Читать онлайн Выстрелы в замке Маласпига, автора - Энтони Эвелин, Раздел - Глава 5 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Выстрелы в замке Маласпига - Энтони Эвелин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.19 (Голосов: 16)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Выстрелы в замке Маласпига - Энтони Эвелин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Выстрелы в замке Маласпига - Энтони Эвелин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Энтони Эвелин

Выстрелы в замке Маласпига

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 5

Маласпига – маленький городок с пыльными розовыми и желтыми домами, крытыми, как это принято в Тоскане, красной черепицей, с церковью и высоким перстом кампанилы, бронзовый колокол которой возвышается над всей окрестностью. Этот городок пятнадцатого столетия, расположенный в ста пятидесяти километрах от Флоренции, приютился у подножия массивного холма, поросшего зелеными оливами и высокими кипарисами. Машина ехала по узким улочкам, мощенным булыжником, без тротуаров, дома льнули друг к другу, не оставляя никаких просветов. Была тут и маленькая площадь со статуей рыцаря, восседающего на скачущей лошади.
Катарине не надо было читать надпись, чтобы узнать, что это герцог Маласпига. Она сидела на заднем сиденье с герцогиней Франческой, за рулем был Джон Драйвер. Перед ними по извилистым улочкам ехала вторая машина с шофером в униформе. В ней сидели герцог и его мать. Катарина почувствовала в этом некий ритуал: феодальный господин торжественно возвращается в свои владения. Она увидела, что прохожие приветствуют переднюю машину, а несколько детишек кричали и махали герцогу и его матери. Как бы ни относился внешний мир к Маласпига, они были популярны в своем мире. Оставив позади город, машины стали подниматься вверх по крутому склону холма. Дорога была широкая, безукоризненно ровная; чем выше они забирались, тем откос с правой стороны становился все круче и круче. Катарина повернулась к Франческе, которая почти всю дорогу молчала.
– Замок находится на самой вершине?
– Да. Его можно было видеть еще с нижней дороги. Но я забыла показать.
Джон сказал с переднего сиденья:
– Всякий раз, когда я сюда приезжаю, я чувствую себя сказочным Джеком, взбирающимся по фасолевому стеблю
l:href="#note_14" type="note">[14]
. Скоро вы его увидите.
– Надеюсь, вы взяли с собой теплую одежду. – Из-под подкрашенных ресниц смотрели полные откровенной враждебности глаза. – Вечерами бывает очень холодно.
– Благодарю вас, у меня есть все нужное. – Катарина отвернулась и стала смотреть в боковое стекло. Она никогда еще не находилась в такой близости к жене своего кузена. В течение двух часов, пока они ехали, она ощущала на себе всю ее холодную неприязнь; это было не очень приятно, хотя и объяснимо. Женщина ненавидела ее, и Катарина понимала почему. Но то была ледяная ненависть, порожденная совершенно холодным, а не огненно-жарким темпераментом. Алессандро был ей полной противоположностью: он поражал своей пламенной пылкостью, неукротимой гордостью, темпераментом, чувственностью. Она вдруг подумала, что он просто физически не может любить такую женщину, и тут же сердито упрекнула себя за то, что оправдывает его. Взглянула на город, который отсюда выглядел кукольной деревней, и поняла, как высоко они находятся.
– Вы не боитесь высоты? – Она заметила, что Джон наблюдает за ней в зеркало заднего вида.
– Нет, не боюсь. Я только не люблю заглядывать в пропасть, а высоты не боюсь.
– Мне показалось, что вас слегка укачивает, – сказал он. – Но мы уже почти приехали.
Через несколько минут, сделав широкий вираж, они подъехали к массивной каменной арке. Над темным проходом в стене красовался герб Маласпига. Венок и колос с угрожающе острой остью. Здесь этот герб выглядел неприкрыто жестоким. Инстинктивно, словно пытаясь отвратить зло, она прикрыла левой рукой свой перстень.
Они въехали в огромный двор. Вокруг них всей своей громадой, как иллюстрация из учебника истории, высился Замок со своими квадратными башнями и массивными стенами. Катарина изумленно вскрикнула. Канадец, ухмыляясь, посмотрел на нее.
– Я же говорил вам. Это впечатляющее зрелище.
– Здесь сами камни вопиют к небу, – повернувшись к нему, сказала Франческа ди Маласпига. – Я ненавижу Замок.
К машине подошел лакей в пыльной черной ливрее. Он отворил дверцу для герцогини. За ней последовала и Катарина. Солнце уже клонилось к закату, обагряя небо над зубцами крепостной стены. Машина Алессандро стояла перед ними. Никто не подошел к Катарине, не сказал ей ни слова. Несколько мгновений она оглядывала великую крепость своих предков, облитую кровью закатных лучей, и на нее нахлынуло ощущение холодной фатальности.
– Катарина, – послышался рядом хорошо знакомый голос, – добро пожаловать в Маласпига. – Обернувшись, она увидела рядом улыбающегося ей герцога. Он взял ее под руку. И она почему-то вдруг вспомнила предупреждение Рафаэля: если понадобится, он безжалостно ее убьет.
Что-то древнее пробудилось в ее сердце: непоколебимая решимость сохранить свое достоинство перед лицом опасности, презрительное приятие смерти. И это как бы не имело никакого отношения к Катарине Декстер и Новому Свету за океаном. Она улыбнулась, глядя на возвышающегося над ней герцога.
– Великолепное зрелище! – воскликнула она. – Но не будь я сама из рода Маласпига, оно, пожалуй, внушало бы мне страх.
Все еще под руку с герцогом она вошла в Замок. Старая герцогиня поднялась к себе в комнату, чтобы передохнуть перед ужином. Она сердито ворчала на то, что ей приходится покидать удобную Виллу, но ее сын все же настоял на своем. Разговаривая с ней, он никогда не повышал голоса, не проявлял никаких признаков гнева, но в конце концов она всегда уступала. Это было неизбежно, и она не чувствовала ничего, кроме легкого раздражения. Всю жизнь она склонялась перед волей мужчин, стараясь в то же время по возможности поступать по-своему. Когда он объяснил, почему они должны ехать, она попробовала было воспротивиться.
– Зачем ей оставаться в Замке? Почему бы ей не поехать на день вместе с Джоном, с тем чтобы вернуться обратно? Столько лишнего беспокойства только для того, чтобы показать ей Замок...
Но он даже не стал ее слушать. Вежливо напомнил о долге гостеприимства перед их родственницей и о том, что вся семья должна проявлять о ней подобающую заботу. Поездка в Маласпига все-таки состоялась, и старая герцогиня чувствовала себя крайне утомленной. Около получаса она пролежала в постели, а ее роза стояла в стакане на туалетном столике. На вечер была уже приготовлена другая роза, завернутая во влажную тряпицу и фольгу. Она повернула голову на подушках – все, чем она пользовалась, было вышито или отделано кружевами. И так было всю жизнь. Утонченность вкуса она считала неотъемлемым качеством истинной аристократки. Ничто грубое, за исключением мужской руки, не должно было касаться ее тела. Задремывая, она думала о своей невестке Франческе и скульпторе; чувственные воспоминания прошлого, навеянные перешептыванием в комнате Франчески, сладострастно изгибали ее губы. Она не могла представить себе свою невестку в роли любовницы. Не могла представить себе, чтобы это холодное лицо было запрокинуто в жадном ожидании поцелуя. Но ведь никто не знает и не понимает этой женщины; никто даже не потрудился изучить, что она собой представляет в действительности. У нее нет и не может быть детей, поэтому Алессандро ее покинул, – вот и все, что о ней думают люди. Но может, теперь, став любовницей молодого человека, она обретет наконец желанное спокойствие.
Покой герцогини нарушил неожиданный стук в дверь. Это был ее сын. Она приподнялась на подушках и улыбнулась ему. Она всегда улыбалась мужчинам, даже если их появление не очень ее радовало.
– Надеюсь, ты не слишком измучилась, мама? Ты поспала?
Он сел возле нее на постели и взял ее руку. Обычно он был очень скуп в проявлениях своих чувств, и этот жест удивил ее. Она не испытывала особого удовольствия от его прикосновения, но все же не убрала своей руки. И ей было любопытно знать, чего он хочет. Он очень хорошо знал, что она устала, потому что она пожаловалась на утомление сразу же по приезде; и он также знал, что стоит ей прилечь, как она засыпает.
– Немного устала. – Она ласково ему улыбнулась. – Как мило с твоей стороны, что ты пришел меня проведать... Я вижу ты уже успел переодеться.
Он был в темно-голубой бархатной куртке, с шелковым шарфом на шее. Возможно, ревность Франчески не так уж и беспочвенна. Он очень хорош собой, просто удивительно хорош.
– Где кузина? – спросила она. – У американцев не принято переодеваться перед ужином. Они считают это старомодным обычаем.
– Я ей объяснил, что у нас так принято. Это ее не удивило. Я хочу, чтобы ты обещала мне кое-что, мама.
– Да? – Стало быть, вот зачем он пришел.
– Будь, пожалуйста, поласковей с Катариной. Сделай так, чтобы она чувствовала себя как дома, спокойной и счастливой. Я очень хочу этого.
– Тогда тебе не стоило привозить ее сюда. Это неподходящее место, чтобы соблазнять женщин, мой сын. Тебе следовало бы это знать.
Он отпустил ее руку.
– То, что ты говоришь, мама, в твоих устах просто неприлично.
Мать пожала плечами; брильянты в вырезе ее халата ярко блеснули в электрическом свете.
– Я слишком стара, чтобы быть ханжой, – сказала она. – И, конечно, слишком стара для семейных сцен. Ты что-то замыслил по отношению к этой девушке, Сандро. Если ты не хочешь ее соблазнить, то что же у тебя на уме? Ты никогда не вел себя так с другими девушками – зачем ты привез ее сюда, в Замок? Зачем просишь меня, чтобы я была особенно с ней приветлива, как будто я не знаю, как вести себя в собственном доме? Что происходит между вами – вы уже любовники?
– Нет. Мы не любовники. Я только хочу, чтобы ей понравилось ее пребывание здесь, в Замке. И надеюсь на твою помощь.
– Сядь, – быстро сказала она. – Я не хочу, чтобы ты уходил от меня обиженный. Я сделаю все, что ты хочешь, caro. Я только хочу, чтобы ты был счастлив. И готова тебе всячески помогать. Но я должна тебя предостеречь. Эта девушка не похожа на других. Те понимали твое положение. Она – нет. Она может доставить тебе много неприятностей. Подумай хорошенько, прежде чем с ней сближаться.
– Ты не понимаешь, мама, – ласково ответил он. – Но это неважно. Просто выполни мою просьбу. Будь с ней поприветливей. Потому что я прошу тебя об этом. Увидимся внизу.
Когда Катарина вошла в небольшой салон, ей показалось, что там никого нет. Она нервничала, ожидала, что случится что-то важное. Ее комната была вся наполнена цветами. Безошибочно угадывалась рука Алессандро – все это были запоздалые бледные розы. Уже войдя в салон, она услышала какой-то шум за спиной и резко обернулась. Между ней и дверью стоял высокий старик: до ее появления он сидел слева от двери, оставаясь незримым для всех входящих. Он был почти так же высок, как Алессандро, с красивой головой, покрытой густыми седыми волосами и увенчанной древней феской с шелковой черной кисточкой. Он не шевелился, стоял и смотрел на нее, и на его патрицианском лице было запечатлено детски застенчивое ожидание. Катарина подошла к нему и протянула руку.
– Дядя Альфредо? – Он кивнул. – Я ваша кузина, Катарина. Очень рада вас видеть.
Он просиял, как будто его вдруг озарило солнце. Откинул назад голову, в нелепой феске с болтающейся кисточкой, и громко засмеялся от восторга. Взяв ее руку, он наклонился и поцеловал ее, а затем и пожал.
– Для меня большое удовольствие видеть вас, дорогая. Очень большое. Алессандро рассказал мне о вас. Но он забыл упомянуть, какая вы красавица. Вы очень напоминаете мне... никак не могу вспомнить кого. Неважно. Неважно. Присядьте, пожалуйста. Замечательно. Извините меня. Я сейчас вернусь. И мы немного поболтаем. Прежде чем спустится вся семья. Прежде чем она попытается отослать меня в мою комнату.
Улыбка сбежала с его лица, он нахмурился, но это лишь придало ему трогательности.
– Я ненавижу ее, – сказал он просто. – Но Алессандро не дает меня в обиду. Я сейчас вернусь...
Катарина подошла к креслу у камина и села. Через мгновение дверь отворилась, вплыла старая герцогиня, облаченная в темно-зеленое бархатное платье, за ней следовал Джон Драйвер.
На заднем плане; у двери, она увидела Альфред о ди Маласпига. Увидела – и поняла, откуда происходит его прозвище. Он уже заменил феску британским тропическим шлемом.
Ужин, это был долгий торжественный ужин, подавали в маленькой каменной комнате, которая не изменилась с пятнадцатого столетия. Единственной уступкой современности был электрический свет, струившийся на великолепные готические гобелены. Они ели при свечах; лакей, который встретил их по приезде, – сейчас он был одет в белую ливрею и перчатки, – ставил на стол блюда и обслуживал ужинающих с неторопливостью, которая действовала Катарине на нервы.
Она огляделась; лица, которые она увидела, казалось, принадлежали другой эпохе. Алессандро, как средневековый принц, сидел во главе стола, наблюдая за всеми присутствующими и уделяя ей особое внимание; дядя Альфредо, улыбаясь вежливой старческой улыбкой, беседовал с Джоном Драйвером; она испытывала угнетающее чувство нереальности происходящего, как будто играла какую-то роль в шараде. Беседа была общая, самая тривиальная, большей частью о местных жителях и непонятных ей событиях и делах. Она заметила, что эксцентричный старик исподтишка наблюдает за ней: разговаривая с Драйвером, он бросал на нее быстрые взгляды, тут же отворачиваясь, если она поднимала глаза. У нее сложилось впечатление, что его психика в куда менее неуравновешенном состоянии, чем могло показаться стороннему наблюдателю. В нем чувствовался скрытый ум, его живой взгляд отнюдь не соответствовал старчески отрешенному выражению его лица. Когда все встали из-за стола, он подошел к ней с ничего не выражающей улыбкой, она тоже улыбнулась, и он спросил:
– Как вам нравится мой головной убор?
– Он весьма необычен, – ответила Катарина.
Он кивнул.
– Его подарил мне один англичанин, много-много лет назад. Он знал, что я коллекционирую шляпы. У меня их больше шестидесяти – что вы об этом думаете?
– Это замечательно.
Они выходили последними, и она видела, что Алессандро ожидает ее за дверью.
– Вы очень милая женщина, – сказал старик, вдруг понизив голос. – Вы мне нравитесь. Но будьте здесь очень осторожны. Я ведь не такой глупец, как думают некоторые. – Он поклонился и отступил в сторону, пропуская ее. И, подходя к герцогу, она вновь услышала за спиной тихое предупреждение: – Будьте очень осторожны.
* * *
Бена Харпера срочно отозвали из Чикаго. Он тотчас же принялся допрашивать Тейлора, но столь же безуспешно, как и Карпентер. Коротко допросил он и Натана; ничто не вызывало у него такого омерзения, как продавшийся агент, поэтому он ограничился коротким и горьким резюме:
– Ты получишь по максимуму.
Натан ухмыльнулся, его избитое, все в синяках лицо смотрело с дерзким вызовом.
– У вас нет никаких неопровержимых улик против меня, – сказал он. – Вы ни черта не можете доказать, и вы это знаете. А угрожать можете сколько угодно – пока сами не загнетесь.
– Мы обязательно докажем твою вину, – пообещал Харпер. – Рано или поздно Тейлор расколется. И чтобы спасти свою шкуру, выдаст тебя с потрохами.
Но Тейлор проявил неожиданную стойкость. Он хорошо знал свои права и настаивал на них; ни Карпентеру, ни его шефу не удалось получить от него признание, что он связан с организацией Маласпига или Натаном. Как и многие толкачи, он не поддавался на уговоры стать государственным свидетелем и выдать своих сообщников. Он сидел в кабинете Харпера, очень бледный и взволнованный, требуя, чтобы ему вызвали адвоката, и отказываясь что-либо говорить.
После того как Тейлора увели, Харпер позвал к себе в кабинет Карпентера.
– Никаких успехов?
– Никаких. Молчит, точно ему отрезали язык. Мы не можем держать его долго, не вызывая адвоката, точно так же, как и Натана. Зачем ты его так разделал, Фрэнк?
– Скажи спасибо, что я его не убил. Если бы ты стоял здесь и слышал, как он передал сообщение о Кейт, да еще с этакой ухмылочкой!.. Почему ты не отдашь мне Тейлора? Пусть только никто не мешает, и через полчаса я выколочу из него полное признание. Мы должны знать, ушло ли его сообщение в Италию.
– Мы арестовали его сразу же после разговора с Натаном, он никак не мог передать сообщение. А когда мы связались с Интерполом, они сказали нам, что как раз в это время был трехчасовой перерыв в телефонной связи с Италией. Успокойся, Фрэнк.
– Я был уверен, что Натан не сможет передать сообщение, но он все-таки это сделал, – сказал Карпентер. – Они убьют ее так же, как и Фирелли.
– Погоди немного, – сказал Харпер. – Мы стравим их друг с другом, кто-нибудь да расколется. Бьюсь об заклад, что это будет Тейлор. Я подожду минут десять и, когда он решит, что худшее уже позади, снова начну его допрашивать. Ты можешь присутствовать, если хочешь. Но только без мордобоя.
– Я думаю, нам надо срочно связаться с Интерполом и вызволить оттуда Кейт.
– И сорвать все задание? Рафаэль поднимется в этот их Замок с отрядом карабинеров и, конечно же, не найдет ни одной крупинки героина в приготовленной к отправке партии товаров – они там не дураки. Мы не можем ничего предпринять, пока не узнаем, передал ли Тейлор это сообщение. Если, конечно, Натан и в самом деле звонил Тейлору. Будем надеяться, что это так.
– Я знаю, что он говорил с Тейлором. – Карпентер закурил сигарету; суставы пальцев его правой руки покраснели и вздулись. – Если что-нибудь с ней случится...
– Личные симпатии только вредят делу, – медленно произнес Харпер. – Не завидую тебе, если нам придется выпустить Тейлора. А пока мы не можем предъявить никаких конкретных обвинений ни ему, ни Натану. Мы знаем, что они замешаны в этом деле, но у нас нет никаких доказательств. И мы нарушаем закон, продолжая их задерживать. Перестань думать о Кейт. Принеси пару чашечек кофе, и мы опять возьмемся за Тейлора.
Карпентер вышел в коридор, где стояла большая кофеварка, а Харпер взглянул на часы. Было десять двадцать восемь. Они могли еще потянуть с адвокатом до вечера. Но этого времени было явно недостаточно.
* * *
На Западной Сороковой улице Мари гладила мужнины рубашки. К десяти пятнадцати она убрала квартиру и сделала кое-какие покупки для себя. Затем сварила кофе и убрала гладильную доску.
Она не поняла, почему Фрэнк Карпентер позвонил ей так поздно накануне ночью и спросил, где Джим. Она не понимала, почему он не дает о себе знать, ибо обычно он всегда предупреждал ее о своих отлучках. Карпентер всячески успокаивал ее. Нет никаких причин беспокоиться. Должно быть, он очень занят Она старалась подавить тревогу, но на следующее утро проснулась очень рано. Сделала тщательную уборку и выстирала все его вещи. Она любила домашнюю работу и с удовольствием занималась привычными делами. Почти вся ее жизнь прошла в бесконечных переездах, сменах работы, у нее не было ни постоянного места жительства, ни будущего, ни прошлого. И никакого спасения от бед – кроме героина. Темный туннель ее жизни вел прямо в ад. Натан показал ей, что ее ждет. Только его любовь и спасла ее. Она могла бы умереть за него. В десять сорок пять зазвонил дверной звонок.
– Кто там? – спросила она.
– Мы из ФБР, миссис Натан, – ответили ей. – Пришли передать вам кое-что от мужа.
Их было двое, среднего роста, в легких костюмах и мягких шляпах, которые они не потрудились даже снять.
– Джим... что-нибудь случилось с Джимом? – спросила она, глядя на них.
Один из вошедших закрыл переднюю дверь, а другой спокойно произнес:
– Не волнуйтесь, миссис Натан.
Он сграбастал ее за плечи и залепил широкой липучкой ей рот. Человек этот был очень силен, и она могла оказать ему лишь самое жалкое сопротивление, она лягалась и вертелась, но он внес ее в спальню и бросил на постель. Затем сел ей на ноги и руками прижал к одеялу. Второй мужчина тем временем открыл свою кожаную сумку на туалетном столике; Мари следила за ним глазами и, увидев шприц, попробовала что-то крикнуть запечатанным ртом. Второй мужчина туго закрутил ее руку резиновым жгутом, чтобы легче было найти вену. Они держали ее несколько мгновений, пока все не было готово. Затем второй мужчина всадил иглу. Она сильно дернулась, и тот, кто ее держал, рассмеялся. «Тебе это понравится, крошка», – сказал он, вставая. Оба поглядели на нее. Она лежала, не шевелясь, как мертвая. Веки были закрыты, и под ними набухали слезы. Человек, который впрыснул ей героин, нагнулся и сорвал липучку со рта.
– Я думаю, она уже вырубилась, – сказал он, пряча свой шприц. – Надо поскорее убираться отсюда, к чертовой матери!
Она не столько услышала, сколько почувствовала, как хлопнула передняя дверь, и они ушли.
Ощущение было знакомое, ужасное в своей интенсивности. «Джим!» – прошептали ободранные губы. При ее щуплом сложении она сильно пострадала от такого грубого обращения. «Джим!» Она должна как-нибудь добраться до него – только он может ей помочь. С большим трудом удалось ей дойти до передней двери. Когда она открыла ее и стала спускаться по короткой лестнице, ведущей на улицу, она уже забыла, куда и зачем направляется.
* * *
Ларс Свенсон прибыл в Рим в час ночи по итальянскому времени. Полет прошел очень приятно, хотя обычно долгие путешествия утомляли его; у него оказался очень милый сосед, директор текстильной фабрики, который также направлялся в Рим; и так как было еще очень рано, они вместе поехали в ночной клуб. Свенсон должен был сперва добраться до Пизы, а оттуда уже до Флоренции, на машине. Он уже телеграфировал время своего прибытия и собирался подтвердить это по телефону на следующее утро. Необходимо было передать сообщение Тейлора: агент, направленный в Италию, – женщина по имени Катарина.
В ночном клубе он провел весьма увлекательный, хотя и дорогостоящий вечер. Через десять часов после возвращения оттуда он проснулся со все еще гудящей от шампанского головой и весьма смутным представлением, как он добрался до гостиницы и своего номера. До Виллы Маласпига, даже по итальянским критериям, он дозвонился с большим трудом. Трубку снял какой-то слуга, который не мог разобрать его ломаной, с сильным акцентом речи и только повторял, что герцога нет дома. Прошло много времени, прежде чем Свенсону удалось выяснить, где он находится.
Оказалось, что все они в Замке. Там с ними и можно было связаться по телефону. Свенсон даже не нуждался в номере. Он уже был в Замке дважды и отнюдь не горел желанием побывать там в третий раз. Он любил комфорт, а осмотр антикварной мебели и скульптур неизменно сопровождался приглашением провести там ночь.
Он заказал себе сразу обильный завтрак и обильный обед; естественно, что его заказ был выполнен с большой задержкой; но лишь плотно подкрепившись, он принялся дозваниваться через Массу до города и Замка Маласпига. Сквозь сильный треск и замирания на линии ему наконец ответили, что герцога и всех остальных нет в Замке. Ему предложили позвонить перед ужином. В течение ближайших трех часов звонить было бесполезно, и Свенсон вышел погулять по предвечернему Риму.
* * *
Катарина проснулась рано; ее комната находилась на первом этаже, окна выходили на Апеннины, которые тянулись за Замком. В утреннем свете горы отливали снежной белизной; они уходили в голубое небо на шесть тысяч футов, а их зазубренные вершины терялись в облаках. Величие гор всегда восхищало ее, но ослепительно белый, сверкающий знаменитым каррарским мрамором Маласпигский хребет произвел на нее зловещее впечатление. Сам Микеланджело рыскал по этим горам, подыскивая мрамор для своих величайших творений. У их подножия лежала волнистая зеленая равнина; Замок, этот памятник могуществу и высокомерию построившего его рода, возносился высоко над городком. Тот, кто держал в своих руках Маласпига, властвовал над всей равниной и Версилией, узкой полоской земли, протянувшейся вдоль берега моря. Воздух был необыкновенно ясен и чист; когда Катарина открыла окно, ее обдало дуновением холодного воздуха, и она вздрогнула. Они находились гораздо выше, чем ей представлялось. Спала она беспокойно, терзаемая кошмарами, даже и во сне ее все время преследовало это предупреждение дяди Альфредо: «Будьте очень осторожны». Старый аристократ, коллекционер шляп, был, безусловно, человеком эксцентричным, но, судя по его же собственным словам, отнюдь не таким глупцом, каким его считали некоторые. «Вы мне нравитесь». Она поверила в его искренность, оценила его маленькие знаки внимания. И он пытался предостеречь ее, хотя кузен был совсем рядом. После ужина они пили кофе в салоне, и она старалась держаться подальше от Алессандро. Она видела, что молодая герцогиня наблюдает за ней с нескрываемой ненавистью и что Драйвер то и дело подходит к ней, пытаясь отвлечь ее внимание. Подойдя к Катарине, чтобы зажечь ее сигарету, он тихо шепнул:
– Если хотите завтра вернуться во Флоренцию, я отвезу вас.
– Спасибо, – пробормотала в ответ Катарина. – Со мной все будет в порядке.
– Я забочусь не о вас, – сказал Драйвер. – Он не имел права привозить вас сюда. – Он отвернулся, и она поймала на себе взгляд герцога. «Слышал ли он что-нибудь», – подумала она. Поднявшись в свою комнату, она заперлась на ключ. Взгляд Алессандро внушил ей опасение, что он может попытаться проникнуть к ней.
Она очень внимательно слушала весь разговор, даже запоминала имена слуг, надеясь, благодаря случайной обмолвке, найти ключ к таинственному исчезновению Фирелли. Анджело. Анджело. Такое распространенное итальянское имя, но оно погубило своего владельца. Ничего подозрительного она не услышала. К своему удивлению, она обнаружила, что к ее комнате пристроена вполне современная ванная. Спальня была обставлена кроватью орехового дерева, скорее всего семнадцатого века, массивными сундуками и высоким, до самого потолка, буфетом, с украшенными фамильным гербом дверцами. В зеркале, вставленном в позолоченную флорентийскую раму, она увидела отражение женщины в белом халате, которая на таком темном фоне походила на привидение. Завтракать ей не хотелось, никаких планов на утро, насколько она знала, ни у кого не было. Она надела шелковую блузку и брюки и спустилась по лестнице. Франческа стояла недалеко от парадной двери, в скромном темно-синем платье и в шляпе; ее лицо казалось еще бледнее и безжизненнее, чем накануне.
– Мы едем к мессе, – сказала она, взглянув на Катарину. – Вам было бы лучше надеть юбку. Народ здесь очень консервативный.
– В этом нет необходимости, я не поеду, – ответила Катарина. – Я уже давно не хожу в церковь.
– Понятно. – Герцогиня отвернулась и взяла в руки перчатки и молитвенник. – Сандро это не понравится. Он считает, что на мессе должна присутствовать вся семья.
– Сожалею, – сказала Катарина. – Но ему придется простить меня.
– И что мне будет за то, что я вас прощу? – Герцог подошел сзади совсем неслышно. Он положил руку на плечо девушки. Наклонился и коснулся ее щеки губами. – Надеюсь, вы хорошо выспались? Вчера вечером у вас был такой усталый вид.
– Ваша кузина не хочет ехать на мессу, – сказала его жена.
– Да, я предпочла бы остаться, – подтвердила Катарина. Она приготовилась к поединку двух воль. Этот деспот буквально поработил всех женщин семьи, никто даже не смеет сказать ему «нет». – Я не была в церкви много лет. И если бы пошла, то чувствовала бы себя ужасной лицемеркой.
– Тут нет никаких проблем, – спокойно произнес он. – Вы вольны поступать, как вам угодно. Хотя Джон и не католик, он бывает в церкви вместе с нами. Он может поехать и сегодня утром, а я останусь и составлю вам компанию.
– Если вы останетесь, то почему бы и мне не остаться? – вдруг вставила Франческа. На ее щеках вспыхнул яркий, словно намалеванный, румянец. – Вы заставляете меня посещать мессу, хотя и знаете, как я отношусь к этому.
– Да, я знаю, – сказал герцог, – но вы моя жена и не можете демонстрировать свой атеизм перед всем городом. За все шестьдесят лет моя мать ни разу не припустила мессу.
– Доброе утро!
Они повернулись и увидели, что к ним подходит Джон Драйвер. Он взглянул на Алессандро, затем на Франческу, и улыбка сразу сбежала с его лица.
– Я еду к мессе вместе с вами, – сказал он, подходя к Франческе. – Все уже готовы?
– Мы с Катариной останемся, – сказал Маласпига. – Не позовете ли вы маму и дядю Альфредо? – Его тон не допускал ни малейших возражений. Прежде чем Драйвер повернулся и потел за отсутствующими, Катарина успела заметить, что лицо его исказилось ненавистью.
– Мы вас проводим, – сказал герцог, когда все собрались у парадной двери. Старая герцогиня выглядела хрупкой и изысканно красивой в своем дымчатом голубом платье. Дядя казался мрачным и рассеянным. На голове у него была панама, в правой руке – полотняное кепи. Перед тем как уехать, старая герцогиня улыбнулась Катарине и послала ей воздушный поцелуй. Несколько мгновений они стояли бок о бок с герцогом во дворе. Даже в этот ранний час солнце уже поднялась высоко и сильно припекало; она прикрыла глаза ладонью.
– Вы не должны были оставаться со мной, – сказала Катарина. – Вы как будто нарочно афишируете свое доброе ко мне отношение. И это ужасно расстраивает вашу жену. До сих пор она сдерживалась, но тут вдруг ее волнение прорвалось наружу.
Почему вы к ней так жестоки? – набросилась она на него. – Я не должна была сюда приезжать.
– Но вы же сами просили, чтобы я привез вас сюда, – напомнил ей герцог. На какой-то миг, ослепленная внезапным порывом чувств, Катарина забыла о цели своего приезда. – И я отнюдь не жесток с Франческой. По существующему у нас в Италии обычаю все семейные женщины ходят к мессе. По большим праздникам, а часто и просто по воскресеньям я хожу с ними. Отсутствие Франчески вызовет много толков. Она знает это так же хорошо, как и я.
Он взял ее за руку, и она вся напряглась.
– Не сердитесь, – продолжал герцог. – Почему бы нам не насладиться утренней прогулкой? Здесь есть очень красивые места.
У нее не было никакого желания гулять. Бродить вместе с ним по серебристо-серым оливковым рощам и карабкаться по горным террасам? Она знала, что в каком-нибудь укромном местечке они остановятся и он попытается ее обнять. И все же она невольно поддавалась влиянию сладостного воздуха и голубых небес: это было старинное наследие, такое же притягательное, как и исходившая от Алессандро магнетическая сила желания. Она повернулась к нему, силясь улыбнуться.
– У меня нет настроения гулять, – сказала она. – Почему бы вам не показать мне свои антикварные вещи? Я ужасно хотела бы видеть знаменитый туалетный столик.
– Так посмотрите на него, если вам так хочется, – сказал он. – Я и сам бы не прочь взглянуть на него еще раз. Это просто фантастическая находка.
После наружной жары ей показалось, что в Замке очень прохладно: она задрожала. Но чтобы пойти в кладовую, ей нужен был маркер. Он сам предоставил ей подходящий предлог.
– Вы совершенно замерзли, – сказал он. Забота, которую проявлял о ней этот совершенно безжалостный, как она считала, человек, ее просто страшила. – Пойдите и наденьте что-нибудь теплое. Не то вы схватите простуду.
Она повернулась, благодарная за предоставленную ей возможность, и быстро поднялась наверх в свою комнату. Надела длинный кардиган
l:href="#note_15" type="note">[15]
и спрятала маркер в карман.
Алессандро стоял на том же месте, где она его оставила: засунув руки в карманы, он смотрел на лестницу, ожидая ее возвращения. Они пересекли большую прихожую, повернули налево и прошли через, низкую каменную аркаду, закрывавшуюся когда-то дверью, в длинный сводчатый коридор, вдоль стен которого геометрически правильными узорами были развешаны доспехи и оружие. Некоторые были такой превосходной работы, что она остановилась. Отделанные серебром и золотом, похожие на пустую скорлупу доспехи, которые некогда, в старинных войнах, защищали тела Маласпига и сверкали на полях сражений, стояли по всему их пути как часовые. Герцог называл имена рыцарей, их носивших, перечислял битвы, составлявшие часть итальянской истории. Флоренция против своего старого врага Пизы, которую она в конце концов покорила, против неукротимой Лукки
l:href="#note_16" type="note">[16]
, которую ей так и не удалось победить, могучие схватки с Римом и Венецией, чье могущество угрожало могуществу Медичи. Их голоса – ее вопросы, его ответы – звучали гулким эхом. В рыцарских латах было что-то зловещее, они как бы предполагали наличие в них живых тел, что-то зловещее было и в опущенных забралах, в гротескных формах шлемов.
– После войны, – рассказывал Алессандро, – когда сюда ворвались антифашисты, во имя торжества свободы ломая и грабя все, что попадалось им под руку, они сломали много доспехов. Части вот этих, например, изготовленных в мастерской Челлини
l:href="#note_17" type="note">[17]
, почти уникальных по красоте и прочности, валялись вокруг наружных стен; некоторые нашли потом в самом городе.
– И ничего из этого не досталось кредиторам?
– Считалось, что они не имеют никакой ценности. Но теперь, когда искусство стало столь выгодным вложением денег, и доспехам, сделанным самим Челлини, и многим другим, просто нет цены. Пожалуйста, вот сюда. Это трапезная. Все лучшие вещи – в комнатах наверху. Сами мы живем в комнатах, где прежде жили слуги. Я модернизировал их все после женитьбы на Франческе. Посмотрите на гобелены – во всем Уффици вы не найдете ничего лучшего.
Трапезная была очень большая: каменный пол устлан зеленым ковром, расшитым алыми и черными узорами, с вытканным в самом его центре десятифутовым гербом Маласпига. Через весь этот зал тянулся большой трапезный стол, вокруг которого стояли двадцать четыре великолепных позолоченных флорентийских стула в чехлах из поблекшего алого бархата, с вытканными золотом гербами на их спинках. Но как бы замечательна и роскошна ни была эта поражающая одной своей величиной мебель, главное сокровище составляли все же гобелены. Вспомнив полдень, проведенный в Уффици. Катарина сравнила висящие там гобелены с бесценной серией, изображающей сцены жизни при дворе Катерины Медичи, и не могла не согласиться с оценкой герцога. Прекрасна была и серия, посвященная временам года: каждый гобелен в двадцать футов вышиной и в шестнадцать длиной, с так ярко и свежо сверкающими красками, как будто они только что сошли с ткацкого стана. В изображения зверей, птиц, листвы и цветов были вплетены золотые и серебряные нити: в самом центре стояла аллегорическая группа, символизирующая четыре сезона, а вверху был выткан неизменный фамильный герб. Но это была не обычная геральдическая эмблема.
– Наши собственные гобелены были сорваны, – объяснил Алессандро. – Продали их очень дешево – всего за несколько тысяч долларов. Мне пришлось купить эти, чтобы заменить украденные.
Она еще раз посмотрела на них.
– Они, должно быть, стоили целое состояние, – сказала Катарина, а про себя подумала: «Столько же, сколько может стоить одна партия героина».
– Как сказать, – ответил он. – Я купил их три года назад. Но сейчас я не мог бы позволить себе такой роскоши.
Она отвернулась, чтобы он не заметил на ее лице горького недоверия и презрения к его лицемерию. Рафаэль сказал, что он мультимиллионер. Торгующий человеческими страданиями и смертью.
– А где хранится ваш туалетный столик? – быстро спросила она, подавляя желание повернуться и убежать, убежать из этого Замка со всеми его сокровищами и славной историей, от этого человека, стоявшего так близко, что их плечи соприкасались.
Он протянул руку и открыл маленькую, обшитую панелями дверь.
– Спускайтесь. Я зажгу свет, но будьте осторожны: ступени очень крутые.
Они спустились в довольно просторную, в четверть трапезной кладовую, ярко освещенную лампами дневного света. Катарина сунула руку в карман, нащупала маркер. Указательным и большим пальцем сняла с него колпачок.
В конце кладовой стояли предметы старинной мебели, их было около дюжины. Чудесный итальянский кассоне
l:href="#note_18" type="note">[18]
с раскрашенной резной крышкой и передом, два флорентийских кресла гротескной формы с подлокотниками в виде мальчиков-нубийцев; в центре спинок были гербы; два стола, включая одну маленькую скальолу, с цветной мраморной мозаикой, с удивительной изысканностью изображающей птиц, цветы и фрукты. На столе стоял маленький мраморный бюст ребенка и бронзовая чернильница эпохи Возрождения – в форме гнезда змей. Венецианский консольный столик, еще один кассоне, попроще и поменьше, чем первый, комод черного дерева, инкрустированный слоновой костью и серебром, и сам туалетный столик. Эта жемчужина французского искусства восемнадцатого века была украшена бронзовой отделкой, которая сверкала, словно была сделана из золота. Катарина остановилась перед ним.
Он был выточен из тюльпанового дерева, верхняя часть, ящики и боковые стороны были инкрустированы волнистым орнаментом и венками цветов, а в центре можно было видеть двух голубков, держащих в клювах оливковую ветвь.
– Какая дивная вещь! – воскликнула Катарина. Она подошла ближе и вытащила ящик. Алессандро стоял у нее за спиной, и она провела кончиком маркера по полированному дереву внутри. Когда она задвигала ящик, рука у нее дрожала.
– Прекрасные вещи, – сказала она.
Затем принялась за кресла, посидела в двух из них и просела кончиком маркера вдоль сидений. И все это время она высказывала свои оценки, двигалась, выдвигала ящики, поднимала крышки кассоне.
Запоминайте все, даже орнаменты, сказал Рафаэль. Запоминать надо было и изделия из бронзы. Зловещее змеиное гнездо, подумала Катарина, нетрудно будет идентифицировать. Она провела рукой по мраморному бюсту ребенка, когда Алессандро вдруг спросил:
– Что вы об этом думаете?
– Довольно милая работа. Хорошо передано невинное выражение лица. Но похоже, что это современная скульптура.
– Да, вы правы, – подтвердил он.
Держа руку в кармане, она плотно сжимала маркер.
– Это работа Джона. Он сделал два таких бюста. Я продам их, и он заработает немного денег. Стоят они не ахти как дорого: три тысячи долларов за пару, но он любит чувствовать себя независимым.
– Чем больше я смотрю на этого ребенка, тем меньше он мне нравится, – сказала она. – От этой скульптуры веет сентиментальностью, которая после первого благоприятного впечатления начинает раздражать. Это не улучшит его репутации.
– Сентиментальность объясняется коммерческим предназначением, – сказал Алессандро. – Я доволен, что вы не попались на эту удочку, сразу же раскусили что к чему. Все наше семейство отличается хорошим вкусом. В прошлом году он сделал прекрасную обнаженную мужскую фигуру. Я продал ее в Швецию, за очень неплохие деньги. Когда-нибудь он станет знаменитостью. А пока он должен упорно работать и копить деньги.
– А вы будете его поддерживать?
– Конечно. – Он улыбнулся. – Он создает красоту, а это величайший Божий дар. Мы всегда способствовали процветанию искусств и помогали художникам. Это флорентийская традиция. Сокровища эпохи Возрождения были созданы лишь благодаря покровительству Медичи и таких людей, как наши предки.
– Где же он работает? – спросила Катарина. – Он сказал мне, что проводит в своей мастерской много времени.
– Его мастерская – с северной стороны; я отвел ему нижний этаж большой кладовой, где он может хранить свой мрамор и спокойно работать. Он человек очень чувствительный, вы знаете. Ему не хватает уверенности в себе, и он никому не позволяет видеть свои работы до их готовности. Мне приходится поддерживать его веру в себя; иногда, когда он недоволен собой, он выходит весь в слезах. А вот и второй малыш. – Он поднял бюст мальчика и поставил его рядом с бюстом девочки. Обе скульптуры составляли очаровательную пару, этюдное изображение невинности, сделанное, однако, с раздражающей поверхностностью. Тут же на мольберте стояла картина, прикрытая куском зеленой материи.
– Наверно, это что-то интересное, – сказала Катарина. – Но что?
Она сразу заметила, что герцог колеблется, но он подавил колебания и крепко схватил ее за руку, не позволяя подойти к мольберту.
– Это пейзаж, – сказал он. – Один из скучных венецианских видов Большого канала – я не люблю Каналетто
l:href="#note_19" type="note">[19]
и сомневаюсь в подлинности этой картины. Но ваши американцы любят такие. Пойдите наверх, на солнце. Здесь больше нечего осматривать. Я хочу показать вам сады.
Ей оставалось лишь повиноваться. Твердой рукой он подвел ее к лестнице и отступил в сторону, пропуская вперед. Она вынула руку из кармана кардигана. Она так и не смогла промаркировать мраморных детей, а самое главное – он увел ее прочь от картины. Она лишь заметила угол флорентийской рамы. Эти рамы, изукрашенные тяжелой резьбой, нередко были непомерно велики для помещаемых в них небольших картин. Внутри такой рамы, если ее выдолбить, вполне можно поместить большое количество героина. Они пересекли трапезную и быстро пошли по коридору, увешанному и уставленному доспехами. Она чувствовала, что он в хорошем настроении, потому что сумел вывернуться из трудного положения, так и не позволив ей приблизиться к холсту. А если она не отмаркирует этот холст, все ее усилия могут оказаться тщетными.
Войдя в большую прихожую, они услышали шум въезжающего во двор автомобиля. Входная дверь была откинута на тяжелых железных петлях. Ослепительно бил в глаза солнечный свет. Алессандро схватил ее за руку.
– Пойдемте со мной в парк, – сказал он. – Мы сможем пройти другим путем.
Пока она колебалась, вошла старая герцогиня в сопровождении Джона Драйвера, за ними следовали дядя Альфредо и Франческа. Поднявшись по короткой лестнице, старая герцогиня освободилась от руки Драйвера и направилась к сыну. В ее глазах таилась кроткая решимость. Особенно теплой улыбкой она наградила Катарину.
– Сандро, – обратилась она к сыну, – я хочу похитить тебя на несколько минут. Бедный отец Дино говорил со мной после мессы; он так хочет установить новую отопительную систему... Извините нас, дорогая. – Ее ручка в бледно-серой длинной, до самого локтя перчатке, застегнутой на все пуговицы, взяла сына под руку. И они ушли, оставив Катарину наедине с Джоном Драйвером, ибо дядя и Франческа уже успели улетучиться. Канадец посмотрел на нее, затем нехотя отвернулся.
– Я хотела бы потолковать с вами, – спокойно сказала Катарина. – Не пойти ли нам наружу?
Он отвел ее в небольшой, правильно разбитый садик около крепостной стены. Это было уединенное место, выдолбленное среди скал, защищенное от горных ветров и искусно притененное сливами. В тени мимозовой рощи, цветущей ярко-желтыми цветами, стояла красивая мраморная скамья с подлокотниками в виде грифонов. Над ними уходила в небо нагая и серая Восточная башня со стрельницами на уровне второго этажа. Было тихо и душно, от раскаленных камней исходил сильный жар. Катарина уселась под кустом, притянула к себе длинную кисточку и стала один за другим отщипывать маленькие желтые цветочки.
– Что-нибудь случилось? – спросил Драйвер. – Он атаковал вас?
– Нет, – ответила она.
Он подошел и сел рядом. Вид у него был обеспокоенный и раздраженный, как будто это она была виновата в столь настойчивом ухаживании герцога.
– Почему вы не вернетесь во Флоренцию? Я же предложил отвезти вас. Все это может кончиться крупным скандалом, но ему ведь на все наплевать. Он сущий подонок. Заставляет Франческу каждое воскресенье, когда они здесь, ходить в церковь, а сегодня у него еще хватило наглости остаться и ухаживать за вами, чуть не на глазах у нее.
– Я ему говорила. Но он считает, что ее отсутствие вызовет всеобщее осуждение.
Джон ничего не ответил; он сидел, зажав руки между коленями, и слегка покачивался взад и вперед, хмуро глядя себе под ноги.
– Но ведь вы ее любите? – вдруг вырвалось у нее. Он медленно поднял на нее глаза.
– Она удивительная женщина. А он подонок.
Он снова опустил взгляд. Последовало долгое молчание. На ветке уже не оставалось цветочков.
– Я видела бюсты мальчика и девочки, – сказала Катарина. – Они очень хороши. Он повернулся в ее сторону.
– В них нет ничего хорошего. Это просто халтура, и вы это знаете. А ведь замысел у меня был прекрасный. Детство и невинность, чистейшая невинность, душа без первородного греха, изваянная в чистейшем камне, какой только имеется на свете, – в белом мраморе. Я вынашивал эту идею многие месяцы. И знаете что? Очень трудно изобразить лучшее в человеке, куда легче изобразить похоть и алчность, страх и ненависть. Совсем другое дело – любовь, отвага или чистота... Эти же два бюста – просто халтура. В конце концов они будут установлены в какой-нибудь квартире одним из этих пройдох-декораторов, и на коктейль-приемах люди будут вешать на них свои шляпы.
– Вам не следует топтать себя, – сказала она. – Сандро говорит, что у вас большой талант. – Ей было больно смотреть, как он улыбнулся.
– Он прав, черт побери. У меня и в самом деле очень большой талант. – Он выпрямился и разъединил наконец ладони. Видимо, всячески старался расслабиться. – Я постепенно разочаровываюсь в себе. Но может, у меня все же есть артистический темперамент. Почему вы хотели поговорить со мной?
В первый раз, когда они встретились на Вилле, у нее было чувство, что они могли бы подружиться. Он несчастен, разочарован, делает вещи, которые ему самому не нравятся, терпит типичные муки художника, который еще не нашел себя в искусстве, не осознал своих истинных способностей. Катарина испытывала к нему сочувствие, тем более видя, что он никак не может оградить от унижений любимую женщину.
Да, они могли бы подружиться, но теперь он упрекал ее за все: за то, что она приехала, за то, что принимает ухаживания кузена, за то, что не соглашается покинуть Замок, – и истинная причина всех этих упреков – Алессандро.
– Я очень хотела бы уехать, – сказала она. – Вы обещали меня отвезти.
– Обещал и отвезу. – Он даже не давал себе труда скрыть свое нетерпение. – Мы можем поехать сразу же после обеда. В это время все отдыхают. Никто не хватится вас до самого вечера.
Ее вдруг охватило желание открыть ему всю правду: почему она здесь, и почему не может уехать, и кто такой на самом деле Алессандро. Конечно же, он ей не поверит. Просто невозможно себе представить, чтобы герцог Маласпига занимался торговлей наркотиками, да еще и был убийцей! Она даже могла вообразить себе, какое недоверие выразит его лицо. Конечно, он расскажет обо всем герцогу. Она встала, застегивая свой кардиган. На нем было заметно крошечное пятнышко от маркера. Наверно, соскочил колпачок. И он тоже смотрел на пятнышко.
– Я не могу уехать сегодня, – сказала она. – Обещала пробыть здесь весь день Но завтра утром я могу поехать. Рано утром. Вы меня отвезете?
– Конечно. Но лучше бы вы уехали сегодня. Ради всего святого, держитесь от него подальше в присутствии Франчески. Это самое малое, что вы можете сделать.
– Постараюсь, – обещала она.
Они повернулись и пошли обратно к Замку. Был лишь один способ раздобыть доказательства, необходимые Рафаэлю. Вернуться в кладовую, осмотреть и отмаркировать картину.
Когда они вышли из-за деревьев, солнце как раз появилось из облака. Катарина на мгновение остановилась. Они как раз достигли нижней части наружной стены. Под ними простиралась пропасть в несколько сотен футов; ниже начинались уже крыши Маласпига.
– Замок стоит даже выше, чем я думала, – сказала Катарина.
– Это совершенно открытое место, – ответил Драйвер. – Но Замок был построен так, чтобы господствовать над всей округой. Его не могла бы атаковать и взять даже целая армия. Закройте наружные ворота, и только птица попадет внутрь.
* * *
Натан дремал в камере предварительного заключения. Он сразу же снял галстук и ботинки, вытянулся на стуле, откинув голову на спинку, и через несколько секунд уже спал. Он был сильно измордован Карпентером, но на душе у него было спокойно, и он уснул. Мари в безопасности. Даже если Тейлора и загребли, он знает, что он, Натан, сдержал свое слово. Харпер был убежден, что антиквар быстро расколется, если на него нажать как следует. Натан, однако, думал, что Харпер ошибается; впрочем, он очень устал, все его тело болело, и ему было все равно. Он действовал только из любви к жене и желания оградить ее от угрожающей ей участи. Чтобы спасти свою Мари, он был готов на все, включая даже убийство. Он знал, что прямых улик против него нет, а косвенных недостаточно для возбуждения уголовного дела. Если Тейлор не потеряет голову и по-прежнему будет требовать своего проныру адвоката, самое худшее, что грозит Натану, – увольнение из Бюро. Это можно пережить. Его с удовольствием возьмет к себе какое-нибудь не слишком щепетильное частное сыскное агентство. А ставки у них повыше, чем у правительства. Как только дверь открылась, он сразу же проснулся. И, увидев Карпентера, нагнулся и надел ботинки. На этот раз он не позволит себя избить. Он сжал руки в кулаки и стоял, слегка ими покачивая.
– Тебя хочет видеть Бен Харпер. Он наверху. За Карпентером стоял вооруженный конвоир. Натан повязал галстук, подобрал куртку и вышел из камеры. Они зажали его между собой. Сели в лифт и поднялись на восьмой этаж. Когда они вошли, секретарша пряталась за машинкой и даже не поднимала глаз. К своему удивлению, Натан увидел в кабинете Бена патрульного полицейского. Харпер сидел с отсутствующим выражением лица, крутя в руках карандаш.
– Садись, – сказал он Натану.
Тот не шелохнулся.
– Я требую, чтобы мне вызвали адвоката, – опять сказал он. – Вы продержали меня целых восемнадцать часов без предъявления обвинения. Это незаконно.
– Это патрульный Риган из шестьдесят восьмого полицейского участка, – проговорил Харпер. – Боюсь, что у него для тебя плохие новости.
Натан посмотрел на Харпера, на полицейского, молодого парня, явно чувствовавшего себя неловко, на Карпентера, стоявшего с каменным лицом, а затем опять на Харпера. У него как будто застрял ком в горле, он не мог вымолвить ни слова.
– Плохие новости? – Уж не подстраивают ли они ему ловушку, мелькнула у него мысль, он сам много раз проделывал такие штуки с подозреваемыми. – Что вы там еще придумали? Я сам сидел по ту сторону стола. Знаю все эти трюки.
– Твоя жена мертва, – перебил его Харпер. – Риган расскажет тебе, как она умерла. Он как раз патрулировал, когда это случилось.
Натан все еще стоял неподвижно. Ком в его горле разрастался, душил его.
– Мари! – вырвался у него хриплый крик. – Мари? Ты говоришь, что моя жена?..
– Была сбита автомашиной, – сказал патрульный. – Прямо напротив твоей квартиры. Я был не больше чем в двадцати футах от нее и хорошо все видел: она шла спотыкаясь, как будто вдребадан пьяна или нажралась какой-то дряни. Просто вышла на дорогу и сразу же попала под машину. У нее не было никаких шансов на спасение.
Натан смотрел на него в упор. Это какая-то хитрость, вопил его ум, какая-то ложь, этого просто не может быть... не может быть...
– Я первый подошел к ней, – продолжал Риган, – она была все еще в сознании. Она сказала что-то непонятное, но ты, может, поймешь. Я уже говорил мистеру Харперу.
– Что она сказала? – спросил Натан. В его горле больше не было кома, он мог говорить, но сердце в его груди било молотом. – Что она сказала?
– "Скажи Джиму, что я не сама приняла его... они вкололи насильно..." Это было все. Через пару минут, еще до приезда «скорой помощи», она умерла.
Когда он заплакал, Бен Харпер отвернулся. У него не было личных причин ненавидеть Натана, какие были у Карпентера, и человеческое отчаяние отзывалось в его сердце болезненным состраданием. Тем более что он знал этого человека много лет. «Я не сама приняла его... они вкололи насильно».
– Она была как пьяная, – продолжал Риган, – не могла идти прямо.
Конечно, не могла. Мысли Натана путались, но объяснение пришло само собой. Конечно, она не могла координировать движения, если ее накачали героином. И сделали это люди Тейлора. Он опоздал со звонком, и Тейлор выполнил свою угрозу. Послал своих бандюг, чтобы они ее накачали. Наконец он осознал, что плачет. Вытащил носовой платок из брюк и смахнул слезы.
– Где она? – спросил он.
– В городском морге. Там должны сделать вскрытие. Извини, Натан. – Это уже произнес Бен Харпер.
Карпентер молчал. Это было самое разумное, что он мог сделать.
– Где Тейлор? Все еще у вас?
– Нет, – ответил Харпер. – Полчаса назад пришел его адвокат, и нам пришлось его освободить. Но мы засадим его опять.
Тебе, вероятно, будет приятно знать, что он постарался выгородить и тебя. Поскольку уверяет, что никогда тебя не видел, довольно странно, что он стремился оказать тебе дружескую услугу. Но это тебе не поможет. Мы все равно тебя упрячем.
– Может, и да, – сказал Натан, – а может, и нет. Значит, я свободен?
– Да, – сказал Харпер. – Если, конечно, ты не хочешь сделать полное признание. В этом деле замешан и ты, и я рассчитываю на твой здравый смысл.
– Ни в чем я не замешан, – возразил Натан. Он высморкался и сунул платок обратно в карман. – Ты сделал большую ошибку. – Он повернулся и вышел из кабинета.
Харпер посмотрел на Карпентера и покачал головой.
– Боюсь, мы дали маху, Фрэнк. А я было подумал, что он расколется.
– Ты думаешь, он свяжется с Тейлором?
– За ними обоими установлена двадцатичетырехчасовая слежка. С этой самой минуты. Их телефоны прослушиваются, и сегодня утром я установил жучки у них на квартирах. Даже если они просто свистнут друг другу, мы будем знать.
– А как насчет Кейт? – спросил Фрэнк Карпентер.
Патрульный ушел вслед за Натаном, они были одни в кабинете.
– О'кей, – кивнул Харпер. – Теперь, когда Тейлор на свободе, мы должны вытащить ее оттуда. Пошли телекс Рафаэлю. Она должна вернуться домой.
* * *
На улице Натан остановился и медленно застегнул куртку. Хотя ему и не возвратили пистолет и жетон, он свободен. Конечно, за ним будут наблюдать агенты Бюро. И люди Тейлора. Но пока он свободен. Он стоял на многолюдном тротуаре, толкаемый прохожими, и легкая улыбка кривила его губы. Тейлор вытащил его. Убил его жену, а самого его вытащил. Чтобы навсегда заткнуть ему рот, прежде чем он заговорит. Он сразу смекнул это, когда услышал об адвокате. Тейлор наймет для него профессионального убийцу. Пока он раздумывал, мимо него прокатили два свободных такси. Шагнув вперед, он остановил третье.
Откинувшись на спинку сиденья, он снова заплакал. Закрыв лицо руками, он хорошенько выплакался. Воображение рисовало ему картины недавно происшедшего. Мари открывает Дверь, ее хватают и впихивают в квартиру. Она знает, что у них на уме, и отчаянно борется, чтобы ей не впрыснули героин. Он так живо ощущал ее ужас, как будто она была с ним в такси. Как будто он там в квартире и вынужден наблюдать за всем происходящим. Он выпрямился, выглянул в окно и велел водителю ехать в морг. Они проезжали многочисленные светофоры. Он знал, что за ним должны ехать люди Харпера. А за теми – люди Тейлора. Или всего один – наемный убийца. Классный стрелок, настоящий профессионал, не то что эта шпана, которая расправилась с его женой. Зажегся зеленый свет – и в этот миг Натан распахнул дверцу и выскочил. Через несколько секунд он затерялся в уличной толпе. Спустившись в подземку, он поехал на Парк-авеню.
Натан был коренным ньюйоркцем и никогда не хотел жить где-нибудь еще. Он любил суету, толчею, давку, то, на что все жалуются. Всякий раз, когда Натан проводил несколько часов за городом, тишина угнетала его сильнее, чем уличный шум на Мэдисон-авеню. Был конец дня, машины ползли бампер в бампер, все были сильно раздражены, прохожие толкались и ворчали, на витринах роскошных магазинов поднимались ставни, и все, кто пользуется абонементными билетами, торопились домой. Он шел среди них, слегка наклонив голову, как будто против сильного ветра, терзаемый сильной болью, ненавистью и чувством одиночества. Его Мари также была типичной жительницей этого города, типичной хрупкой заблудшей женщиной, которую ветер судьбы гонял, как опалый лист. И она останется с ним до конца его жизни; личико девочки и большие испуганные глаза, которые теплели, наполнялись любовью и доверием, когда она смотрела на него. Мягкие прямые каштановые волосы, улыбка, озарявшая ее лицо только после того, как они поженились. А молот продолжал бить в его груди, каждым своим ударом причиняя мучительную боль. Его влажные руки дрожали, его бросало то в жар, то в холод. Тейлор жил в средней части Парк-авеню. Натан свернул на боковую улицу, которая вывела его к кварталу за магазином. Здесь был боковой вход в квартиру Тейлора. После ухода привратника надо было пользоваться переговорным устройством. Натан ускорил шаг, чтобы успеть до ухода привратника.
Дом наверняка находится под наблюдением агентов Бюро, предполагающих, что он попытается установить контакт с Тейлором. Но его это не тревожило. Ему было все равно, что увидят агенты. Они, во всяком случае, не станут его останавливать; зная, как работает Харпер, можно с полным основанием предположить, что за то время, пока Тейлор сидел в камере, его квартиру начинили всякими электронными устройствами. Стоит ему чихнуть, как его чих будет тут же записан на диктофон. Он остановился перед витриной магазина, заставленной дорогими бесполезными украшениями. Кролики, медведи, гротескный кот с брильянтовыми глазами и хвостом. В глубине было помещено зеркало, где Натан видел самого себя. Он вынул расческу из нагрудного кармана, пригладил свои короткие, седеющие ежистые волосы. Теперь у него был достаточно респектабельный вид, чтобы внушить доверие привратнику. Эти слуги, подвергавшиеся многочисленным ночным нападениям и налетам, стали очень осторожными.
Он пересек улицу и подошел к незаметному входу в дом Тейлора. Там помещались еще две квартиры и надстройка; сам Тейлор жил в квартире над магазином. Натан подошел к двери и нажал на кнопку звонка. Через некоторое время привратник приоткрыл дверь. Натан улыбнулся ему.
– Хэлло, – сказал он, – мистер Тейлор меня ожидает.
– Как прикажете о вас доложить?
– Мистер Ларс Свенсон.
Когда привратник доложил о неожиданном посетителе, Тейлор запаниковал. Свенсон? Он должен быть уже в Риме, должен уже связаться с Маласпига. Почему этот олух не поехал туда? Почему он все еще околачивается здесь? Если Бюро его сграбастает, им будет нетрудно установить еще одно звено в цепи совпадений. Нервы у него были взвинчены до предела, но затем к нему вернулось обычное хладнокровие. Для людей такого типа он был необычайно твердым орешком. Едва добравшись до дома, он сразу же постарался вызволить Натана. Ведь его необходимо ликвидировать, прежде чем его повторно арестуют и подвергнут допросу с пристрастием. Такова была его первая реакция. Второй реакцией был сильный страх: что сделает Натан, когда узнает, как расправились с его женой.
После того как Тейлор связался с двумя барыгами, которые выполнили его поручение, он не высовывал носа из своей квартиры. Отчаянно опасаясь за свою жизнь, он приказал наблюдать за квартирой Натана и при первой же возможности прикончить его. Каким образом – его не интересовало, лишь бы побыстрее. После своего освобождения он должен вернуться домой, тут-то и самое время. Чтобы успокоиться, Тейлор вылакал целую бутылку виски. Но от этого у него лишь разболелась голова и схватило живот. Когда зазвонила внутренняя переговорная система, он подпрыгнул от страха и даже пролил виски на свой любимый персидский ковер. Оказалось, это Свенсон! Дьявольщина какая-то! Откуда его принесло?.. Он приказал привратнику пропустить его.
Эдди Тейлор ожидал чего угодно, но не появления Натана. Две могучие руки обвились вокруг его горла. Он задыхался и корчился, пытаясь вцепиться в лицо Натана, но пальцы все теснее смыкались вокруг его горла, и у него все темнее становилось в глазах. Голова как будто разбухла, глаза вывалились из орбит, изо рта показались струйки пены. Он сделал последнее усилие, стараясь оторвать цепкие руки Натана, раздирая ему кожу своими длинными ногтями. Наган еще более отчаянно, напрягая все силы, сдавил горло врага. Что-то хрипло забулькало у Тейлора в горле, тело подалось куда-то вверх. И стало обмякать. Наган не ослаблял хватки. Он жал, наваливаясь всем телом, пока белки глаз Тейлора не закатились, а его лицо не затопило густой чернильной синевой. Медленно и неохотно разжал он наконец руки. Слез с упавшего тела и стоял, глядя на него. Выглядело оно до нелепости странно: ноги широко раздвинуты, руки также разбросаны в стороны, голова свернута набок. Натан размял пальцы, поправил куртку и, заметив кровь на руках там, где их расцарапал Тейлор, вытер их о его рукав. Подошел к испанской горке и налил себе приличную порцию виски. Стоя над телом Тейлора, он залпом осушил стакан и плюнул на мертвеца. Затем он вышел из апартаментов Тейлора, и привратник проводил его на улицу. Атмосфера была жаркая и душная, отравленная испарениями бензина и выхлопными газами. Он увидел свободное такси и, лавируя в потоке машин, сел в него и назвал адрес Главного управления. Затем достал трубку и закурил. Все его тело онемело, но чувствовал он себя спокойно. Кисти рук сильно болели, и он растер их. На теле у него было много болезненных синяков. Но он почти не ощущал физической боли, хотя Тейлор и сопротивлялся отчаянно. Его жена мертва, и он задушил убийцу. Пришел конец его двадцатидвухлетней службе. Люди, доверявшие ему и работавшие вместе с ним, теперь его враги. Он выдал Катарину Декстер, и Фрэнк Карпентер слышал, как он это сделал. Ему нет прощения, его вина не из тех, что можно искупить. Тейлор убит, но остались еще Другие. Ненависть заливала его онемевшее тело, и все сильнее бил молот в груди. Он ненавидел убийц, сутенеров, рэкетиров, несмотря на сердобольных заступников, которые считали их жертвами общественных условий, и поступал с ними беспощадно. Когда они завербовали его, он стал одним из них с такой быстротой, которая открыла ему глаза на самого себя. Он ничуть не лучше их, он из того же теста. Он хорошо сознавал это, сидя в такси, меж тем как счетчик набивал все более крупную сумму, а поток машин, точно грязевой сель, катился по улице. Только и хорошего было в его жизни, что Мари. Она дарила ему ласку и любовь. По его лицу текли слезы, и он смахивал их расцарапанной рукой. Убийство Тейлора помогло ему сохранить рассудок и удовлетворить жажду мщения, но не могло ее воскресить. Даже если все члены героиновой банды будут пойманы и упрятаны за решетку, для него нет будущего. Через двадцать минут он был уже в кабинете Карпентера.
При его появлении Фрэнк встал из-за стола.
– Позови стенографистку, я хочу сделать полное признание.
* * *
– А, вот вы где, – сказал Алессандро. – Я не знал, что вас похитил Джон.
Он перехватил их в прихожей, когда они возвращались из сада. Хотя он и улыбнулся Катарине, в его голосе зазвучали раздраженные нотки, когда он заговорил с Драйвером.
– Ты не должен был показывать моей кузине здешние достопримечательности – это моя привилегия. Пошли, Катарина. Мы все же кое-что посмотрим перед обедом. – Он взял ее за руку и повел вверх по лестнице. На площадке им встретился дядя Альфредо. На нем был шелковый цилиндр; он шел им навстречу с очень решительным выражением лица. Увидев их, остановился, приподнял цилиндр, здороваясь с Катариной, и кивнул головой племяннику.
– Жаль, что ты не присутствовал на мессе, – сказал дядя Альфредо. – Отец Дино прочитал такую замечательную проповедь, что я уснул. Подумай о своей бессмертной душе, Алессандро.
– Я думаю, дядя, – ласково ответил герцог. – Но я не хочу, чтобы отец Дино нагонял на меня смертельную скуку. Надеюсь, ты хоть не храпел.
– Нет, нет, – запротестовал старик. – Я не совершил ничего неподобающего, да и дремал я всего несколько минут. Куда вы идете? – Его взгляд остановился на Катарине, и, словно фокусник, вдавив верх цилиндра, он сделал его плоским, точно китайская шляпа.
– Мы идем в главную галерею, – ответил Алессандро. – Я хочу показать Катарине наши картины.
– Ну что ж, хорошо. Надеюсь, вы простите меня, если я не составлю вам компании. Эта шляпа не годится для прогулки, у меня мерзнут уши.
– Перемени ее, да побыстрей, – предложил герцог. – Увидимся за обедом.
– Да, – сказал старый аристократ. На какой-то миг он заколебался. – Ты будешь хорошо о ней заботиться?
– Очень хорошо, обещаю тебе, – сказал герцог. Он сжал руку Катарины. – Вы ему очень понравились. Вы вообще производите сильный эффект на всех моих родственников. Мы пойдем здесь, будьте осторожны, притолока очень низкая.
Они прошли под низкой аркой в широкую галерею, освещенную высокими, под самый потолок, окнами. Свет падал сверху вниз, как в церкви.
– Именно здесь собиралась наша семья со всеми своими домочадцами. Они разгуливали по галерее, оживленно разговаривали, веселились. Герцог принимал здесь петиции. А я использую галерею для размещения своих картин. А вот, – продолжал Алессандро, – и Джорджоне. Великолепная вещь, не правда ли?
– Да, – просто ответила Катарина, ибо всякие пышные эпитеты были излишни. Это была Мадонна и ее Божественное Дитя со Святой Анной и Святым Иоанном в младенческом возрасте. Краски были такие свежие и яркие, как если бы художник только что закончил картину. Все лица дышали безмятежным спокойствием, а в самой композиции была необыкновенная гармония, которой можно было лишь восхищаться. Вздрогнув, она подумала: «Почему он занимается этим ужасным делом, ведь эта картина стоит больше двух миллионов долларов».
– Вы были так бедны после войны, – вдруг сказала она. – Почему вы не продали эту картину?
– Потому что считалось, что это копия, – ответил кузен. – Отец продал все, что мог, но полагал, что эта картина не представляет никакой ценности. Впоследствии я установил ее подлинность. Она стоит целое состояние. Более двух миллионов долларов, если продать ее с аукциона. Но ничто не может побудить меня продать подобный шедевр. Я хотел бы сохранить ее для своего сына.
Он закурил сигарету, и она тоже взяла одну из золотого портсигара.
– Должно быть, антикварное дело приносит вам кучу денег, если вы можете позволить себе держать такие картины? Он рассмеялся.
– Я... я веду свои дела очень успешно. Все флорентийцы – хорошие торговцы. Почему вы всегда упоминаете об этом с таким осуждающим видом? Наши предки были ростовщиками; банкир – это просто более благородное слово, выражающее то же понятие. В этом нет ничего зазорного.
– Разумеется, нет... Вы посылаете в Америку партию товаров. – Она всячески старалась показать свою незаинтересованность. – Нельзя ли снова осмотреть их?
– Боюсь, что нет, – ответил он. – Их уже упаковывают, а завтра за ними придут машины. Сегодня же у меня другой план. Мы едем на виллу Романи.
Она отвернулась, чтобы он не видел ее лица. Завтра... Вся партия будет упакована к завтрашнему дню. И он не хочет показать ей отсылаемые товары. У нее не остается никакого выбора. Она должна посмотреть эту картину. А он хочет повезти ее на какую-то экскурсию. Она поискала глазами пепельницу, у сигареты оказался какой-то неприятный привкус.
– Дайте ее мне, – предложил он. – Я выброшу ее. Поглядите на этот вид из окна. Затем я покажу вам портрет Паоло ди Маласпига, самого закоренелого из нас грешника.
Она подошла к стрельнице; короткий лестничный пролет вывел их на уровень окна, и, когда они там остановились, их тела соприкоснулись. Он обвил рукой ее плечи – точно шарф набросил.
– Вы можете видеть отсюда всю равнину, вплоть до самого побережья, – тихо сказал он.
Она стояла возле него, вся напрягшись, глядя вперед, испытывая неприятное чувство от его близости.
– Пятьсот лет мы владели всей этой округой, – сказал он.
Катарина почувствовала, что он поворачивается к ней, и с усилием отодвинулась. Его рука соскользнула с ее плеч, освободив ее. Но его лицо оставалось все таким же дружелюбным, обаятельным, чуть поддразнивающим, но не сердитым.
– Покажите мне этого закоренелого грешника, – попросила она.
– Но вы как раз на него и смотрите, – съязвил герцог.
– Ну если там... – Катарина надеялась, что ее голос не дрожит.
– Он здесь, в этом углу. Портрет без подписи; его приписывали некоторым художникам, но без основания. Никто не знает, кто истинный автор. Посмотрите внимательно. С этим портретом связана прелюбопытная история.
В самом портрете не было ничего замечательного: он изображал плотно сколоченного мужчину с бледно-желтым, болезненного цвета лицом, горбатым носом и маленькими черными глазками, в свободном красном плаще и шапке пятнадцатого столетия. Насколько она могла понять, он стоял в каменной комнате, перед распятием. Высоко в одной из стен было небольшое сводчатое окошко, узкое, словно бойница.
– Он построил восточную стену и башню, – сказал кузен. – Он был вторым сыном, и молва утверждает, будто он отравил своего брата. И своих кузенов. А всех своих кузин он выдал замуж по политическим соображениям. У него была жена, известная как «пленная герцогиня». Она была дочерью знатного аристократа, что владел землями близ Бокка-ди-Магра; Паоло похитил ее и женился на ней, чтобы использовать ее как заложницу против собственного отца. Его подданных, которые не платили налогов, сжигали заживо. Но его помнят главным образом по одной из комнат в Восточной башне. Он был так ею доволен, что именно на ее фоне велел нарисовать свой портрет.
«Что приводит его в такой восторг? – ломала голову Катарина. – Что особенного в этой комнате?» Ей было не по себе, ее душу пронизывали вспышки смутного страха. Она знала, что с Замком Маласпига связано что-то поистине ужасное. Это внушало ей страх еще в детстве, и она постаралась забыть, что именно это было.
– Я не хочу скрывать эту тайну, – сказал он. – Я открою ее во время большого завтрашнего осмотра.
– Завтра понедельник, – сказала она. – Я уезжаю.
– Вам незачем спешить. Я вижу, что вам начинает здесь нравиться. Надеюсь, вы останетесь и на понедельник. А теперь нам пора на обед. – Он поймал Катарину за руку и потащил ее с такой легкостью, будто она была дитя малое. – Не тревожьтесь. Я буду вести себя благоразумно. И сегодня днем, после того как мы побываем на вилле Романи и осмотрим наш парк, мы с вами немного поболтаем. Я вижу, моя дорогая кузина, что вы не сможете понять и принять меня, пока я не объяснюсь откровенно.
На прогулку собралась странно веселая компания. Старая герцогиня смеялась своим очаровательным смехом и заверила Катарину, что той очень понравится вилла Романи. Джон сразу же выразил желание присоединиться к компании и сказал, что, возможно, эта прогулка доставит удовольствие и Франческе. Дядя Альфредо хихикал и кивал головой. Это просто сказочное место. А какой там парк! Другого такого во всем свете нет. Его реплика вызвала много смеха. Катарина была в замешательстве, не знала, что и думать. В чем бы ни заключалась намечавшаяся шутка, ее жертвой явно должна была стать она, Катарина. Это она поняла, увидев свет, вспыхнувший в холодных черных глазах Франчески. Она заметила, что Алессандро ди Маласпига наблюдает за ней, и в ней стало расти чувство страха, необъяснимо смешанного с болью.
Она чувствовала себя беспомощной, вынужденной обороняться, что ей отнюдь не нравилось. Поэтому круг выжидательно улыбающихся лиц произвел на нее прямо-таки зловещее впечатление.
– В чем бы ни заключалась ваша шутка, – легкомысленно обронила она, – я надеюсь, что она доставит мне удовольствие.
– Несомненно, – подал голос Джон Драйвер. Катарина мысленно поблагодарила его за поддержку. – Вам она очень понравится, – добавил он.
* * *
Карпентер отправился в камеру, где находился Натан. Он вошел и остановился, выжидая. Натан сидел на койке, согнувшись; он расшнуровывал свои ботинки.
– Тебе ничего не надо? Может, кофе?
– Нет. – Натан покачал головой. Он выпрямился, резким движением ног сбросил ботинки и скорчил гримасу. В суровом беспощадном свете он выглядел болезненно-бледным, на лбу – пот.
– Почему ты мне ничего не сказал? – произнес Карпентер, повторив тот же самый вопрос, который задавал Харпер всего час назад. – Зачем ты все это сделал? Зачем вляпался во всю эту грязную историю? Ты последний человек на свете, которого я мог бы подозревать в предательстве.
Натан поднял взгляд.
– Ты получил то, что хотел. Получил мое признание. Я убил этого подонка, потому что знал, что он все равно подошлет ко мне наемного убийцу, чтобы я не болтал. А я все рассказал. Вы знаете о его связи со Швецией и Италией. Следующая партия товаров, которая прибудет оттуда, будет полна наркоты. Большего я не могу тебе сказать, у меня есть свои собственные мотивы для молчания. А теперь я хотел бы поспать.
– У тебя должна быть какая-то веская причина для этого, – сказал Карпентер. – Расскажи ты обо всем, в твоем положении могло бы многое измениться.
Натан лег навзничь на койку. Молот продолжал сокрушать его грудную клетку. Мари умерла, и никто уже никогда не узнает, что она была наркоманкой. Ему было все равно, какой приговор ему вынесут за убийство Тейлора, сохранят ли ему жизнь. Он только хотел, чтобы имя его жены осталось незапятнанным.
– У тебя есть все необходимые показания, – сказал он. – А теперь, Богом прошу, проваливай!
Он услышал, как Карпентер вышел и сработал автоматический замок двери. Он лежал с закрытыми глазами, чувствуя, как разрастается загрудинная боль. Молот бил все чаще, в его левой руке полыхал живой огонь. На его лице густо выступил пот, он застонал, прежде чем тромб прорвался сквозь сердце и взорвался в его мозгу. Когда через несколько минут часовой заглянул в глазок, он решил, что заключенный уснул.
Фрэнк принес дело к себе в кабинет, решив, что в эту ночь он не уйдет домой, пока не получит подтверждения от Рафаэля, что Катарина отозвана. Он все надеялся, что через несколько часов она будет в безопасности. Свидетельство Натана даст итальянским властям достаточно оснований для ареста герцога Маласпига, его сообщника Ларса Свенсона и всех их сообщников. По своему опыту он знал, что среди торговцев наркотиками не бывает солидарности.
Под угрозой тридцатилетнего заключения двое-трое обвиняемых с готовностью переквалифицируются в государственных свидетелей. Катарина вернется. Харпер направил срочный рапорт в Интерпол с изложением всех сообщенных Натаном фактов. В этом рапорте он подчеркнул необходимость как можно быстрее отозвать Катарину Декстер. Он знал агента по кличке «Рафаэль», встречался с ним вместе с Беном Харпером перед отъездом Фирелли и уважал его ум и способности. Он будет действовать без промедления. На столе стоял термос с кофе, Фрэнк налил себе немного и углубился в чтение досье.
Откровения Харриет Харрисон; грязный скандал, который непременно разразился бы, если бы ей не пригрозили плеснуть кислотой в лицо; широко популярная фигура Элайз Бохун Джулиус, то и дело мелькающая в колонках светской хроники, с ее знаменитыми голливудскими приемами, истинная реальность за позой. Наркоманка, дочь очень известного пенсильванского адвоката, обязанного своим состоянием скромной итальянской девушке, встреченной им в колледже. Состояние, нажитое на бутлегерстве, проституции и охране от рэкетиров. Элайз Бохун была внучкой Альфредо Цаппоне, одного из самых опасных и могущественных руководителей синдиката, который руководил почти всей сетью организованной преступности в штате Нью-Йорк. Скрытая фигура, чьи фотографии никогда не появлялись в прессе, Цаппоне всегда прятался в тени, и не было человека достаточно храброго, чтобы разоблачить его. Его дочь взяла имя своей матери; когда она вышла замуж за Ричарда Бохуна, между ней и гангстером, на чьей совести было более сорока убийств, повелителем криминальной империи, в чьем распоряжении были сотни миллионов долларов, не осталось ничего общего. С помощью его могущества и денег Ричард Бохун стал судьей; он и его жена вновь вселились в свой семейный дом, проданный за долги, а его внучка вошла красивой, хорошо подготовленной дебютанткой в американский высший свет.
В этом высшем свете, в этом мире, где господствовали деньги и вырождение, она и стала жертвой наркомании. Цаппоне немедленно взял ее под свою защиту. Поскольку исцеление было уже невозможно, семья снабжала ее героином и для удобства создала фирму Эдди Тейлора.
Множество голливудских звезд и продюсеров были пойманы в крепкие сети, и империя Цаппоне расширила свои владения за счет киноиндустрии. Карпентер хорошо представлял себе, что тут для империи открылись широкие возможности для шантажа, получения процентов с крупных сделок, покупки акций, которые невозможно было приобрести на рынке. Харриет Харрисон наткнулась на одну сферу ее деятельности. Карпентер слышал о том, что некоторые крупные фельетонисты отнюдь не брезговали подкупом слуг, среди них была и Харриет. Через одну из служанок она раздобыла использованный шприц, который Элайз даже не потрудилась вымыть и убрать. Анализ показал, что в шприце содержался героин. Харриет приготовилась было устроить один из самых больших скандалов в своей карьере фельетониста. В качестве прелюдии она опубликовала туманный намек по поводу одного пикантного происшествия. Кроме наркомании, служанка поведала ей и о кое-каких других пороках хозяйки. Он вспомнил хорошенькое, с отпечатком постоянной боли лицо Харриет, ее искривленный в язвительной насмешке рот.
«У них как раз был медовый месяц. И представляете себе, муж застал свою жену за этим занятием. Служанка сказала, что это была первоклассная голливудская сцена, из самых эффектных. Но я ничего не напечатала об этом».
Об этом позаботились эмиссары Цаппоне. На другой день герцог и герцогиня уехали; их отъезд должен был положить конец дружбе между двумя семействами. Но дружба на этом не закончилась. По словам Джулиуса, Элайз дважды совершала тайные поездки в Италию. Зачитавшись, Карпентер забыл о своем кофе, и он остыл.
Возможно, Маласпига шантажировали; такие люди, как Цаппоне, знают много способов оказать давление на людей, дорожащих своей репутацией. Возможно, он вынужден был подчиниться против собственной воли; но фантастические прибыли от торговли героином сами по себе являются мощной побудительной причиной. Альфредо Цаппоне умер три года назад; Карпентер хорошо помнил, какой широкий отклик в печати нашли его похороны. Тайный король преступного мира. Не обошлось и без обычных в таких случаях предположений, кто займет его трон. Хотя Цаппоне и был неаполитанцем, его организация являлась составной частью мафии. А торговля наркотиками – прерогатива мафии и ревниво ею охраняется.
Молодая герцогиня ди Маласпига предоставила ему возможность убедить главу одной из знатнейших фамилий Италии дать прикрытие этой преступной торговле. Не ирония ли судьбы в том, что тосканский принц так быстро усвоил уроки, преподанные неаполитанским крестьянином? Всеохватная деятельность Цаппоне, если этим благородным словом можно назвать вымогательство, охрану от других преступных группировок и проституцию, была продолжена его бывшими соперниками; империя распалась. Никто даже не догадывался, что наиболее прибыльная часть дела переместилась в Италию.
В дверь постучался и вошел один из ночных дежурных. – Телекс из Флоренции, – сказал он. Карпентер буквально выхватил телекс из его рук.
"Ваше письмо получено. К сожалению, кузина Роза выехала в Замок Маласпига, чтобы завершить порученное ей задание. Для того чтобы начать судебное расследование против семейства Маласпига, требуется разрешение самых высоких властей. Это разрешение можно получить только после уик-энда. Будет предпринята попытка отозвать кузину Розу.
Рафаэль".
Карпентер швырнул телекс на стол. Она поехала в Замок, чтобы выполнить указания Харпера. Осмотреть и идентифицировать партию товаров, предназначенных для отправки в США. Единственное, что отныне связывает ее с внешним миром, откуда она может ждать хоть какой-то помощи, – столь ненадежное средство, как телефон. Она точно в таком же положении, как Фирелли. Но Фирелли был опытным, хорошо обученным агентом, который мог постоять за себя в самых трудных обстоятельствах. Карпентер закрыл лицо руками и опустился на стул. Если Рафаэль передаст ей приказ, она все же успеет выбраться. Но если Тейлор передал предупреждение через Свенсона, а Натан был уверен, что он передал, они опоздали на много часов.
Когда Натан сделал свое признание, Карпентер, знакомый лишь с американской судебной процедурой, позволяющей произвести арест через несколько часов, какой бы важной особой ни был подозреваемый, был уверен в скором успехе. Но он забыл о медлительности и необъективности европейских судебных систем. Полиция не могла ворваться в Замок Маласпига и арестовать его владельца, не получив официальной санкции на этот арест.
К тому времени, когда они получат наконец официальную санкцию и отправятся в Замок, Катарина будет уже мертва. Он поднял телекс и перечитал его. Рафаэль попытается как-то связаться с ней, предупредить ее, чтобы она срочно уехала. Фирелли удалось дозвониться до Флоренции, но это ему не помогло. Он бесследно исчез. Карпентер встал, вышел в коридор и поднялся на лифте в кабинет Харпера. Кабинет был заперт. Понятно. Не станет же Харпер торчать здесь всю ночь. Натан сделал свое признание, судебное дело открыто, и шеф может позволить себе поехать домой и хорошенько выспаться. Он-то не влюблен в Катарину Декстер. Карпентер вернулся в свой кабинет. Было около десяти вечера. Он набрал номер квартиры Бена Харпера.
– Это я, Фрэнк, – сказал он. – Извини, что звоню тебе домой, но я прошу разрешения вылететь в Италию. Сегодня ночью.
После недолгой паузы Харпер ответил:
– Прости, я знаю, что ты чувствуешь, но тут ничего не поделаешь. Это внутреннее итальянское дело, совместно с Интерполом. У нас нет никакого права вмешиваться... Я не могу послать тебя, Фрэнк. И ты это знаешь.
– Я получил телекс от Рафаэля, – сказал Карпентер. – Кейт находится в Замке. Он не уверен, что ему удастся с ней связаться и что он сможет вызволить ее оттуда. Они не могут арестовать герцога, пока не получат эти проклятые высочайшие санкции. Они убьют ее, Бен. Я знаю это. Я должен немедленно вылететь туда.
– Я знаю, что ты чувствуешь, – сочувственно произнес Бен. – Но я не могу нарушать правила. Даже если бы ты и вылетел, судя по тому, что сказал мне Натан, вероятно, уже слишком поздно. Если не поздно, Рафаэль непременно с ней свяжется. Ты ничего не можешь сделать.
Карпентер держал трубку, ничего не отвечая. Слишком поздно. Пока сегодня утром они держали под арестом Тейлора, Свенсон уже успел уехать в Италию, в Маласпига. Катарина, возможно, уже мертва, пока они посылают свои телеграммы и рассуждают, как ее спасти.
– Я вылетаю, – сказал Карпентер. – Беру отпуск и вылетаю. В свое свободное время, неофициально. – Он не стал ждать ответа и положил трубку. Набрал номер агентства ТВЛ
l:href="#note_20" type="note">[20]
и заказал билет на последний рейс в Рим: вылет в одиннадцать часов вечера. На его счастье, кто-то сдал два билета первого класса. Он заехал к себе на квартиру, взял заранее собранную сумку и поехал в аэропорт Кеннеди, отдавая себе полный отчет, что все это может оказаться пустой тратой времени, перчаткой, брошенной в лицо судьбы. Как сказал Харпер, он скорее всего опоздал.
* * *
До виллы Романи был час езды; старая герцогиня осталась дома под предлогом сильной жары; по предложению герцога Джон и Франческа поехали в отдельной машине. И Катарина никак не могла этому воспрепятствовать; она была так же бессильна противостоять его желанию ехать вдвоем с ней, как и его жена – помешать этому. Ее предложение ехать всем вместе, в одной машине, было демонстративно отвергнуто.
– Что особенного в этой вилле Романи? – тщетно допытывалась Катарина по дороге.
Герцог остановил машину у пропускного пункта, уплатил тысячу лир дорожного налога, и машина рванулась вперед.
– В свое время увидите. – Он слегка повернулся, и она увидела обычную холодную надменную улыбку, которая теплела, только когда предназначалась ей. У нее болела голова, и ее чуть не тошнило от этой бешеной скорости, на которой они ехали.
– У вас, видно, особая любовь к тайнам. Сперва вы не хотели мне рассказать об этой каменной комнате, где любил бывать этот ужасный герцог, ваш предок, а теперь не хотите рассказать о вилле. Вы заставляете меня чувствовать себя глупым и наивным ребенком.
На мгновение его рука оторвалась от рулевого колеса и притронулась к ее руке, лежавшей на коленях.
– Я и сам чувствую себя ребенком. Вольным, счастливым и радостным при мысли, что покажу вам то, что знаю и люблю сам. Чуточку терпения, Катарина. Вот уже много лет я не был в подобном настроении.
На эти его слова она не могла найти никакого ответа. Они остановились в конце подъездной дороги, обсаженной высокими, темнеющими на фоне голубого неба кипарисами, оставив автостраду в семи милях позади себя. Герцог вышел из машины, заплатил входную плату сторожу, который появился из сторожки, и провел ее через калитку в массивных, окованных железом главных воротах.
Окруженная сверкающей массой камелий, с зеленым газоном впереди, вилла Романи напоминала фантастический свадебный пирог. Белая и розовая штукатурка, фасад с классическими статуями, внушительный, выложенный мозаикой герб, столбы, и арки, и дуги; не хватало лишь невесты и жениха и гигантского меча, чтобы рассечь этот пирог на куски. О вилле нельзя было сказать «красивая», она была какая-то уморительно хорошенькая. Герцог взял Катарину за руку и повернул на боковую тропу.
– Эта вилла была построена в восемнадцатом столетии графом Романи, – сказал он. – Впоследствии эта семья разорилась и теперь занимает лишь малую часть виллы. Остальное они показывают туристам. Сама вилла довольно безобразна, и мы не будем ее осматривать. Мы пойдем в парк. – Он окинул ее хитрым, насмешливым взглядом и повлек за собой вперед.
Великолепные, даже в сравнении с роскошным парком Виллы Маласпига, здешние сады были сильно запущены. Они спустились по отгороженной перилами лестнице из мягкого серого камня, вдоль которой стояли высокие, в человеческий рост, статуи, спереди и сзади замыкавшиеся двумя нимфами, держащими на обоих плечах большие раковины. Кругом была невысокая, аккуратно постриженная живая изгородь и прекрасные карликовые растения, столь любимые итальянскими садовниками, тут тоже везде были статуи: кентавры, богини, сатиры с ухмыляющимися физиономиями, нимфы с открытыми ртами. К ним подошел другой сторож, в выцветшей голубой крестьянской одежде, видимо узнавший Алессандро. Герцог отвел его в сторону, что-то тихо ему сказал, и тот рассмеялся. Он заковылял прочь и через несколько минут исчез за лестницей. Затем герцог вернулся к Катарине и посмотрел на самый верх лестницы, где стояли, опираясь на перила, Джон Драйвер и Франческа Маласпига. Но герцог не махнул им рукой, не позвал их. Он крепко взял ее за руку.
– Пошли, – сказал он. – Вот сюда.
Ей показалось, будто разразился внезапный ливень. Со всех сторон с сильным шумом на них хлынула вода. Вода била струями из нижних ступеней лестницы, не позволяя вернуться наверх, она извергалась из земли, цветочных клумб, статуй. Каждая статуя превратилась в фонтан: вода била изо рта, глаз, морских раковин. Алессандро, смеясь, тащил ее за собой. Со всех сторон их окружали струи воды, только впереди было сухо, и они кинулись бежать в ту сторону. Под мостом в дальнем конце аллеи была аркада; туда они и забежали, уже сильно промокшие.
– Сюда, внутрь, – выкрикнул герцог. – Быстрее. За аркадой был грот, который Катарина сначала не могла разглядеть в сумрачном, почти зеленом свете. Забежав в него, они остановились. В его глубине стояла массивная каменная статуя Нептуна с поднимающимися из волн морскими конями. С потолка свисали сталактиты, статуя была сильно обезображена белыми чешуйками.
– Ну, как вам нравится парк Романи? Видели ли вы когда-нибудь что-то подобное? – Капли воды сверкали на его лице и одежде; она чувствовала, что и в ее волосах застряли большие капли. – Дорогая, – сказал он, – вы промокли.
Она предвидела, что должно случиться, но не могла сдвинуться с места. Он крепко прижал ее к себе, и она не могла уклониться от его поцелуев. И только видела, что с обеих сторон входа в грот бьет вода, сплошной пеленой закрывая его от посторонних глаз. Она попробовала его оттолкнуть, но он был очень силен. Он не причинял ей никакой боли, но не отпускал. На какой-то миг рот ее оказался свободным.
– Перестаньте сопротивляться, – сказал он. Ее глаза сомкнулись, а губы разомкнулись в ожидании его поцелуев. Она почувствовала, как его хватка крепнет, а затем слабеет. Она запрокинула голову, ее глаза застлали слезы.
– Не делайте этого! Отпустите меня!
– Я люблю тебя, – сказал он.
Фонтаны, закрывавшие вход в грот, перестали бить так же внезапно, как и начали. У входа сверкала широкая лужа. Алессандро все еще держал Катарину, глядя на нее с выражением, какого она никогда еще не видела на его лице.
– Я никуда вас не отпущу, – сказал он спокойно. – Вы моя, только моя. Я знал это с первой нашей встречи.
Она отступила назад, оттолкнув его руки.
– Я не желаю вас слушать. Вы умело воспользовались водяной феерией, но все уже закончилось, пора отправляться домой. – Она вышла из грота, прямо через лужу, откинув мокрые волосы назад. Все ее тело била дрожь: в гроте было холодно и сыро. Он нагнал ее и пошел рядом.
– Ты поцеловала меня, Катарина, – сказал он. – Что бы ты ни говорила, ты меня поцеловала. Но я сделал ошибку. Я должен был сперва поговорить с тобой.
– Нам не о чем говорить, – сказала Катарина. Она видела, что Джон Драйвер и герцогиня наблюдают за ними с верхней площадки. – Я поеду домой вместе с ними.
– Ты поедешь вместе со мной.
– Я попрошу Джона взять меня с собой. Он остановился и поймал ее за руку.
– Только попробуй, – сказал он. – И я выброшу его на улицу. То, что он путается с моей женой, их собственное дело. Но я не потерплю, чтобы он вмешивался в наши с тобой отношения.
Они вместе поднялись по лестнице; герцогиня была очень бледна. Джон стоял со смущенным видом.
– Ну как? – спросил он с нарочитой веселостью. – Милая забава, не правда ли? И с большим сюрпризом.
– Тебе надо было бы пойти вместе с Франческой, – холодно сказал Алессандро. – Могу рекомендовать грот. – Он зашагал к воротам так быстро, что Катарине приходилось почти бежать, чтобы поспеть за ним. Он открыл для нее дверцу машины и шумно ее захлопнул. Сел сам и завел двигатель. – Надо бы пристегнуться, – сказал он, резко вывернул руль, и машина с ревом помчалась по обсаженной кипарисами дороге и вскоре выехала на автостраду. Катарине казалось, что они едут очень долго. Она сидела в напряжении, все в ней протестовало против такой безумной гонки, но она ни за что не хотела просить его сбавить скорость. Она скосила на него глаза. Лицо натянуто, губы поджаты. Стрелка спидометра дрожала на отметке 170 километров.
Когда они свернули после последнего пропускного пункта, она не узнала дорогу.
– Куда мы едем? – спросила она. – Это не та дорога, по которой мы приехали из Маласпига.
– Мы едем не в Маласпига, – ответил он, – а туда, где сможем спокойно поговорить.
Она попробовала протестовать, но он ничего не услышал, ибо как раз в этот момент они пересекали мост, и все вокруг них грохотало и вибрировало, как будто они ехали в поезде. Разговаривать в таком оглушительном шуме было просто невозможно. А когда проехали мост, оказались на узкой дороге, бегущей вдоль реки.
– Это Магра, – сказал он. – Постоянный мост обрушился в прошлом году, новый не стали строить потому, что рядом есть другой мост, тот самый, который мы только что проехали. Это мост Бейли, оставшийся еще с тех времен, когда здесь проходили союзники. Боюсь, выход не очень удачный, но такова Италия.
– Ваш сарказм неуместен, – сердито отпарировала она. – И вам не надо было гнать машину так, будто вы одержимы мыслью напугать меня.
– Извини, – сухо сказал он. – Но я всегда гоню машину, когда зол. Почему ты не сказала мне, чтобы я ехал помедленней?
Она ничего не ответила.
Они поднимались в гору, оставляя внизу реку Магру. Дорога вилась среди сосновых и кипарисовых рощ. На этот раз он вел машину медленно, и она знала, что он делает это ради нее, в качестве уступки.
– Посмотри наверх, – сказал он. – Туда-то мы и едем. На самом верху холма стояла деревушка с маленькой бело-розовой церковкой, увенчанной традиционной тосканской колоколенкой; улицы были узкие, вымощенные булыжником. На деревенской площади играли детишки; держась за руки, неторопливо прошли две старухи, все в черном. Солнце еще припекало, но у горизонта уже струилось розовое сияние. Герцог сделал еще поворот, обогнув деревню, и остановился на краю дороги.
– Это самое красивое место в Италии, – сказал он. – Монте-Марчелло.
Перегнувшись, он открыл с ее стороны дверцу. Она неохотно вышла, он – за ней и встал рядом. Достал портсигар, предложил ей сигарету и закурил сам.
– Прости, – сказал он, – я не должен был гнать с такой скоростью. Вероятно, мне хотелось, чтобы ты обратилась ко мне хоть с какой-нибудь просьбой. Это было детское чувство. Прости.
Они стояли на вершине холма; внизу, в нескольких сотнях футах от них, лежала долина, где катились серебристые воды Магры, испещренные точками лодок; деревни Амелья и Бокка-ди-Магра с их розово-желтыми домами были как будто вписаны в пейзаж кистью живописца. Позади вздымались огромные Каррарские горы, которые казались такими холодными и зловещими, когда она смотрела на них из Замка. Теперь они величаво и мирно высились над прекрасной речной долиной, простиравшейся у их подножия. Алессандро, видимо, почувствовал, какое впечатление этот ландшафт произвел на Катарину, он положил руку ей на плечо и повернул лицом к себе.
– Это самое прекрасное место, которое я знаю, – повторил он. – Я давно уже хотел привезти тебя сюда, чтобы мы вместе могли насладиться красотой здешних мест. Но я не хотел, чтобы мы приехали сюда поссорившись.
– Но я не сержусь на вас, – сказала Катарина. – Вы не понимаете.
– Нет, – согласился он, – не понимаю. Ты говоришь, что совершенно равнодушна ко мне, но, поцеловав меня, ты показала, что это ложь. Ты считаешь, что я бессердечный итальянец, который унижает свою жену и делает все дела с особой аффектацией?
– Я считаю, что вы обходитесь с ней отвратительно. И я не люблю вас, что бы вы там ни утверждали.
– Почему же ты не смотришь мне в глаза, когда говоришь это? – Он держал ее на расстоянии вытянутой руки. – Почему ты боишься меня, Катарина? Дело тут, похоже, не только во Франческе? Почему ты так упорно борешься со мной и с собой?
Она ничего не ответила.
– Хорошо, – сказал он. – Ты не хочешь отвечать? Очень хорошо. – Он отпустил ее и отвернулся, глядя на великолепный пейзаж. – Тогда поговорим сначала о Франческе. О моей женитьбе и о том, почему между нами сложились такие отношения.
– Я ничего не хочу слышать, – помедлив, отказалась Катарина. – И ничего не хочу знать.
– Потому что ты намеренно закрываешь глаза на правду, – сказал он. – Но я открою тебе глаза. Ты выслушаешь все, что я скажу тебе о Франческе. Обязана выслушать. – Она взглянула на него; на его лице было какое-то странное, незнакомое ей выражение. – Пожалуйста, выслушай меня, а потом суди. – Она не смогла ничего выговорить, только кивнула. Она никогда даже не думала, что человек, столь неукротимо гордый от рождения, может снизойти до смиренной просьбы. – Я уже говорил тебе, что мы сильно обеднели после войны. Я говорил, что женился на Франческе, потому что она была богата. Это оскорбляет твой слух, потому что ты американка, браки у вас, как известно, заключаются на небесах, что не мешает им распасться через несколько лет. Мы не сентиментальный народ, моя дорогая. Я знал свой долг перед семьей, и я выбрал девушку хорошего происхождения и с достаточно большим состоянием, чтобы с его помощью поправить наши дела. И я любил ее. Сейчас мне очень трудно сделать это признание, но я в самом деле ее любил. Она была очень хороша собой, хотя я знавал женщин более элегантных, более сексуальных. Но меня привлекало в ней это холодное спокойствие, сдержанность. Замкнутая и недоступная, она напоминала мне картину Джотто
l:href="#note_21" type="note">[21]
. Я очень хотел ее. И я мечтал быть счастливым и перестроить свою жизнь рядом с ней. Мне было тридцать пять, когда я на ней женился, и у меня было до этого множество женщин. Я был уверен, что смогу заставить ее полюбить меня.
Повеял легкий ветерок, и на уступчатых склонах нежно затрепетали пушистые листья олив. Катарина смотрела вниз, держась за парапет.
– Она была девственницей, – продолжал Алессандро, – и я не спешил. Был очень терпелив. Когда я сжимал ее в своих объятиях, она вся трепетала; первые дни нашего медового месяца она непрерывно плакала. Когда мы поехали в Америку, на пароходе она притворилась, будто больна, чтобы держать меня на расстоянии. Что-то было не так, но что именно – я не знал. Я считал себя очень умудренным человеком, с большим опытом, но, оглядываясь назад, я вижу, что был просто глупцом. Я полагал, что ее отпугивает секс как таковой. Я не сознавал, что она ненавидит мужчин, всех мужчин.
Он остановился, бросил сигарету на землю и медленно растоптал ее ногой.
– Мы поселились в доме у кинозвезды Джона Джулиуса, я уже говорил тебе об этом. Это было таким приятным облегчением – оказаться на людях. Я думал, что это развлечет Франческу, поможет ей расслабиться. Но это не помогло. Она избегала меня еще упорнее. В нашу честь устраивали приемы, нам показывали много интересного. Я все надеялся, что она переменится. В то же время я раздумывал, не слишком ли мягко обхожусь с ней, не глупо ли поступаю, но когда я видел в ее глазах ненависть, видел, как она вся напрягается, стоит мне подойти ближе или попытаться к ней притронуться... Тебе никогда не понять, как может действовать подобное поведение на мужчину. – Он смотрел на Катарину, и она читала в его лице глубокое омерзение. – Я застал ее с женой Джулиуса. Зашел в спальню и увидел их вдвоем. Нагишом. Они целовались, как влюбленные.
– О Боже! – воскликнула Катарина. Ветер стал крепчать, деревья внизу тревожно раскачивались; ее душило какое-то холодное тошнотворное чувство.
– Я отвез ее домой, – сказал он. – Оставил во Флоренции, у моей матери, которой я, разумеется, не мог рассказать о случившемся, и поехал в Маласпига. Моя жизнь была погублена. Я был женат на лесбиянке; развод в то время был запрещен в Италии, и даже если бы я попытался расторгнуть наш брак, скандал, который неизбежно возник бы при этом, убил бы мою мать. Я был совершенно беспомощен. Пробовал я и найти какие-то оправдания для Франчески: американка была, несомненно, очень опытная и развращенная женщина. Такая вполне может совратить неопытную девушку. Это не ее вина. Я приводил себе все возможные оправдания, но мое сердце отказывалось их принять. Несколько дней я прожил в Замке. Там было совершенно пусто. Дядя Альфредо был изгнан в монастырь; не осталось ни мебели, ни слуг; вся деревня думала, что мы покинули Замок и живем во Флоренции. Казалось, все было кончено. Судьба или Бог – словом, та сила, которая управляет нашими жизнями, нанесла семье Маласпига, казалось бы, смертельный удар. Но после долгих раздумий я решил, что не смирюсь с этим.
Взглянув на него, Катарина увидела лицо его предка, беспощадного вельможи эпохи Возрождения, бросающего вызов и Богу и людям, гордеца, изваянного гением Беллини.
– Я вернулся во Флоренцию, – сказал Маласпига, – приняв два решения. Во-первых, я решил, что все равно буду иметь ребенка от этой женщины, само собой, сына; и во-вторых, я восстановлю прежнее положение семьи. Неважно как, но я должен был сделать этой любой ценой.
Неожиданно он обвил Катарину рукой и так тесно прижал к себе, что у нее не было сил сопротивляться. И все же, закрыв глаза, она попробовала высвободиться. Неважно как, но я должен был сделать это любой ценой!
– Я взял ее силой, – сказал он. – Я был безжалостен. Из всех естественных причин, которые побудили меня жениться, осталась лишь одна. Я хотел сына. Целый год мы жили как животные. Я спал с ней, ненавидя самого себя. И однажды ночью с ней вдруг случилась перемена. – Он посмотрел на Катарину и отвернулся. Около его рта дергалась какая-то жилка. – Однажды он? проявила желание, даже страсть. Не знаю, поймешь ли ты меня, но я испытал отвращение и ужас. Моя любовь не тронула ее, нежность и уважение ничего для нее не значили. Ее возбуждали насилие и унижение; если уж она не могла спать с женщиной, она предпочитала спать с грубым животным. Я не могу к ней прикоснуться. Она просила и умоляла, клялась, что любит меня и готова исполнить любое мое желание.
Я отверг ее. Это был подходящий случай простить ее, прийти к какому-нибудь компромиссу, чтобы внести хоть какой-то смысл в наш брак. Я не смог этого сделать. Ко всему еще выяснилось, что у нее не может быть детей. Оказалось, что все унижение, которое мне пришлось вынести, ни к чему.
– Вот почему она ненавидит меня так сильно, – сказала Катарина. – Потому что любит вас.
– Нет. – Он покачал головой. – Поверьте мне, нет. То, что она предложила мне той ночью, не имело ничего общего с любовью. И в конце концов она одержала надо мной верх. Я последний из рода Маласпига.
Они стояли рядом. Он держал ее так крепко, что казалось, никогда не отпустит. Солнце уже заходило, и на краю розоватого неба появилась серая полоска.
– Я основал свое дело, – продолжал он. – Упорно учился, стал искусствоведом, авторитетным специалистом по итальянской мебели и бронзовой скульптуре. Я работал как вол, создавая себе репутацию, завязывая важные знакомства. Теперь я богатый человек, очень богатый человек. – Он слегка понизил голос. – Возможно, кое-чего из того, что я делал, моя дорогая, ты не одобрила бы. Я и сам иногда раскаиваюсь. Но у меня не было иного выхода. Семьсот лет семья Маласпига была неотъемлемо связана с историей Тосканы. И она не должна вымереть, жалобно сетуя на свою горькую участь. Пусть судит меня история.
Он повернул ее к себе, и на этот раз она не сопротивлялась. Ее руки обвились вокруг его шеи, а тело тесно прильнуло к его телу.
– Я люблю тебя, – сказал он. – Мы принадлежим друг другу. И ты тоже призналась, что любишь меня, хотя и без слов.
– Увези меня отсюда, – попросила она. – Пожалуйста, Сандро.
Он ласково погладил ее по щеке.
– Ты плачешь, – мягко сказал он. – Придет время – ты будешь плакать от радости.
* * *
Самолет приземлился в Риме с опозданием на час; им пришлось изрядно покружить в небе, прежде чем они получили разрешение на посадку. За все время восьмичасового перелета Карпентер даже не вздремнул. Все это время он раздумывал, каким образом он один, без поддержки Интерпола или итальянской полиции, сможет проникнуть в Замок Маласпига. Он был не из тех, кем управляют эмоции, и редко терял хладнокровие и чувство меры. Но он решил, что, если Катарина Декстер исчезла так же, как Фирелли, он убьет герцога. Целый месяц, когда он обучал ее всему, что умел сам, они провели в непосредственной близости; все это время он игнорировал ее женское обаяние; его возражения против ее миссии основывались не столько на личных мотивах, сколько на профессиональных соображениях. Но он больше не мог скрывать от себя правду. Он дубасил Натана, как любой крутой полицейский, он бросил прямой вызов Харперу и без разрешения отправился ее спасать, потому что полюбил ее. Под мышкой, в плечевой кобуре, у него был пистолет; проходя через пограничный пост в аэропорту Кеннеди, он предъявил свое служебное удостоверение, и они пропустили его впереди всех пассажиров. А вот и Рим; он увидел, как город выплыл под самолетом, а затем скрылся, когда самолет сделал вираж, заходя на посадку.
Натан. Натан и Тейлор. Союз этих двух продажных негодяев убил Фирелли. Он вылетел в Италию, не имея не малейших шансов на успех, потому что в их собственной организации оказался предатель, который выдал его еще до отлета. Все их тщательнейшие приготовления оказались напрасными. Теперь все это повторяется с Катариной. Натан передал свое сообщение Тейлору, а тот – шведу. У них много часов форы. Он схватился за подлокотники, когда самолет снизился над посадочной полосой, приземлился и, подпрыгнув, покатился по ней. Из Рима ему предстояло перелететь внутренним рейсом в Пизу. Он поспешно вышел из самолета, опережая всех пассажиров. Предъявил свое удостоверение и попросил пропустить его мимо таможенного надзора. Его проводил лейтенант-карабинер. Он подошел к билетной кассе внутренних авиалиний и спросил, когда следующий рейс на Пизу. Два кассира некоторое время спорили, останавливается ли миланский самолет в Пизе. Наконец ему объяснили, что он сможет попасть в Пизу только через Милан. Он подхватил сумку, выматерился, ибо это означало еще несколько часов задержки, и поспешил на борт самолета. Милан. Пиза. Затем на машине в Маласпига. Будь у него время, он позвонил бы Рафаэлю из миланского аэропорта. Мог бы получить подкрепление. А может, он даже узнал бы, что Катарина своевременно оповещена и находится вне опасности. Но он даже не смел надеяться на это. Сказывались долгие годы постоянных разочарований. Избежать смертельной опасности мало кому удается, чудеса – потому и чудеса, что не сбываются. В миланском самолете он поспал, проснувшись почти перед самым приземлением, с чувством отчаяния и гнева. В миланском аэропорту транзитным пассажирам объявили, что до отправления самолета остается пятьдесят минут. Он попробовал позвонить Рафаэлю во Флоренцию. Секретарша обещала передать его послание. Она сказала, что Рафаэль улетел в Рим. Никакой информации о мисс Декстер она не могла дать, сказала только, что Рафаэль вернется на следующее утро.
– Скажите ему, – сказал медленно и отчетливо, чтобы она поняла все правильно, Карпентер, – скажите ему, что я выехал в Маласпига. Он может последовать за мной, если хочет.
Повесив трубку, он стал ждать самолета, который должен был доставить его в Пизу. Нетрудно было догадаться, с какой целью Рафаэль вылетел в Рим. День был воскресный. Пока не кончится уик-энд, он не сможет получить разрешение на обыск в Замке. А во Флоренции такого рода разрешения не выдают. Вот он и отправился в Рим. Возможно, их пути даже пересеклись в воздухе. Все это, бесспорно, означало, что Катарина не предупреждена об угрожающей ей опасности.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Выстрелы в замке Маласпига - Энтони Эвелин

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7

Ваши комментарии
к роману Выстрелы в замке Маласпига - Энтони Эвелин



Книга очень понравилась. Автору удалось отразить дух Италии, ее аристократии (могу судить, т. к. уже 20 лет живу в Италии)
Выстрелы в замке Маласпига - Энтони ЭвелинЕлена
29.12.2012, 18.01





Роман читается с большим интересом! Советую.rnЯ заметила, что появилась еще одна София. Так что отныне буду именовать себя Мари_Софи
Выстрелы в замке Маласпига - Энтони ЭвелинСофия
4.08.2015, 20.54





С самого начала романа было скучно, а потом как затянуло... Правда конец без хепи энда. Впечатление что еще пару абзацев не перевели
Выстрелы в замке Маласпига - Энтони ЭвелинМарина
6.08.2015, 23.52





Сюжет интересный, мне очень понравилось. Но отношений гг хотелось бы побольше. А то были знакомы всего ничего и вдруг не просто "нравится" и "хочу", а прям "люблюнимагу" ни с того ни с сего. 9/10
Выстрелы в замке Маласпига - Энтони ЭвелинВероника
10.08.2015, 23.31








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100