, заболевших черной оспой, немедленно изгоняли из дворца и старались отослать куда-нибудь в глушь. Никто из них никогда не возвращался обратно. А теперь от этой страшной болезни умирала моя сестра Джозефа.
– Зрелище поистине ужасающее, – говорил между тем доктор. – Мне уже приходилось наблюдать подобную картину и раньше. Как только становится ясно, что у больного оспа, дальнейшая борьба за его жизнь бесполезна. Спасти эрцгерцогиню невозможно. Она может лишь заразить остальных.
– Она получает необходимый уход? – слышу я вопрос матери, адресованный доктору.
– Разумеется. Ее навещают сестры милосердия и работницы молочной фермы.
Все хорошо знали, что доярки-молочницы не болеют коровьей оспой. По какой-то причине они могли ухаживать за больными, не боясь заразиться и не подвергая риску собственное здоровье.
– Никто не должен знать, где она, – глухим, низким голосом изрек Иосиф. – Никто при дворе не должен приближаться к ней. Мы не можем допустить новой вспышки паники, подобной той, которая случилась прошлым летом.
Стоило кому-нибудь где-нибудь заболеть, как тут же начиналась паника. В прошлый раз страх охватил весь город. Люди отчаянно старались уехать подальше, чтобы не заразиться. На улицах началась давка, и многие горожане были просто затоптаны насмерть.
Никому не хотелось, чтобы паника из-за оспы проникла во дворец, где, составляя двор ее императорского величества, бок о бок жили сотни слуг и придворных.
– Это понятно, – отозвался доктор Ван Свитен. – Эрцгерцогиня содержится там, где ее никто не найдет.
Я уже открываю рот, чтобы возразить, но вовремя успеваю прикусить язык. Стоя рядом с матерью, я слышу, как шуршат ее юбки черного шелка, и понимаю, что она дрожит.
– Я больше не могу позволить себе терять детей, – говорит она. – Сначала мой дорогой Карл, потом Иоганна, которой было всего одиннадцать, когда она умерла, бедняжка. А теперь еще и Джозефа, такая молодая. Она ведь собиралась замуж…
– У вас, матушка, нас осталось еще десятеро. – В голосе Иосифа явственно слышится недовольство.
Он знает, что, несмотря на то что он старший сын и наследник престола, мать всегда предпочитала ему Карла, который был ее любимчиком.
– Десять детей – на мой взгляд, вполне достаточно.
Я очень привязана к Иосифу, но он не понимает, что значит любить кого-то. Когда четыре года назад умер наш отец, брат не проронил ни слезинки, только презрительно фыркал, глядя на нас.
– Он был законченным бездельником и тунеядцем, окруженный толпой таких же прихлебателей, – услышала я однажды его слова.
Иосиф даже отказался возложить венок на могилу отца, хотя на похоронах и предложил матери руку, чтобы та могла на нее опереться.
Иосифу уже двадцать шесть, и он был женат два раза. Впрочем, он ничуть не скорбел ни об одной из своих жен, когда они умерли, ни о бедном мертвом малютке, которого родила ему первая жена. Мне нелегко понять Иосифа.
– Сколько она еще проживет? – спросил Иосиф у Ван Свитена.
– Не более нескольких дней.
– Когда она умрет, распорядитесь, чтобы тело как можно быстрее увезли из дворца. Не нужно сообщать о ее смерти. Ее отсутствия никто не заметит. Одной дочерью больше или меньше…
– Иосиф! Довольно. – Голос матери звучит твердо, но я различаю в нем нотки паники.
Но мой брат, раздосадованный происходящим, не желает молчать.
– И еще я хочу, чтобы тело сожгли. Вместе со всей одеждой и прочими вещами.
– Довольно! Ты ведешь себя не по-христиански. Я никогда не допущу подобного надругательства. Ты забываешься.
– Какая сентиментальная глупость! – доносится до меня бормотание Иосифа. – Как можно верить в то, что в один прекрасный день мертвые восстанут из могил и вернутся к жизни. Все это жалкие сказки, выдуманные священниками.
– Мы поступим так, как учит нас святая церковь, – негромко говорит мать. – Мы не сектанты и не дикари-язычники. Кроме того, Джозефа еще жива. И пока она не умерла, у нас остается надежда. Сейчас я удаляюсь в часовню, чтобы помолиться за нее. И советую всем поступить так же. – Доктору она сказала: – Я хочу, чтобы мне незамедлительно сообщали обо всех изменениях в ее состоянии.
Я больше не могу молчать.
– Ох, мама, она так ужасно переменилась. Ты бы не поверила, если бы увидела ее! – По лицу моему текут слезы, когда я выкрикиваю эти слова.
Мать молча и сурово смотрит на меня. Иосиф тоже испепеляет меня яростным взглядом. Доктор Ван Свитен попятился, он испуган до смерти.
– Будь добра, Антония, объяснись, – спокойно повелела мать.
– Я видела ее. Она вся распухла, стала черно-синего цвета, и от нее отвратительно пахнет. А они держат ее в какой-то темной крысиной норе под старым зданием школы верховой езды, куда никто не ходит. – Я взглянула матери прямо в глаза. – Она умирает, мамочка. Она умирает.
Вместо того чтобы обнять и прижать меня к себе, как я ожидала, мать сделала несколько шагов в сторону, так что до меня больше не долетал знакомый ее запах, чудесная смесь чернил и розовой воды.
– Вам лучше удалиться, – обратился доктор Ван Свитен к моей матери и Иосифу, которые поспешили отойти от меня еще на несколько шагов. – Я позабочусь о ней. За девочкой будут наблюдать на случай, если у нее появятся симптомы черной оспы. – Он сделал рукой знак одному из ливрейных лакеев, в ожидании приказаний стоявших у дальней стены большой комнаты. – Немедленно пошлите за моим помощником. И молочницами.
Меня отвели в старую казарму дворцовой стражи и оставили там под присмотром двух деревенских женщин – одной молодой, а второй, наоборот, очень старой. Меня держали взаперти до тех пор, пока доктор не убедился, что я не подхватила заразу от сестры. У меня отобрали всю одежду и сожгли, а Софи взамен прислала мне новую. Когда я надевала платье, из кармашка выпала записка. Она была от Карлотты.
«Милая моя Антуанетта, – писала она, – ты выказала недюжинную храбрость, когда отправилась навестить Джозефу. Здесь все уже знают о твоем поступке. Мы должны делать вид, будто не одобряем его, но в душе восторгаемся тобой. От всего сердца надеюсь, что ты не заболеешь. Иосиф в ярости. Я люблю тебя».


3 июля 1769 года.
Я решила не показывать свой дневник отцу Куниберту. Он будет только моим. Это будет летопись моей жизни, и больше ничьей.
За последние педели со мной произошло столько всяких разностей. Мне не разрешили больше видеться с Джозефой, которая умерла на третий день после того, как я спустилась к ней в подвал. Я пытаюсь не думать о том, как много ей пришлось выстрадать. Но я знаю, что никогда не смогу забыть того, как она выглядела, лежа на узкой кровати в кишащей крысами норе.
Отец Куниберт говорит, что я должна задуматься о проявленном самовольстве и непослушании, а потом молить Господа о прощении. Он говорит, что я должна быть благодарна за то, что осталась жива. Но я испытываю не благодарность, а одну только печаль. Мне не разрешили присутствовать на краткой панихиде по Джозефе, потому что молочницы все еще наблюдали за мной. Каждое утро и каждый вечер они осматривали мои лицо и руки в поисках волдырей, а потом переглядывались, качали головами и о чем-то негромко перешептывались.
А я размышляла о смерти и о том, что Джозефа прожила на свете всего лишь семнадцать лет, а это так мало! Почему одни умирают, а другие живут? Я более не могу писать об этом, меня душат слезы и тоска.


15 июля 1769 года.
Наконец доктор Ван Свитен позволил мне возвратиться в апартаменты, в которых я живу вместе с Карлоттой. У меня нет коровьей оспы.


28 июля 1769 года.
Сегодня утром Софи разбудила меня непривычно рано и одела с особой тщательностью. Я спросила у нее, что это значит, но она не ответила. Однако я поняла, что причина должна быть очень важной, когда увидела, что она достала мое бальное платье светло-голубого шелка с оторочкой из парчовой ткани и вышитыми по корсажу розочками.
Она причесала мои волосы, собрала их на затылке, открыв уши, а потом велела надеть серебристо-седой парик. Он очень шел мне. В нем я выглядела совсем взрослой, особенно когда Софи украсила его жемчугами.
Мне всегда говорили, что я очень похожа на отца, который был исключительно красивым мужчиной. Как и у него, у меня высокий лоб и широко расставленные большие глаза. Впрочем, они у меня голубые, как у матери, и той очень нравится, когда я одеваюсь в голубое, чтобы оттенить их цвет. По тому, как Софи наряжала меня, я заключила, что она осталась довольна произведенным эффектом. Занимаясь мной, она что-то напевала себе под нос и все время улыбалась. Софи стала моей камеристкой с тех пор, как мне исполнилось семь лет, и она знает меня лучше кого бы то ни было, даже лучше матери и Карлотты.
Когда я была готова, меня отвели в большую залу для приемов, где уже находилась матушка. С ней были двое мужчин, и они пристально разглядывали меня, как только я вошла и остановилась рядом с матерью.
– Антония, дорогая моя, это принц Кауниц, а это герцог де Шуазель.
Оба мужчины поклонились мне, и я, ощущая непривычную тяжесть парика, тоже наклонила голову в знак приветствия. Вперед вышел мой учитель танцев месье Новерр и подал придворным музыкантам знак играть. Зазвучала музыка, и он прошел со мной сначала тур полонеза, а потом аллеманда, и все это время господа внимательно наблюдали за нами. Принесли мою арфу, и я сыграла несколько незатейливых мелодий (меня трудно назвать искушенным музыкантом), после чего спела арию герра Глюка, который учил меня играть на клавикордах, когда я была совсем еще маленькой.
Слуги подали чай и пирожные, и мы с матерью, принц и герцог опустились в кресла и принялись разговаривать на самые разные темы. Я чувствовала себя ужасно глупо и неловко в бальном платье, но беседа в течение примерно получаса оставалась легкой и приятной. Я изо всех сил старалась как можно лучше отвечать на вопросы, которые задавали мужчины, начиная от моего религиозного образования и знания географии и истории и заканчивая моими взглядами на замужество.
– Я полагаю, вы надеетесь в один прекрасный день выйти замуж, – дружески заметил принц Кауниц. – И какой же, по вашему мнению, должна быть примерная жена?
– Она должна любить своего супруга. Так, как моя мать любила моего отца.
– И подарить ему сыновей, – добавил герцог де Шуазель.
– Да, конечно. И дочерей тоже, если будет на то воля Всевышнего.
– Разумеется. И дочерей тоже.
– Считаете ли вы, эрцгерцогиня, что жена должна во всем повиноваться мужу?
На мгновение я задумалась.
– Я надеюсь, что когда выйду замуж, то мы с супругом будем вместе решать, как должно поступить, и будем действовать заодно, как единое целое.
Мужчины обменялись взглядами, и я заметила проблеск веселого изумления на их лицах.
– Благодарим вас, эрцгерцогиня Антония, за откровенность и любезное согласие уделить нам немного времени.
Мать и оба мужчины встали с кресел и двинулись в дальний конец огромной залы, оживленно разговаривая на ходу.
– В физическом смысле эрцгерцогиня безупречна, – заявил герцог. – В ее образовании, однако, имеются пробелы, но это вполне можно исправить. В ней чувствуется своеобразное очарование, шарм…
– И доброе сердце, очень доброе сердце, – донесся до меня голос матери.
Они прогуливались по зале и разговаривали довольно долго. Принц Кауниц вовсю жестикулировал, герцог вел себя более сдержанно, проявляя выдержку и в движениях, и в словах.
– Мы возлагаем большие надежды на этот альянс, – услышала я голос матери. – Союз Габсбургов и Бурбонов обеспечит наше будущее, даже после того как меня не станет.
– Австрия не принадлежит к числу наших недругов, – заявил герцог. – Наш враг – Британия. И мы должны быть готовы к борьбе с ней.
– Мы не можем забывать о Пруссии, мы должны обезопасить себя и с этой стороны, – возразил принц Кауниц. – Этот брак послужит интересам и Австрии, и Франции. И чем скорее он будет заключен, тем лучше.


1 августа 1769 года.
Мне предстоит выйти замуж за дофина Людовика, Луи, наследника французского престола.
Герцог Шуазель привез мне его портрет. Он некрасив, но герцог уверяет, что дофин очень приятен в общении и хорошо воспитан, хотя и несколько застенчив.


5 августа 1769 года.
Я не могу думать ни о чем, кроме того, что скоро мне предстоит уехать во Францию. Мы с Карлоттой только и делаем, что обсуждаем наше будущее. Она обручена с Фердинандом Неаполитанским – тем самым принцем, за которого должна была выйти замуж Джозефа, – и теперь гардероб и приданое бедной Джозефы перешивают на Карлотту, которая намного ниже и плотнее нашей несчастной сестры.
После замужества мы обещаем писать друг другу как можно чаще, но я не знаю, сможем ли мы увидеться после того, как я окажусь во Франции, а она – в Неаполе.
Нам обеим очень интересно представлять, каково это – спать с мужем. Нам известно на этот счет очень мало, но мы знаем, что это как-то связано с рождением детей и тем, что отец Куниберт называет греховным блудом и прелюбодейством.
– Что такое прелюбодейство? – как-то поинтересовалась я у него.
– Безнравственная похоть. Греховное общение людей, которые не соединены узами брака либо которые женаты или замужем за другими.
– Но что именно означает это слово?
– Спросите об этом у своей матери, – коротко бросил он мне. – После того как она родила четырнадцать детей, ее можно считать большим знатоком в этом деле.
Но мать, когда я обратилась к ней с этим вопросом, ответила очень уклончиво и пустилась в пространные рассуждения о том, что любящая жена должна доставлять удовольствие супругу во всем, чего бы он от нее ни потребовал.
– И что же он может от меня потребовать?
– Это решать вам с Людовиком.
Словом, мои усилия не увенчались успехом. Я попыталась узнать об этом у Софи, но та лишь покачала головой и ответила:
– В свое время вы сами все поймете.
Наконец я решила расспросить слуг. Как-то раз, возвратившись после верховой прогулки на Лизандре, я специально задержалась в конюшне, чтобы посмотреть, как будут обтирать и расседлывать мою лошадь, а потом подошла к Эрику.
Эрику уже исполнилось восемнадцать или девятнадцать лет, он строен и крепок, у него темные волосы и ярко-синие глаза. Он мне нравится, и я чувствую себя в безопасности, когда он рядом. Однажды, когда Лизандра испугалась и понесла, Эрик догнал нас и остановил мою лошадь, за что я всегда буду ему благодарна. Кроме того, именно он подсказал мне, где найти Джозефу. И я не призналась в этом никому – ни матери, ни отцу Куниберту на исповеди, ни даже своему брату Иосифу, когда он пришел ко мне и потребовал, чтобы я объяснила, откуда узнала о том, где держат мою бедную больную сестру.
И вот когда Эрик чистил щеткой мою лошадь Лизандру, я сказала ему, что скоро выхожу замуж. Но при этом никто не желает говорить со мной о том, чего мне следует ожидать. Не мог бы он просветить меня на этот счет?
Эрик замер и, держа руку со щеткой на мощном кауром крупе Лизандры, повернулся ко мне. Избегая смотреть мне в глаза, он сказал:
– Это не я должен объяснить вам, ваше высочество.
– Но раньше ты всегда отвечал на мои вопросы. Я полагаюсь и рассчитываю на тебя.
Он вздрогнул и выронил щетку, которая упала на солому, покрывавшую пол конюшни. А потом быстро, так что я даже не успела понять, что происходит, он наклонился и поцеловал меня.
Я ощутила, как меня обдало жаром. Я лишилась способности думать, дышать или как-то отреагировать на его поступок. Это был самый восхитительный момент в моей жизни.
Он отпустил меня.
– Вот, – задыхаясь, произнес он, – вот этого вы можете ожидать. Этого и даже больше. Но если вы кому-нибудь расскажете об этом, – он наклонился, поднял с пола щетку и принялся снова чистить Лизандру, – меня выгонят. Или стражники застрелят меня.
– Я ничего и никому не скажу, – улыбнулась я.
Мне очень хотелось, чтобы он поцеловал меня еще раз.


10 августа 1769 года.
Эрик будет сопровождать меня на пути во Францию вместе с Софи, моей прачкой и моим новым наставником, аббатом Вермоном, который обучает меня правильному французскому языку вместо придворного диалекта, на котором мы говорим здесь, в Вене. Аббат заявил, что мы разговариваем по-французски с сильным немецким акцентом.
Что касается того, кто еще поедет со мной, то мне предстоит узнать об этом только через несколько месяцев. Мама говорит, что, приехав во Францию, я должна буду оставить свои прежние привычки и образ жизни. Я должна буду стать настоящей француженкой, чтобы подданные моего супруга приняли меня в качестве своей королевы.
– Ты должна будешь стать большей француженкой, чем сами французы, – наставляла меня мать, – но при этом в жилах твоих всегда будет течь кровь Габсбургов. Своим браком ты спасешь Австрию. И пока Габсбурги и Бурбоны будут связаны родственными узами брака, этот дьявол, Фридрих Прусский, вынужден будет умерять свои аппетиты. Он не сможет захватить и поработить нас, пока нашим союзником остается Франция.
Аббат Вермон прилагает все усилия, чтобы я научилась разбираться в столь высоких материях, но, должна признаться, более всего меня занимает французская мода.
Каждую неделю я получаю из Парижа новую дюжину кукол, одетых в платья, которые будут в моде следующей весной. Предполагается, что, глядя на них, я буду составлять собственный гардероб.
Карлотта ужасно ревнует. Ее приданое умещается всего в десяти сундуках, тогда как для моего, по словам матери, их потребуется не менее сотни. Я усадила своих кукол под окнами нашей спальни и каждое утро после мессы и занятий с аббатом Вермоном расхаживаю перед ними, воображая, что это придворные дамы, которые кланяются мне.


7 сентября 1769 года.
Несколько дней тому мы приехали сюда, в Грейфельсбрюнн, один из наших охотничьих замков. Мой брат Иосиф – великий охотник, и мать всегда сопровождает его и других дворян в карете. Каждый вечер добытых на охоте животных выкладывают на траве во дворе замка, чтобы все могли полюбоваться ими. Здесь и олени, и вепри, и туры. Их рога и клыки тускло сверкают в неверном свете факелов.
А мы с Карлоттой подолгу гуляем. В лесу воздух свеж и прохладен, и листья на огромных деревьях уже меняют окраску, становясь золотисто-алыми.
Я подрастаю и становлюсь выше. Недавно Софи измерила мой рост. Кроме того, я прибавила в весе, и портным в Париже, которые готовят мой гардероб, было приказано делать лифы моих платьев более глубокими и широкими.
Я расту, но генерал Кроттендорф еще не прибыл (в моей семье генералом Кроттендорфом именуется менструальный цикл у женщин). Мать даже начала волноваться по этому поводу, поскольку я не могу выйти замуж, не будучи созревшей для того, чтобы иметь детей, а ведь мне предстоит через семь месяцев отправиться во Францию. Генерал впервые навестил Карлотту, когда ей было четырнадцать. А Джозефе он нанес визит, когда той исполнилось пятнадцать.
Я очень надеюсь, что упражнения, которые я делаю здесь, в Грейфельсбрюнне, возымеют действие, и я стану совсем взрослой. Я отправляюсь кататься верхом с матерью или Карлоттой, а потом чувствую себя полной сил и непонятных желаний. Я стала часто задерживаться в конюшне, чтобы увидеть Эрика хотя бы издалека. Я никому не говорила о том, что он поцеловал меня, хотя сама часто думаю об этом. Я хочу вновь остаться с ним наедине, чтобы он опять поцеловал меня.
Я знаю, что отец Куниберт не одобрил бы моего поведения, особенно теперь, когда я обручена с принцем Людовиком. Но я ничего не могу с собой поделать. Меня обуревают доселе неизвестные мне чувства.


10 сентября 1769 года.
Мы по-прежнему остаемся здесь, в Грейфельсбрюнне, и сейчас за окнами стоит теплая осенняя ночь. Идет небольшой дождь. Я в комнате одна, Карлотта заболела, и нынче утром матушка отправила ее обратно в Шенбрунн, чтобы доктор Ван Свитен осмотрел ее.
Сегодня я ездила кататься верхом с Эриком. Я собиралась поехать на прогулку одна, поскольку Карлотту увезли, а остальные отправились на охоту, но старший конюший остановил меня и сказал, что в лесу одной опасно и мне нужен сопровождающий. А потом он приказал Эрику ехать со мной.
Сердце учащенно забилось у меня в груди, но я постаралась ничем не выдать радости. Эрик привел коня, вскочил в седло, и мы поехали.
Я предложила ему скачки наперегонки и выиграла – конечно, он поддался мне, я не сомневалась в этом. Мы промчались через лес и выехали на берег спокойного зеленого озера. Я еще никогда так далеко не отъезжала от замка и даже не подозревала о существовании этого озера.
Эрик спрыгнул с коня, а потом помог спешиться мне. Оказавшись в его сильных и горячих руках, я почувствовала, как от счастья у меня закружилась голова.
Мы повели лошадей на поводу по берегу озера. Вокруг стояла тишина, темная прозрачная вода оставалась спокойной и неподвижной, а на дальнем берегу стеной высились украшенные золотистой листвой клены. Затянутое тучами небо хмурилось, и вскоре поверхность воды вспенили первые капли дождя.
– Сюда, ваше высочество, давайте укроемся здесь, – сказал Эрик, увлекая меня в чащу.
Дождь пошел сильнее, и моя юбка промокла и запачкалась. Что до туфель, то их, похоже, можно было выбрасывать.
Перед нами открылся скалистый уступ, в котором виднелся темный провал пещеры, и я потянула Эрика туда. Внутри было тихо, слышался только шум дождя. Я смотрела на Эрика, мне очень хотелось, чтобы он поцеловал меня, и я раздумывала, достанет ли у меня смелости первой сделать шаг.
– Ваше высочество, – негромко сказал он, – я умираю от желания обладать вами. Но я не должен… то есть мы не должны делать этого.
– Еще только один раз, – взмолилась я. – И больше никогда.
Я опустилась на мягкий мох и притянула его к себе. А потом он целовал меня снова и снова, и я думала, что хочу умереть, – такая невыразимая радость и счастье охватили меня. Мы целовались и целовались без конца, но и только. Между нами не было ничего такого, что отец Куниберт называет прелюбодейством.
Эрик был очень нежен, он признался, что уже давно любит меня. Он сказал, что я очень красивая и добрая и что он недостоин держать стремя моей лошади, не говоря уже о том, чтобы стать моим возлюбленным. Он признался, что встречается с девушками из замка, горничными и кухарками, и что он спит с ними время от времени, и что однажды он занимался любовью с замужней женщиной старше себя, которая входила в число фрейлин моей матушки.
– И которая же это? – пожелала узнать я, но он не ответил.
– Ваше высочество, – сказал он спустя долгое время, встав на ноги и помогая мне подняться с земли. – Вы еще слишком молоды и слишком высокородны, чтобы влюбиться в простого слугу. Вы должны сберечь свое желание для супруга.
Признаюсь, что в тот момент я заплакала, вспомнив присланный мне портрет принца Луи.
– Но он уродлив! – вскричала я. – Он страшен, как смертный грех!
Эрик рассмеялся:
– Страшен или нет, но он станет великим королем.
– Но для меня это не имеет никакого значения. – Не успели слова эти сорваться с моих губ, как я поняла, что это неправда.
– Зато для вашей семьи это имеет очень большое значение.
Мне хотелось, чтобы этот замечательный, волшебный осенний день никогда не кончался. Мы медленно возвращались верхом в замок, а когда, наконец, оказались в конюшне, Эрик с необычной заботливостью помог мне спешиться. Он взял мою руку и поцеловал ее.
– Вы высочество, – пробормотал он, кланяясь, и повел лошадей в стоило.
Я же направилась в замок, вполне сознавая, что юбки мои промокли и запачкались в грязи, а прическа, которую соорудила Софи нынче утром, в полном беспорядке.
Как только Софи увидела меня, в глазах у нее появилось понимающее выражение, но она ничего не сказала, лишь помогла мне снять мокрую одежду и приказала груму наполнить ванну горячей водой.
Я по-прежнему испытывала полное довольство собой. Мне вдруг стало интересно, думает ли сейчас Эрик обо мне. Почему-то я была уверена, что думает.
И еще я подумала, что мне очень жаль Джозефу, жаль оттого, что она умерла, не успев узнать, что такое любовь. Я вдруг поняла, что если даже завтра умру, то все равно не буду похожа на свою сестру. Я узнала любовь, я люблю и любима, и больше ничего в целом мире не имеет значения.


11 октября 1769 года.
При дворе будет дан бал, чтобы отпраздновать мою помолвку. Я буду в центре внимания. Этот праздник станет своего рода репетицией тех балов и придворных церемоний, в которых мне придется участвовать, когда я окажусь во Франции.
Мать говорит, что я должна привыкать к тому, что на меня смотрят, оценивают и судят, особенно французы, которые считают себя лучше и умнее остальных.
Но правда состоит в том, что мне нравится, когда на меня смотрят и восхищаются мной, я ничего не имею против этого. Мне безумно нравятся балы и торжества, мне нравится наряжаться, слушать музыку оркестра и танцевать. Я уверена, что думать так – большой грех, но, по правде говоря, я знаю, что красива и что с каждым днем становлюсь еще краше. Из всех сестер я самая красивая – так считают все, кто видел меня.
Пока что я, конечно, не могу сравниться с самыми прекрасными придворными дамами моей матери, но я надеюсь, что через несколько лет стану им достойной соперницей. Герцог де Шуазель говорит, что дамы при французском дворе намного красивее, утонченнее и очаровательнее фрейлин в Вене. Посмотрим.
Отныне все обращаются ко мне исключительно «дофина», что значит «жена дофина», то есть прямого наследника французского трона. Я ношу на пальце колечко, присланное мне женихом вместе с еще одним портретом, на этот раз совсем крошечным, чтобы повесить его на цепочке на шею. Мне не нравится, когда напоминают о том, как он выглядит.


1 ноября 1769 года.
Мой бал удался всем на зависть. Но после него я почувствовала себя настолько утомленной и измученной, что проспала почти весь день.
Платье, в котором я была на балу, бледно-зеленого шелка с кружевной оторочкой кремового цвета, прислали из Парижа, и оно вызвало всеобщее восхищение. Корсаж его был сделан из китового уса, отчего моя талия выглядела еще тоньше, чем была на самом деле.
Со мной танцевал принц Кауниц.
– Мадам дофина, выделаете честь дому Габсбургов, – сказал он, склоняясь в поцелуе над моей рукой. – Вы превратились в чрезвычайно утонченную и элегантную молодую леди.
– Поистине королевское величие, – расслышала я бормотание герцога де Шуазеля, когда он подошел засвидетельствовать мне свое почтение. – Но вы не должны забывать о приспособлении, которое сделал для вас дантист и которое вам необходимо носить каждый день. – Моими зубами занимается присланный из Версаля дантист, и, надо сказать, ведет он себя очень грубо и бесцеремонно.
Он мне не нравится, и я обожаю проклинать его по-немецки – на языке, которого он не понимает.
Мой внешний вид и поведение на балу доставили матушке несказанное удовольствие, и она одобрительно улыбалась мне. Когда ко мне приблизился Иосиф, чтобы пригласить на танец, на его обыкновенно хмуром лице светилась довольная усмешка.
– Я восхищаюсь тобой, сестра, – сказал он, увлекая меня на полонез. – Я и предположить не мог, что ты способна держаться так безупречно.
На балу присутствовало столько приглашенных, что я физически не смогла бы приветствовать их всех, но постаралась поговорить с как можно большим их числом, принимая комплименты и добрые пожелания. Я надела кольцо, присланное мне дофином Людовиком, и все присутствующие отметили это.
Я очень жалела, что на балу не было Эрика. Он мог бы, к примеру, надеть форму капитана драгунов и великолепно бы в ней смотрелся. Он наверняка затмил бы красотой даже наиболее привлекательных поляков. Ах, с каким удовольствием я бы с ним потанцевала!


5 ноября 1769 года.
Карлотта уезжает. Двор забит повозками и каретами, в которые укладывают сундуки и коробки с ее вещами и приданым.
Мы обнимаемся и плачем, и я говорю, что всегда буду помнить ее и писать как можно чаще.
– Ах, Антония, мне так страшно! Что будет, если он возненавидит меня и отвергнет?
Ранее Карлотте несвойственно было проявлять слабость. Мне вдруг стало жаль ее.
– Он не может отвергнуть тебя, ведь ты – эрцгерцогиня Каролина Австрийская. По праву рождения ты стоишь выше него.
– Но, возможно, он сочтет меня неприятной и отталкивающей. Может быть, он решит, что… моя внешность оскорбляет его взор.
На это я не нашлась, что ответить. Мы обе знаем, что Карлотта невысокого роста и очень пухленькая, а черты ее лица нельзя назвать иначе как невыразительными.
– Если у него есть хоть капля здравого смысла, он будет ценить тебя за практичность, дальновидность и сильную волю. Вдвоем вы произведете на свет здоровых детей.
Она побледнела:
– Мне остается уповать только на это.
Мне позволено немножко проводить Карлотту. Я могу проехать в карете пять миль по дороге, ведущей на юг, в сторону горной гряды, отделяющей владения Габсбургов от Пьемонта. Когда мы достигли точки, откуда семейный экипаж должен повернуть назад, я вышла из кареты и направилась к Карлотте, чтобы обнять ее в последний раз.
– Будь счастлива, дорогая сестра. Пиши чаще. Рассказывай мне обо всем.
Она вцепилась в меня обеими руками, потом судорожно отстранилась и вернулась в свой экипаж. Мы стояли и махали вслед, пока лошади уносили Карлотту вдаль.
Я с нетерпением буду ждать первого письма от нее.


19 ноября 1769 года.
С помощью матери и Софи я, наконец, сделала последние заказы относительно своего гардероба. У меня будет сорок семь бальных платьев из шелка и вышитой парчи и такое же количество вечерних нарядов. В данное время портные шьют двадцать придворных платьев и еще столько будут готовы, когда я перееду в свой новый дом. Французская мода меняется столь быстро, что существует опасность того, что к следующей весне весь мой гардероб устареет.
Жестокий француз-дантист, без умолку болтающий во время пыток, которые он называет исправлением моих зубов, утверждает, что каждый сезон в Версале носят только определенные цвета. Так что, если мои платья окажутся не того цвета, меня сочтут старомодной.
– Супруга дофина должна диктовать цвета, а не слепо копировать их! – заявляю я.
Впрочем, мне трудно разговаривать, поскольку в эту минуту он засунул пальцы мне в рот и что-то там делает.
– Я слышу речь истинной француженки! – с воодушевлением восклицает он, с уважением глядя на меня. – Может быть, для вас еще не все потеряно, маленькая эрцгерцогиня.


14 января 1770 года.
Наконец-то прибыл генерал Кроттендорф. Отныне я могу выходить замуж. Дофин прислал мне посылку. Я открыла ее, оставшись одна, наивно полагая, что там может быть какой-нибудь символический подарок. Внутри оказалась лишь золоченая филигранная коробочка с сушеными грибами.


20 февраля 1770 года.
Бедная Карлотта очень несчастна. Она прислала длинное письмо, полное тоски по дому, в котором пишет, что очень скучает по мне и другим членам семьи.
Она пишет, что Фердинанд очень холоден с ней, что новые родственники ненавидят ее, считая заносчивой и высокомерной. Ей не с кем перемолвиться словечком по-немецки, даже священник не говорит на нашем языке. Весь двор презирает ее за то, что она до сих пор не забеременела. Впрочем, на эту тему она говорит очень сдержанно и осторожно, наверняка опасаясь, что письмо ее прочтут соглядатаи. Однако из того, что я прочла, стало ясно, что ее брачная ночь оказалась поистине ужасной и что само замужество ей ненавистно почти так же, как пребывание вдали от Вены.
Но, по крайней мере, Неаполитанская бухта, по ее словам, очень красива и зимой здесь стоит теплая, солнечная погода. Что же, для горестного заключения ей досталось чудесное место.


25 февраля 1770 года.
Наконец я узнала о там, что происходит между мужем и женой, когда они вместе лежат в постели.
Ко мне явился Иосиф и заявил, что до него дошли слухи, будто я интересуюсь у слуг, чего мне следует ожидать в брачную ночь.
– Это недостойно тебя – расспрашивать слуг о таких вещах, – сказал он. – О сексе ты можешь говорить только со своим мужем, своими родственниками, своим доктором или священником.
– Но священники ничего не знают о сексе. Для них это запретный плод.
– Если бы это действительно было так… – с сожалением протянул Иосиф, выразительно приподняв брови. – Но не будем отвлекаться на пустяки. Итак, вот что тебе следует знать. Речь идет о шпаге и ножнах.
Он взялся за искусно сработанную золоченую рукоятку парадной шпаги, которая висела у него на поясе, и медленно вынул ее из тонких кожаных ножен.
– Видишь, как хорошо ножны подходят шпаге, как ее легко вынимать и вкладывать обратно? – Он проиллюстрировал свои слова, несколько раз полностью обнажив шпагу, а затем снова вкладывая ее в ножны. – Ты должна знать, что мужчины и женщины устроены аналогичным образом. У мужчин есть шпаги, а у женщин имеются ножны. Они прекрасно подходят друг другу – по большей части, во всяком случае. Когда шпага вкладывается в ножны в первый раз, на ее пути возникает небольшое препятствие, отчего появляется немного крови. Но это вскоре проходит, и вся процедура протекает очень гладко.
Иосиф удовлетворенно улыбнулся, весьма довольный собственной сообразительностью. Он сумел обиняками объяснить мне такой щекотливый предмет, как секс.
– Ах да, подобные занятия способны доставить даже некоторое удовольствие, – добавил он. – И от этого рождаются дети.
– Если все получается легко и просто, почему же тогда наша Карлотта так несчастна?
Я показала Иосифу письмо сестры. Он прочел его и пожал плечами.
– Ты не должна забывать, Антония, что Карлотта некрасива и очень упряма. Неудивительно, что Фердинанд не любит ее. Я боялся, что так оно и случится, еще когда мы готовили этот союз. А вот Джозефа наверняка пришлась бы ему больше по вкусу, как и любому другому мужчине, впрочем. Когда муж не испытывает влечения к жене, его шпага не имеет требуемой твердости, она вялая и слабая. И ее невозможно ввести в ножны.
– Как ты думаешь, я понравлюсь принцу Луи?
– У меня нет сомнений в том, что ты понравишься ему. Тебя полюбил бы любой мужчина.
Я поинтересовалась у брата, что означает маленькая золоченая коробочка, которую прислал мне в подарок принц, с ее странным содержимым из сушеных грибов.
– Может быть, это средство для усиления влечения, какой-нибудь афродизиак, – пробормотал он себе под нос.
– Что это такое?
– Не обращай внимания. Ты сама сможешь спросить принца об этом, когда увидишь его. Теперь этого уже недолго ждать.


5 марта 1770 года.
«Гусиный помет». Такого цвета мое новое платье, и я надену его на торжественный обед, который мы даем в честь прибытия французов из Версаля.
Мне сказали, что оно сшито по последней придворной парижской моде. Но только представьте себе – носить платье цвета помета животных! Хотя чему тут удивляться, если в прошлом сезоне модным считался цвет «раздавленная жаба»?


14 марта 1770 года.
Вся Вена украшена факелами и цветными фонариками. От зажженных свечей окна светятся и переливаются таинственными отблесками, а по ночам устраиваются фейерверки и танцы под музыку до утра. Дворцовые повара дни и ночи напролет варят и жарят, пекут и готовят торты и пирожные. Цыплята, ягнята, поросята и гуси десятками вращаются на вертелах над огнем, и в воздухе стоит густой аромат жареного мяса.
Почти каждый вечер устраиваются званые обеды и пиршества, а днем меня таскают по судьям и нотариусам, где я подписываю документы, согласно которым из подданной своей матери я становлюсь подданной деда моего будущего супруга, французского короля Людовика XV.
Если бы полгода назад меня спросили, как зовут короля Франции, я бы, наверное, и не сразу вспомнила. А теперь благодаря занятиям с аббатом Вермоном я знаю наизусть родословную короля Людовика за триста лет и все важные события, случившиеся во времена правления его предков.
Мне известны названия большинства французских провинций, и я могу легко отыскать их на карте Франции, которая висит на стене рядом с моей кроватью. Я могу рассказать историю жизни Жанны д'Арк, короля Людовика Святого и циничного короля Генриха IV, который заявил, что «Париж стоит мессы» и стал католиком, хотя родился протестантом. Я знаю, что река Сена делит Париж пополам и что самый большой собор в городе называется Нотр-Дам де Пари, или собор Парижской Богоматери.
Скоро я увижу все это своими глазами.


21 марта 1770 года.
Эрик прислал мне подарок, маленькую собачку. Я зову ее Муфти. Она такая крошечная, что помещается у меня в рукаве.


1 апреля 1770 года.
Сегодня вечером состоялось мое бракосочетание. В роли жениха выступал мой брат Фердинанд, который стоял рядом со мной в залитой светом свечей церкви и произносил вслух брачные обеты. Когда я попаду во Францию, принцу Людовику придется повторить их еще раз.
Весь двор присутствовал на церемонии, которая оказалась очень красивой и торжественной. Мама вела меня по проходу между рядами, прихрамывая на больную ногу, которая причиняла ей неудобство с самого Рождества. Но она все равно была счастлива. На мне было чудесное серебристое платье, а лицо мое закрывала длинная кружевная вуаль, присланная одной из теток принца Людовика. Она надеялась надеть ее на собственную свадьбу, которая, к несчастью, так и не состоялась. Мне вдруг стало интересно, почему.
Матушка говорит, что я могу взять Муфти и Лизандру с собой во Францию.


6 апреля 1770 года.
Сегодня после полудня я нанесла визит матери, которая призвала меня к себе, чтобы поговорить о моей будущей жизни во Франции. Разговор у нас состоялся грустный и тягостный.
Улыбаясь, мать встала из-за стола и поцеловала меня, когда я вошла в ее личный кабинет. По обыкновению, стол был завален бумагами. Дряхлый желтый кот спал на столе между двумя стопками бумаг на подстилке из мягкой шерсти, которую матушка подложила, чтобы ему было удобно.
Меня вдруг охватила грусть, и я не смогла сдержать слез. Я обняла мать и вдохнула знакомый запах розовой воды.
– Ох, мама, мне невыносима мысль о расставании с тобой! Я буду очень скучать по тебе. Теперь я понимаю, что чувствовала Карлотта, когда уезжала, и почему много ночей подряд она засыпала в слезах.
Мать подвела меня к широкому полукруглому окну, и мы сели рядом, глядя в сад. В нем только-только начали распускаться первые розы – красные, желтые и розовые, а фруктовые деревья уже оделись листвой.
– Я знаю, что ты чувствуешь, Антония, – после долгого молчания обратилась ко мне мать. – Когда я выходила замуж, мне тоже пришлось оставить многое из того, к чему я привыкла и что любила. Это был шаг в неизвестность.
Она взяла мою руку и положила ее себе на колени, продолжая разговаривать и время от времени рассеянно поглаживая ее. Это было так не похоже на нее, и я поняла, что она наконец-то позволила себе показать, как сильно меня любит. Я была уверена, что она разрешила себе такую вольность только потому, что я уезжала. Обычно мать оставалась сильной и немного отстраненной в общении со мной.
– Ты должна запомнить три вещи, мое дорогое дитя. Регулярно ходи на мессу, всегда поступай так, как сделали бы на твоем месте французы, какими бы странными ни показались тебе их обычаи и поведение, и не принимай решения, не посоветовавшись с кем-либо.
– С кем я должна советоваться, матушка? С принцем Луи?
Она поджала губы, и на мгновение в глазах ее промелькнула тревога.
– Принц еще очень молод, как и ты. У него нет нужного опыта и закалки. Обращайся за советом к герцогу де Шуазелю, или графу Мерси, или кому-либо из австрийцев. Перед отъездом Кауниц назовет тебе имена людей, которым он доверяет при французском дворе. Ах да, и будь очень осторожна, когда ведешь конфиденциальные разговоры, особенно в присутствии слуг. Многие из них являются платными информаторами.
– Я буду разговаривать только с Софи.
Мать вздохнула и погладила меня по руке.
– Ты преодолеешь все трудности, которые встретятся на твоем пути, Антония. У тебя доброе и храброе сердце Габсбургов. Никогда не забывай о том, кто ты такая и чья кровь течет в твоих жилах. Гордись своим происхождением. И постарайся, ради всех нас, сохранять благоразумие.
– Я постараюсь, матушка. Я буду стараться изо всех сил.
После разговора с матерью я отправилась на прогулку, чтобы бросить последний взгляд на любимые и милые сердцу места. Оказавшись на пастбище позади молочной фермы, я полной грудью вдохнула запахи земли, пробуждающейся к новой жизни. Я заглянула и в старую школу верховой езды, помолилась там за упокой души бедняжки Джозефы, тщетно пытаясь изгнать из памяти воспоминания о том, как она, терзаемая болью, лежала на своем смертном одре в этой крысиной норе. Я заглянула в гнезда под свесом крыши в надежде обнаружить там птенцов скворцов, и действительно расслышала их тоненькие писклявые голоса. Мне вдруг стало грустно оттого, что меня уже не будет здесь, когда они вырастут и выпорхнут на волю.
Я и сама уже стала взрослой.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон Кэролли

Разделы:
ПрологIIiIiiIvVViViiViiiIxXXiXiiXiiiXivXvXviXviiXviiiОбращение к читателю

Ваши комментарии
к роману Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон Кэролли



очень-очень интересная книга, легко читается, получила огромное удовольствие
Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон Кэроллилена
27.03.2011, 19.44





Замечательный роман!просто нет слов...читайте,не пожалеете!:))
Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон КэроллиКарина:)
29.04.2014, 20.13





Замечательный роман!читайте,не пожалеете!:))
Тайный дневник Марии-Антуанетты - Эриксон КэроллиКарина:)
30.04.2014, 8.30








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100