Читать онлайн Выстрелы в замке Маласпига, автора - Энтони Эвелин, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Выстрелы в замке Маласпига - Энтони Эвелин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.19 (Голосов: 16)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Выстрелы в замке Маласпига - Энтони Эвелин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Выстрелы в замке Маласпига - Энтони Эвелин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Энтони Эвелин

Выстрелы в замке Маласпига

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2

Она пробыла во Флоренции целую неделю, пока наконец получила долгожданный ответ на свое письмо. Она увидела его еще до того, как дежурный администратор помахал ей рукой. Из ячейки с номером ее комнаты высовывался белый уголок конверта. Она подошла к стойке, администратор протянул руку вверх и достал адресованное ей письмо. При этом он улыбнулся, полагая, видимо, что она будет обрадована.
– Его принес посыльный после вашего ухода, – объяснил он, выжидательно наблюдая за ней.
Катарина поблагодарила его. С обратной стороны конверта алел фамильный герб герцогов Маласпига.
Письмо было предельно короткое: четыре неровно расположенных строки, написанных с твердым нажимом.
"Дорогая синьорина Декстер. Благодарю Вас за Ваше любезное письмо. Добро пожаловать во Флоренцию. Мы были бы рады видеть Вас у себя в среду, к вечернему чаю.
Изабелла ди Маласпига".
Крупная подпись кончалась затейливым завитком, свидетельствовавшим о многолетней практике. Так подписываются, когда уверены в важности самого имени. Изабелла ди Маласпига. Она адресовала письмо герцогу, своему кузену, а он, очевидно, передал его матери. Это и послужило причиной задержки. Как тонко соблюдают эти аристократы этикет, приглашая свою дальнюю родственницу к вечернему чаю.
Чай. Она думала, что вечерние чаепития приняты лишь у англичан. Она вложила письмо обратно в конверт и убрала его в чемодан. Не нервничая, даже с каким-то вызовом закурила сигарету, чтобы доказать себе самой, что рука ее тверда, и тут же отшвырнула спичку, потому что она дрожала в ее пальцах. В этом фамильном гербе было что-то зловещее; угроза, казалось, таилась и в самом звучании имени Маласпига. Возможно, еще в детстве ей рассказали о них что-то ее напугавшее, но что именно, она не помнила. Она как будто намеренно выбросила все мысли о них из головы. Присев на краешек кровати, она вновь зажгла потухшую сигарету и погрузилась в спокойные размышления. В своем письме она представилась как внучка Марии Джеммы ди Маласпига, племянницы двенадцатого герцога, которая вышла замуж и уехала в Америку. На это письмо у нее ушло много времени; лишь после нескольких неудачных попыток она нашла наконец нужный тон.
Уж если лжешь, учил ее Фрэнк Карпентер, ложь надо искусно перемешивать с правдой. Она писала, что недавно потеряла своего родного брата и после этого решила совершить паломничество в город ее предков, где очень хотела бы познакомиться со своими родственниками и, по возможности, повидать семейные сокровища. Она просит простить ей этот неожиданный, без предварительного приглашения, визит, слишком велико ее желание познакомиться с ними. К этому, с неприятной для нее самой напускной сентиментальностью, она приписала, что с самого детства мечтает побывать во Флоренции и повидать старый дом ее бабушки. Мысль о Карпентере придавала ей смелости. С женской нервозностью ничего не поделаешь, верой в себя она обязана прежде всего ему. Не столько его урокам, сколько проведенной с ним ночи. Воспоминание о ней прибавляло ей сил. В те часы, когда она особенно страдала от одиночества, у нее была более надежная опора, чем воспоминания. Надежда на будущее. «Если я тебе понадоблюсь...» – сказал он. Это предложение означало нечто большее, чем обещание приехать в Италию в случае надобности. Она отшвырнула сигарету. Полученное письмо требовало ответа. Но что-то в ней восставало против этого. На Вилле Маласпига наверняка есть телефон. Люди, там живущие, должны быть способны к нормальному общению. Бояться их просто смешно. Она сняла трубку и попросила телефонистку на коммутаторе соединить ее с нужным номером. Послышались долгие монотонные гудки какого-то странного тембра. Она уже отчаялась получить ответ, когда кто-то наконец снял трубку, и Катарина по-итальянски попросила подозвать герцогиню ди Маласпига и назвала собственное имя: Катарина ди Маласпига Декстер.
Последовало ожидание, такое длительное, что Катарина уже подумала было, что их разъединили. Наконец в трубке зазвучал высокий, звонкий голос:
– Говорит Изабелла ди Маласпига. А вы, должно быть, та самая синьорина Декстер, которая прислала нам письмо?
– Да, – ответила Катарина. – Я только что получила ваше любезное приглашение. Буду рада прийти к вам на чай в среду.
– Не стоит благодарности. – Голос звучал совсем молодо, дружелюбно и взволнованно. Ничего похожего на снисходительное покровительство. – Мы с нетерпением ждем встречи с вами, дорогое дитя. Особенно доволен мой сын. Он просто счастлив, что у него появилась новая кузина. Итак, до среды. Всего доброго.
Она была сама любезность, сама приветливость. Ну не смешно ли это – бояться кого-нибудь, а затем очаровываться несколькими дружескими словами по телефону?
Такси пересекло Понте-Алла-Карраройя; мосты во Флоренции полны драматической экспрессии и прекрасны; свободно и грациозно взлетают они над широким потоком Арно. На горизонте гордо возвышаются купола соборов; типично итальянские колокольни как будто ощупывают своими пальцами-шпилями синее небо. Даже само название звучит музыкально. Кампанила
l:href="#note_1" type="note">[1]
. Но при всей красоте и древней культуре во Флоренции есть нечто жестокое и высокомерное, что проявляется в самих флорентийцах. Но так трудно искать недостатки там, где на каждой улице можно увидеть архитектурное чудо, где через самый центр протекает серебристо мерцающая река, где во всем своем великолепии высится знаменитый кафедральный собор, колокольня и баптистерий
l:href="#note_2" type="note">[2]
которого господствуют над самым сердцем города. Это город Медичи, Ривера, Маласпига, рабочая мастерская Микеланджело, Донателло
l:href="#note_3" type="note">[3]
, Гиберти
l:href="#note_4" type="note">[4]
. Время не имеет значения, даже для занятых флорентийцев. Оно создано для людей, а не люди для времени. Женщины здесь не сидят на диете, а едят в свое удовольствие; у всех у них прекрасный аппетит и не менее прекрасные фигуры. У них свои понятия о честолюбии; секс здесь не выставляют напоказ, не рекламируют назойливо, как в Соединенных Штатах. Нет здесь и вульгарного стремления к накопительству. Здесь принимают как само собой разумеющееся, что мужчины – мужественны, а женщины – соблазнительны. От туристов всех национальностей, переполняющих город, флорентийцы резко отличаются своей смуглостью и гибкостью – в них есть что-то от кошек, грациозно оттачивающих свои когти, чтобы обирать приезжих.
* * *
Катарина говорила на их языке бегло, с каким-то особым, ценимым ими изяществом – не потому, что потратила много труда на изучение языка, а потому, что он давался ей легко и естественно. И в ней пробудилась страстная любовь к искусству. Со всех сторон ее окружала яркая, почти осязаемая красота – и в архитектуре, и во фресках, и в картинах, и в роскошных тканях, и даже в еде. Официант в гостинице – он не жалел времени, чтобы оказать ей помощь в выборе меню, – гордо сообщил ей, что французская кухня обязана своей изысканностью флорентийским поварам, привезенным с собой Катериной Медичи.
Она никогда не могла бы слиться в одно целое с этими людьми: ее происхождение и взгляды были непреодолимым препятствием для такого слияния, но время от времени в ней проявлялось что-то новое, явно порожденное ее пребыванием в Италии. С каким-то странным волнением увидела она Виллу Маласпига. Виа-ле-Галилео поднималась вверх за центром Флоренции, по ту сторону Арно. Над огромными домами за большими резными воротами как часовые стояли сосны. Улица уходила высоко вверх; и, когда такси свернуло к Вилле, Флоренция простиралась под ними сверкающая, залитая солнцем, и посреди нее горела красная крыша собора. Фамильный герб был везде: на чугунных воротах высотой в двадцать футов, на многоколонном портике, изваянный из камня, на мозаичном полу вестибюля. Диадема, венок, а в ней колос с остью. Ее ожидал лакей. Он был в белой ливрее, и на его медных пуговицах также был вытиснен герб. Она с удивлением заметила, что он в белых перчатках. Она назвала свое имя и последовала за ним через вестибюль; украшенный двумя большими великолепными мраморными статуями. Они подошли к массивным двойным дверям, покрытым затейливой резьбой. Когда лакей открыл двери, она увидела перед собой длинную прохладную комнату, откуда пахнуло затхлым воздухом. Ее сердце бешено забилось. Подошел высокий, стройный молодой человек с бледной, цвета слоновой кости кожей. Самый красивый мужчина, которого она когда-либо видела в жизни.
– Синьорина Декстер? Я – Алессандро ди Маласпига.
Она протянула ему руку, и он поднес ее к губам, не касаясь. Глаза у него были большие, черные, с тяжелыми веками. В следующий миг он улыбнулся ей и глазами и губами.
– Прошу, моя мать уже ожидает вас.
Комната показалась ей невероятно длинной. Впоследствии, когда она привыкла, комната уже не казалась такой большой. Но в тот день она походила на просторный коридор; ее стены были увешаны гобеленами; в самом центре стоял огромный, изукрашенный пышной резьбой стол; изукрашен резьбой был и раскрашенный и позолоченный камин, все с тем же гербом Маласпига. Стол был застлан белой скатертью и уставлен серебряной посудой; около него находились два лакея в белых ливреях. В длинном кресле, положив ноги на скамеечку, сидела пожилая женщина; увидев Катарину, она подняла бледную, сверкающую кольцами руку.
Зазвучал все тот же звонкий, как колокольчик, с прекрасными модуляциями голос:
– Как чудесно, что вы пришли. Я мать Алессандро. Мы говорили с вами по телефону. Пожалуйста, сядьте рядом со мной, я хочу на вас посмотреть.
У нее было красивое, невероятной белизны лицо с большими черными пылающими глазами, ярко-алым напомаженным ртом. Из-под широкополой шляпы плавными волнами выбивались черные с проседью волосы, с тульи ниспадала вуаль. К левому лацкану черного шелкового платья была пришпилена бледно-розовая роза. Оправившись от первого потрясения, Катарина поняла, что ей уже около восьмидесяти. С канапе поднялись две фигуры: одна из них двигалась с особой грацией, естественно присущей итальянкам; Катарина пожала руку болезненно-худой девушке с красивым лицом и угольно-черными глазами. Из всей косметики она пользовалась лишь карандашом, который подчеркивал глубину ее глаз, в ущерб красоте лица и губ.
– Моя невестка Франческа, – представила ее старая герцогиня. – А это наш друг, мистер Драйвер. – Она четко выговорила английское имя. Приветствие молодой герцогини ди Маласпига было достаточно кратким. Драйвер подошел к Катарине и пожал ей руку. Это был молодой человек, лет за тридцать, светловолосый, сероглазый, с красивыми зубами; она вдруг подумала, что можно скрыть что угодно, но только не великолепную работу североамериканских зубных техников.
– Хэлло, – сказал он. – Джон Драйвер. Рад познакомиться, мисс Декстер. – Акцент был канадский.
– Садитесь, – вновь пригласила старая герцогиня. – Поближе ко мне, дорогая. – И она одарила Катарину очаровательной улыбкой.
Лакеи начали подавать чай. Это был целый ритуал. Чай разливали из огромного серебряного чайника по крохотным, чуть не на один глоток, чашечкам. Сахар и молоко подавали на серебряном подносе. На блюдах лежало всевозможное печенье и пирожные; огромный глазированный, с грецкими орехами торт был торжественно разрезан на куски, которые разнесли всем присутствующим. Никто не ел, кроме канадца и герцога, который взял одно пирожное и съел половинку; Катарина слишком нервничала, чтобы есть; допив свою чашечку, она держала ее на весу, а сама между тем думала, имел ли Бен Харпер или Фрэнк Карпентер хоть какое-нибудь представление о том, чего просят, когда предложили ей познакомиться со своей семьей. Семья. Ну, не смешно ли употреблять это слово по отношению к этим, словно бы нереальным, стилизованным людям? Красивая, хотя и похожая на мумию, старая женщина в своей живописной шляпе и со свежей розой; наделенный невероятной красотой герцог ди Маласпига; его жена с глазами Клеопатры и печальным лицом; изо всех них был реален только человек по имени Джон Драйвер. Он попросил еще чаю, поговорил с герцогиней, а затем стал наблюдать за ней.
Ее кузен герцог наклонился к ней.
– У вас семейное сходство, – сказал он. – Знаете ли вы это? Вы очень похожи на одну из моих теть. Она, как и вы, была блондинкой. Я должен показать вам ее портрет. Она была очень хороша собой и умерла три года назад.
Они все были хороши собой, тут у Катарины не было никаких сомнений. У самого герцога были необыкновенные глаза, темные и выразительные, слишком тонко очерченный для мужчины и все же ничуть не женственный рот. Он был настоящим мужчиной: напоминал ей красивого зверя, быстро и гордо движущегося среди деревьев.
Внезапно он сказал спокойным голосом:
– Не нервничайте, синьорина Декстер. Позвольте мне забрать у вас эту дурацкую чашечку. Сам я терпеть не могу чай, но моя мать настаивает на соблюдении этой традиции.
– Я совсем не нервничаю, – запротестовала она. – У меня нет никакого повода для этого. Вы все так добры ко мне.
– Значит, вы просто застенчивы, – ласково произнес он. – Вот уж не представлял себе, что американцы могут быть застенчивыми. Среди них это редкое качество.
– Возможно, – быстро отпарировала она. – Но ведь не все мы развязные вдовушки со Среднего запада.
– Вы из Нью-Йорка? – Катарина почувствовала, что ее легкая отповедь вызвала у него уважение.
– Да, мы теперь все живем в Нью-Йорке.
– Я просматривал наши семейные анналы, – сказал герцог. – Там есть несколько бумаг, имеющих отношение к вашей бабушке. И к ее замужеству. Может, вы хотели бы на них взглянуть?
– Да, конечно, – ответила Катарина. – Я очень хотела бы их посмотреть. Надеюсь, я не совершила ничего предосудительного, представившись вам сама. Но я сейчас совсем одна, а это была такая редкая возможность познакомиться с семьей моей бабушки и повидать все места, о которых она столько рассказывала.
– Мы просто счастливы, что вы написали нам, правда, мама? – Герцог повернулся к старой герцогине. Она не ответила, и, повысив голос, он повторил сказанное. «Почему она не носит слухового аппарата», – удивилась Катарина. Герцогиня кивнула и помахала своей изящной ручкой: жест был кокетливый, явно уже давно отработанный.
– Очень счастливы... Расскажите мне о себе, дорогая. За кого вышла замуж ваша бабушка? После войны я встречала каких-то Декстеров. Уж не ваши ли это были родственники? – Она ждала ответа с поощрительной улыбкой на губах.
– Семья моего отца жила в Филадельфии, – спокойно сказала Катарина. – Когда я была девочкой, мы жили в Филадельфии, но затем мой отец решил переехать в Нью-Йорк. Там он и живет до сих пор. Мы жили вместе с братом; и когда он умер, я решила совершить это путешествие. – С каждым повторением она оттачивала свой рассказ.
– Вы не пожалеете, что приехали, – вмешался Джон Драйвер. – Я заехал сюда на короткое время, да так здесь и остался. – Он рассмеялся. Смех у него был на редкость приятный. Как ни у кого другого. – Я полюбил Флоренцию; люди восхваляют Рим и Венецию, но я нашел здесь самое сердце эпохи Возрождения. Сердце Италии. А затем я встретился с Алессандро, и это переменило всю мою жизнь. – Он посмотрел на кузена Катарины; у него было привлекательное, открытое лицо, не то чтобы красивое, ибо черты его были неправильны, но приятное и иронично-веселое. Он, казалось, не замечал, что она чувствует себя недостаточно свободно; сам он чувствовал себя как дома и старался ей внушить, что она очень скоро привыкнет к их обществу.
– И давно вы здесь? – спросила Катарина.
– Четыре года и два месяца. Ваши родственники не отпускают меня домой.
– Нам очень недоставало бы вас, Джон. – Это были первые слова Франчески ди Маласпига. – Сандро и я постараемся задержать вас здесь навсегда. – Она передала пустую чашечку одному из лакеев; старая герцогиня подала сигнал, и со стола тотчас убрали.
– У вас очень добросердечная семья, мисс Декстер, – сказал Джон Драйвер. – Они относятся ко мне просто замечательно.
– Не хотите ли вы зайти в нашу библиотеку? – предложил герцог. – Я покажу вам портрет вашей тети. Сходство просто поразительное.
Путь через комнату вновь показался ей очень длинным; шедший впереди лакей в белой ливрее отворил им дверь. Она прошла первая, за ней – ее кузен. «Любопытно, – подумала она, – открывает ли он когда-нибудь дверь сам или даже в спальню, которую он делит со своей несчастной на вид женой, его провожает лакей?»
В вестибюле он задержался.
– Сперва мы зайдем в библиотеку, – сказал он. – А потом совершим короткий осмотр Виллы. У нас тут множество семейных портретов и бронзовых статуй. Вы не торопитесь?
Катарина посмотрела в его улыбающееся лицо. Он сознательно пользовался силой своего обаяния, как художник – талантом. Он предлагал ей остаться и осмотреть Виллу. При всех своих изысканных манерах он сделал это предложение именно в такой форме.
– Нет, не тороплюсь, – ответила она. – Но я не хотела бы доставлять вам лишние хлопоты.
– Это не хлопоты, а удовольствие, – любезно сказал герцог. – Не каждый день встречаешься с красивой кузиной из Америки. Сюда, пожалуйста.
Он взял ее за руку, прикосновение было совсем легким, но почему-то напомнило ей прикосновение сильных, жестких пальцев Фрэнка Карпентера, когда он сжимал ее в своих объятиях. Алессандро не сжимал, он просто показывал направление. Между ними не было ничего общего, кроме одного: оба они были, очевидно, очень сильными.
– Это мое любимое убежище, – сказал герцог, когда они вошли в библиотеку. – Моя мать предпочитает свой длинный салон, она обожает гобелены, но меня они раздражают своим затхлым запахом. Предпочитаю запах дерева и кожи.
Значит, наблюдение, сделанное ею в длинной комнате, верно, это и в самом деле был запах гобеленов, вытканных сотни лет назад и с тех пор, вероятно, не проветривавшихся.
– Здесь просто чудесно! – сказала Катарина, и это была чистая правда.
Это была безупречная по своим пропорциям комната, с тремя стенами книг за решеткой очень искусной работы. Здесь был еще один камин, футов в двенадцать, с деревянным гербом наверху. Пол был мраморный, мебель очень старая и темная, над их головами висела громадная железная люстра.
– А вот и ваша тетя, – воскликнул герцог. – Ведь правда похожа?
То был пастельный портрет, величиной с большую фотографию, в роскошной позолоченной раме, стоявший на одном из боковых столиков. На нем была изображена светловолосая и темноглазая, одетая по моде двадцатилетней давности молодая женщина, поразительно похожая на нее самое.
– Вы правы, – сказала Катарина, – сходство несомненное, даже я его вижу, а видеть сходство с собой всегда очень трудно. Как ее звали?
– Элизабетта ди Карнавале, знаменитая в свое время красавица. Она вышла замуж за венецианца, очень богатого князя. А в наши дни богатые люди – большая редкость среди нашей аристократии. Мы стали жениться на богатых американских леди.
– Но это же старый европейский обычай, – заметила Катарина. – Англичане и французы следуют ему уже много лет.
Он рассмеялся.
– Не обижайтесь, что я вас подначиваю, дорогая кузина. Такой уж у меня нрав: всегда подначиваю людей, которые мне нравятся. А вы мне нравитесь. Я просто обожаю Америку и американцев, поэтому не поймите меня превратно.
– А вы бывали у нас в Штатах?
– Да, несколько лет назад. Во время свадебного путешествия с Франческой. Ваша страна вызвала у нее отвращение. А для меня она – как захватывающая книга.
– И когда же это было? Сколько лет вы женаты?
– Семь, – сказал он. – Посмотрите, вот маленькая жемчужина. Это бюст нашего предка, шестого герцога, изваян Бернини
l:href="#note_5" type="note">[5]
. Вы не находите, что у него злое лицо? Говорят, что он очень похож на меня.
– Нет, ничуть.
– Я вижу, вы человек очень прямой. – Его темные глаза вспыхнули. Он явно не привык, чтобы ему противоречили.
– Как и большинство американцев. Вы, конечно, это заметили? Где вы останавливались в Штатах?
Оттренированная Карпентером память работала точно компьютер, регистрируя каждую, даже самую незначительную подробность. Им нужна информация: когда он ездил в Соединенные Штаты, сколько времени там провел, какие места посетил. Завязал ли какие-нибудь личные связи.
– Сперва мы побывали в Нью-Йорке, затем отправились в Калифорнию, к друзьям моего отца. Заехали, разумеется, в Голливуд. Я был просто очарован.
Она хорошо его понимала, вполне естественно, что он очарован; точно так же, вероятно, очаровывал он людей, которые силой своей фантазии создают фильмы.
– А вам не предлагали сниматься?
– Как странно, что вы об этом спрашиваете. Да, предлагали. Я был очень польщен. Франческа же была в ужасе. Она заражена типично буржуазными предрассудками, а ведь она принадлежит к очень хорошей семье.
Это было сказано прямо, даже грубовато, что удивило Катарину. Герцог, несомненно, человек утонченный, искусно пользующийся намеками, почему же он говорит о своей жене с таким нескрываемым презрением?
Герцог достал золотой портсигар, украшенный диадемой из рубинов и брильянтов. Закурил сигарету.
– Извините, вы курите? В этом доме курю только я один. Поэтому и забываю о посетителях.
– Благодарю вас. – Сигареты были длинные, с фильтрами и отпечатанной на них монограммой, сделанные на особый заказ.
– Здесь у меня хранятся бумаги, имеющие отношение к вашей бабушке. Но я не собираюсь показывать их сегодня. Вам придется прийти еще раз.
– А я как раз и надеялась на ваше приглашение. – В этой игре Катарина чувствовала себя не очень искусной, зато герцог был настоящим мастером, и он ей помог. Казалось, он наслаждается этой легкой фехтовальной схваткой, открыто высказывая симпатию к своей собеседнице.
Вероятно, женщины считают его неотразимым мужчиной.
– Сейчас я отведу вас наверх, – сказал он. – А затем мы присоединимся к моей семье, которая находится в салоне.
– А у кого вы останавливались в Калифорнии – вероятно, у кого-нибудь связанного с миром кино?
– Да, у семейной четы – Джона Джулиуса и его жены. Джулиус был знаменитой кинозвездой еще до войны; он встречался с моим отцом в Италии, и они подружились. Он показал нам все, что стоило видеть... А теперь поднимитесь по этой лестнице, но не поскользнитесь на ковре в самом верху. – Он взял ее за локоть, как бы поддерживая. Когда они пошли по широкой лестничной площадке, она высвободилась.
– Здесь висят портреты, – сказал он, – всех Маласпига восемнадцатого и девятнадцатого столетий. Более ранние – все в Замке. А вот и ваш прапрадед.
Портрет был не слишком привлекателен; изображенный на нем герцог стоял в три четверти, в одежде начала восемнадцатого столетия. У него было темное надменное лицо с чёрной бородой. Катарина равнодушно разглядывала картину.
– Это Федериго Маласпига, второй сын десятого герцога, – пояснил ее кузен. – Его сын был отцом вашей бабушки. Его портрета у нас нет, зато есть портрет вашей прабабушки.
– У нее очень высокомерный вид, – сказала Катарина. – Представляю себе, что пришлось выдержать моей бабушке, когда она решила выйти замуж за бедняка!
– За простолюдина, – поправил ее Алессандро. – Бедность не считалась пороком в те времена, каково бы ни было теперешнее к ней отношение. Предосудительно было то, что ваша бабушка хотела выйти замуж за человека, стоявшего ниже ее на общественной лестнице.
Она ничего не ответила: назвать его снобом и консерватором было бы бессмысленным трюизмом
l:href="#note_6" type="note">[6]
. Живя на такой вилле, в мире избранных, где строго соблюдаются традиции, человек неизбежно становится снобом. А ее цель – проникнуть в эту семью, завоевать ее доверие. Она медленно шла рядом с ним, останавливаясь, чтобы посмотреть на некоторые картины по его выбору. Она уже потеряла счет своим родственникам и свойственникам, чьи портреты украшали стены галереи.
Он посмотрел на часы. «Картье» с элегантным, крокодиловой кожи ремешком. Если и есть бедные итальянские аристократы, то, конечно же, нынешний герцог ди Маласпига не из их числа.
– Уже седьмой час – мы должны спуститься вниз и выпить бокал вина или коктейль с моей матерью. К счастью, Джон знает, как обходиться с ней. Умеет ее занимать, а то она очень скучает.
– Милый человек, – сказала Катарина. – И похоже, очень привязан ко всем вам.
– Вполне естественно. К тому же у него большой талант. Надеюсь, вас не утомили ваши предки?
– Нет, конечно, – все это ужасно интересно для меня. Благодарю вас.
– Пожалуйста, зовите меня Алессандро, – сказал он по пути в салон; – И позвольте звать вас Катариной. Мисс Декстер – слишком формальное обращение к двоюродной сестре.
Салон был освещен неярким светом; запах гобеленов смешивался с другим, более приятным запахом. В дополнение к электрическим лампам на большом столе в центре мерцали свечи, и Катарина поняла, что они ароматизированы. Чайный стол сверкал хрустальными бокалами и графинчиками. Лакей предлагал напитки. Молодая герцогиня ди Маласпига ушла, остались лишь старая дама и канадец. Они сидели рядом и смеялись. Оба подняли глаза при их приближении. На щеках старой герцогини были два пунцовых пятна, и ее глаза поблескивали. В этом обманчивом свете она выглядела так молодо, что Катарина была поражена. В ее взгляде, устремленном на сына, сквозила легкая усмешка.
– Вернулись, – сказала она. – Как долго ты ходил с мисс Декстер, Сандро. Ей, верно, до смерти опостылели ее предки. Выпейте с нами коктейль, дорогое дитя. Мой сын такой эгоист, даже не подпускает нас к вам. – Ее смех звучал как звонкая трель, с чуть заметными нотками иронии.
Катарина села подле нее, по другую сторону от Джона Драйвера. Герцогиня положила на ее руку свою, худую и тонкую, словно старая бумага. На мизинце у нее сверкала печатка с вырезанным на ней гербом – точно такую же Катарина оставила в гостинице, забыла надеть.
– Выпейте чего-нибудь, – настаивала мать Алессандро. – Джон приготовит вам свой изумительный «Старомодный»
l:href="#note_7" type="note">[7]
, он научил этому Бернардо, но у того получается не так хорошо. Или, может быть, вы предпочитаете шампанское?
– Пожалуйста, виски, – попросила Катарина. Она чувствовала, что Алессандро за ней наблюдает, смущали ее и чуть насмешливые взгляды его матери.
– А для меня один из этих восхитительных коктейлей, – потребовала старая дама. Она взяла бокал и стала жадно высасывать его содержимое. – Когда вы стареете, – сказала она Катарине, – жизнь может предложить вам мало приятного. Остается жить лишь ради такого напитка, как «Старомодный». В молодости я ограничивалась вином – крепкие напитки считались неподходящими для женщин. Но теперь вино плохо на меня действует. Старость – печальная пора, моя дорогая. Наслаждайтесь своей молодостью – вы даже не знаете, как она драгоценна.
– Не кокетничайте, герцогиня, – мягко произнес Джон Драйвер. – Человеку столько лет, на сколько он себя чувствует. Вы выглядите сегодня совсем как девушка, – верно, Сандро?
– Вы владеете секретом вечной молодости, мама, – сказал герцог. – Наша кузина подумает, что мы плохо о вас заботимся, если вы будете продолжать в том же духе. Не пейте больше коктейлей – они нагоняют на вас грусть.
Сказано это было ласково, но старая герцогиня опустила бокал. Она, видимо, поняла своего сына.
– Я должна переодеться, скоро ужин, – сказала она, затем повернула свое красивое накрашенное лицо к Катарине и выразила улыбкой все то же наигранное дружелюбие. – Вы должны посетить нас еще один раз, дорогая.
Поняв, что герцогиня прощается с ней, Катарина тотчас же встала. Герцог и Джон Драйвер проводили ее до вестибюля.
– Я отвезу мисс Декстер в гостиницу, – предложил Джон Драйвер, – моя машина – у дома.
Алессандро склонился над ее рукой и на этот раз чуть коснулся ее губами.
– Хотите завтра прийти и посмотреть бумаги?
– Да, – быстро отозвалась она, – если это удобно, я бы с удовольствием пришла.
– Значит, договорились, – сказал герцог. – Джон отвезет вас домой, а завтра я заеду за вами в час дня и вы пообедаете у нас. Всего вам хорошего.
Когда они пересекали Понте-Алла-Карраройя, Драйвер посмотрел на нее и усмехнулся.
– Не поддавайтесь его обаянию, – сказал он. – Я тоже был покорен при первой нашей встрече. Он как будто берет вас приступом. И это получается у него совершенно естественно.
– Возможно, – ответила Катарина. – Но дело в том, что я привыкла к тому, чтобы за мной ухаживали.
– А вы отказали бы ему, если бы он стал за вами ухаживать?
– Боюсь, что нет, – призналась она. Но не потому, что покорена его красотой и обаянием, мысленно добавила она, тут Драйвер ошибается. Теперь, когда она была уже не на Вилле и сидела рядом с вполне обычным человеком, она вдруг подумала, что Алессандро Маласпига – самый страшный человек, когда-либо ей встречавшийся. У нее было чувство, будто она побывала в старинной гробнице. Ее все еще преследовал запах ароматизированных свеч и выцветших гобеленов, навязчивый и нездоровый. Если бы не та цель, которая привела ее во Флоренцию, она никогда больше не вернулась бы в этот дом, к этим людям.
– Женщины никогда не отказывают ему, – сказал Драйвер. – Вот в чем беда. Стоит ему поманить мизинчиком, и они тут же бросаются ему в объятия.
– Не хотелось бы об этом говорить, но я не из таких. Во всяком случае, я думаю, что вы неправильно истолковываете его намерения. Я его кузина, мы только что познакомились, и он пригласил меня на обед.
– Да, конечно. – Он снова дружески усмехнулся. – Но то, что вы такая хорошенькая, само говорит за вас. Кстати, он замечательный собеседник; этот обед вам понравится.
– Не сомневаюсь. Я не хотела бы проявить неблагодарность; с его стороны было очень любезно пригласить меня. – Около гостиницы они пожали друг другу руки и расстались.
– Может, вы как-нибудь пообедаете со мной, – предложил он. – Я с удовольствием посидел бы вместе с вами в каком-нибудь ресторанчике.
– И я тоже, – согласилась Катарина. Джон Драйвер был вполне реальным и даже, кажется, сердечным человеком... «У него большой талант», – отозвался о нем Алессандро. Интересно знать, что это за талант?
* * *
«Что с Фрэнком? Он даже не выходит попить пивка», – размышлял Джим Натан, который работал еще в старом Бюро по борьбе с наркотиками – до его слияния с федеральным Бюро. Этот приземистый и коренастый человек отслужил уже пятнадцать лет. Поговаривали, что он грубо обходится с подозреваемыми. Такие специалисты, как Бен Харпер, считали его методы и приемы безнадежно отсталыми. После нескольких порций какого-нибудь крепкого напитка он начинал настаивать, что мягкое обращение с наркоманами – типичное проявление левацкого перегиба, пагубного для американского народа.
– Их надо бить, – говорил он, ударяя своим здоровенным кулачищем о стойку бара. – Бить надо что есть сил. Это единственный понятный им язык.
И, однако, было много людей, которые симпатизировали Джиму Натану; и уж во всяком случае уважали его профессионализм.
Любопытство заставило его обратиться к коллеге Фрэнка Карпентера.
– По пятницам он всегда пьет пиво в этой маленькой забегаловке за углом. Я спрашивал его, почему он не показывается, он сказал: занят. Чем он так занят?
Молодой человек, его собеседник, пожал плечами.
– Он обучает какого-то новичка. Ты же знаешь Фрэнка – уж если он вкалывает, то вкалывает, без дураков. Попробуй пригласи его сейчас: сегодня утром он был у нашего старика.
– Я уже приглашал его. И получил отказ. Скорчил унылую физиономию и слинял... Не его это дело – обучать новичков. Ранг вроде бы не тот.
– Это особый случай. Предстоит выполнить важное задание. Я мало что знаю об этом; слышал только, что это как-то связано с исчезновением Фирелли.
– Стало быть, они хотят направить в Италию кого-то другого? – предположил Натан. Он вытащил свою изжеванную трубку, небрежно набил ее табаком и закурил.
– Возможно.
Натан присел боком на стол молодого человека.
– Впервые слышу. И что это за важное задание? Направляют еще одного тайного агента?
– Похоже, что так.
На столе молодого человека зазвонил телефон, он снял трубку и назвал свое имя.
Натан, потирая отсиженную ягодицу, соскользнул на пол. Стало быть, особое задание; тайный агент, которого Фрэнк обучает по ускоренной программе? Приподняв одну бровь, он задымил трубкой. Затем посмотрел на часы: семь тридцать пять. Махнув рукой молодому человеку, он вышел из кабинета, спустился на лифте в вестибюль и проверил расписание дежурств. Он был свободен до девяти часов утра.
Из Бюро он отправился в бар, где они с Фрэнком Карпентером любили побаловаться пивком, и выпил пиво в одиночестве. Допив кружку, он вновь поглядел на часы. Итак, это задание как-то связано с исчезновением Фирелли. Его объявили пропавшим без вести, скорее всего он погиб. Еще одна жертва самого прибыльного в мире бизнеса. В прежние времена гангстеры не понимали потенциальных возможностей наркотиков. Они контролировали торговлю вином, игорные дома, бордели – и становились миллионерами. Затем они наложили свою лапу на профсоюзы и обнаружили новый источник дохода. Но фунт героина стоит полмиллиона долларов. Унция приносит шестьдесят тысяч долларов. Он сделал глубокую затяжку, и притухшая было трубка вновь разгорелась. Миллионы и миллионы долларов. Фунты, немецкие марки, франки и иены. Все мировые валюты за порошок, вызывающий дурман, или, как говорят наркоманы, «кайф». Многие из его прежних сослуживцев думали точно так же, как и он, и процесс развивался лишь в одну сторону. Старое Бюро было расформировано, потому что его ядро составляли продажные полицейские, которые крали конфискованные героин и кокаин и продавали их на рынке. Они брали взятки, утаивали вещественные доказательства, покрывали преступников. Он знал многих из них. И всех их завербовала мафия. Это были главным образом макаронники, самые отбросы... Шел уже девятый час. Он зашел в телефонную будку в самом углу бара и набрал бруклинский номер.
– Это я, киска. Да, да, конечно... Пью пиво... Скоро буду дома. Приготовь какой-нибудь жратвы... Ну-ну, не сердись. – Повесив трубку, он нашел немного мелочи и вновь позвонил. Послышались долгие гудки, но никто не снял трубку. «Дерьмо!» – тихо выругался он и повесил трубку. Восемь тридцать. Придется попробовать из дому. Он купил себе пачку трубочного табака и покинул бар.
Человек экономный, он ездил на метро. Сидя в вагоне, он читал газету, внутренне готовый ко всяким неприятностям. Даже ранним вечером в поездах грабили и убивали. Нападений Натан не боялся. Уж он-то сумеет за себя постоять. Пусть только сунется какой-нибудь щенок! Выйдя из метро, он прошел квартал, отделявший его от дома, и спрятал трубку в карман, потому что его жена не терпела табачного запаха. Вот уже три года, как они поженились. Он уже был однажды женат, много лет назад, но никогда не вспоминал о той женитьбе. Открыв переднюю дверь, он вошел. Учуяв запах жареных цыплят, он улыбнулся.
– Мари? Я пришел.
Она вышла навстречу ему, маленькая, худая, с темными, завязанными в конский хвост волосами. Она выглядела совсем подростком, но с лицом взрослой женщины. Он поцеловал ее и обнял одной рукой за талию.
– Как ты тут, моя девонька?
– Хорошо. Вполне хорошо. На ужин у нас цыплята. Ты голоден?
– Просто подыхаю от голода. – И Натан поцеловал ее вновь. Три года, три года семейной жизни с единственной женщиной, которую он когда-либо любил. Если он и употреблял слово «любовь», то только когда говорил о Мари. Его отношения со своей семьей были не слишком-то теплыми. Это была бедная эмигрантская семья из России. Он не любил своих родителей, и его родной дом сильно отличался от сентиментального мифа о тесно сплоченном еврейском клане, где всем верховодит мать. Его отец был беден, беспокоен и раздражителен. Бил детей и грубо обращался с женой. Все трое сыновей не любили его, зато единственная дочь просто обожала; в конце концов она стала сожительницей закупщика товаров для одного из магазинов на Парк-авеню. Натан не признавал ее. Он предпочел бы, чтобы его сестра была потаскухой, чем девицей на содержании. Один из его братьев работал менеджером в бруклинском супермаркете; он был женат, имел троих детей, и Натан иногда встречался с ним семьями. Второй брат погиб в дорожном происшествии десять лет назад. Его родители уже умерли, а у Мари вообще не было близких. Натану нравилось, что они ни от кого не зависят. Свою личную жизнь он тщательно оберегал от посторонних глаз.
Он вынул банку пива из холодильника и выпил ее в кухне, наблюдая, как жена готовит ужин. В тридцать один год у нее была фигура семнадцатилетней девушки, и он очень этим гордился. Он любил показываться вместе с ней по воскресеньям, когда ходил играть в кегли, так молодо она выглядела. Она была самая ранимая женщина, которая когда-либо встречалась Натану, а за время своей долгой службы в качестве полицейского, а затем специалиста по борьбе с наркотиками он встречался со многими болезненно уязвимыми людьми. Лишь немногие вызывали у него сострадание; преступников он ненавидел; ненависть эта была вполне сознательная. Не будь Натан полицейским, он наверняка был бы преступником. Он смутно чувствовал это и преследовал воров, сутенеров, шантажистов и убийц с жестоким фанатизмом, ибо видел в них перевернутое зеркальное отображение самого себя. Со своей женой он познакомился во время полицейского рейда; она работала официанткой в кафе, излюбленном месте встреч наркоманов, расположенном в том районе Виллидж, который избрали для себя хиппи.
Было решено очистить это место, и Натан возглавил направленный туда полицейский отряд. Он запомнил худенькую, с пустым взглядом девушку, которая, дрожа и онемев от страха, стояла спиной к стене, пока производились аресты. Он почувствовал к ней неожиданную симпатию, чувство, давно уже ему незнакомое. И жалость. Достаточно сильную, чтобы он подошел к ней и сказал, что ей нечего бояться. Если, конечно, она ни в чем не виновата. Он сразу же понял, что она принимает наркотики. Только героин придает коже такой желтушный цвет, а глазам – такую прозрачность и блеск. Ее следовало задержать, отправить в участок, а оттуда в тюрьму. Но Натан не арестовал ее.
На следующий вечер он вернулся в это кафе, чтобы найти ее. Ее исчезновение его не удивило. Преследуемые страхом, кредиторами, полицией, люди вроде Мари всегда убегали. Найти ее оказалось нетрудно. Она устроилась уборщицей в захудалый бордель, хозяин которого сердито пожаловался Натану, что поборники свободной любви подрывают его бизнес. Натан и сам не знал, чего от нее хочет. Он только знал, что воспоминание о ней мучает его, как зубная боль. Он не чувствовал ни отвращения, ни презрения, которые вызывали у него почти все наркоманы. Он угостил ее ужином, к которому она не притронулась, и попытался завязать с ней разговор. Попытка оказалась безуспешной. Ведь он был копом; она только смотрела на него расширенными, испуганными глазами. Прошло много времени, прежде чем Натан сумел найти доступ к ее душе; в течение последующих нескольких недель он договорился с хозяином борделя и его женой, чтобы ей платили приличное жалованье и ограждали от неприятностей. Он пригрозил, что, если они не выполнят его условий, он тут же закроет их заведение, но они тщательно соблюдали заключенную с ним сделку и почти не выпускали Мари на улицу. Она регулярно встречалась с Натаном почти два месяца, после чего призналась, что принимает героин.
В одно из свободных воскресений они прогуливались по Центральному парку, когда она вдруг сказала:
– Ты не можешь видеться со мной. Я тебе не пара, потому что сижу на игле. Спасибо тебе за все – и прощай.
Она повернулась и побежала прочь. Натан нагнал ее в несколько секунд. Она горько плакала; тогда-то он и решил жениться на ней. Кто-то же должен помочь ей избавиться от этой пагубной привычки; кто-то должен позаботиться о ней. За ужином он смотрел на нее с глубокой нежностью. Она была исключением, той самой статистической единицей, которая и предопределяет общий успех. Под присмотром Натана она прошла курс лечения и, когда перестала принимать наркотики, вышла за него замуж. С тех пор она ни разу не поддалась искушению. Она гордилась своим домом, проявила себя экономной хозяйкой, и он любил ее мучительно-болезненной любовью. Она даже вызвалась принять иудейство, но он отклонил ее предложение, потому что еще в детстве отрекся от своей религии, но был растроган до слез. Она была обязана ему всем и не переставала его благодарить. Это, само собой, не мешало ей готовить вкусные кошерные блюда. За три года она ни разу не оступилась, ни разу не проявила слабости. На нее можно было положиться.
Он помог ей убрать со стола и вытереть вымытые тарелки. Все это время они разговаривали: она смешила его, рассказывая о всяких мелочах. Было уже почти десять, когда он подошел к телефону.
– Приготовь мне чашку кофе, киска. – Отослав ее в кухню, он набрал все тот же номер. На этот раз трубку, хоть и не сразу, но сняли.
– Мистер Тейлор?
– Да, это я.
Натан смотрел на дверь кухни: жена ничего не могла слышать. Он не стал расточать время на обычные любезности.
– Это Натан. У нас проходит тренировку еще один голубь... Да, да, как только выясню точнее... Но знайте, что что-то затевается.
Он повесил трубку еще до того, как Мари вошла с двумя чашками.
– Ты куда-то звонил?
– Да, к нам в офис, – улыбнулся он.
За пятнадцать лет этим гадам так и не удалось подобраться к нему, а уж как они пытались. Сулили горы денег, грозили. Но с того момента, как он женился на Мари, он оказался у них в руках. Им только стоило нажать на рычаг, и они на него нажали. Он даже не пробовал сопротивляться; в глубине души он сознавал, что так и должно было случиться, и принимал то, что последовало, как неизбежное. Теперь он сражался на их стороне. Его предупредили, что, если он будет артачиться, однажды, вернувшись домой, узнает, что у его жены были посетители и что ее посадили на иглу. И теперь он работал на Эдди Тейлора, владельца антикварного магазина на Парк-авеню. Это было все, что он знал, а большего он и сам не хотел знать.
Обняв одной рукой жену, он не спеша потягивал кофе.
– Не посмотреть ли нам телевизор, Джимми? Шоу Вэнса Патрика?
– О'кей. Мы как раз посмотрим первую половину. А потом, пожалуй, пойдем спать.
Она поцеловала его. Он улыбнулся и сжал ее в объятиях. К чертовой бабушке Эдди Тейлора. К чертовой бабушке Бюро. С его женой во всяком случае ничего не случится.
* * *
Без пяти час Катарина была уже внизу, в вестибюле гостиницы. Приготовилась она очень тщательно: нарядилась в легкое бледно-желтое платье и надела на палец маленькую, ненавистную ей печатку. Повесила на плечо большую сумку. В ней были спрятаны подслушивающие и записывающие устройства, которыми ее снабдил Карпентер в Нью-Йорке. Они с герцогом договорились, что она будет в библиотеке одна и сможет просмотреть семейные анналы. Герцог сказал, что библиотека – его любимая комната. Значит, это самое подходящее место для установки записывающего устройства, и времени для этого у нее будет достаточно.
Алессандро заехал за ней в час дня на роскошном, каких-то немыслимых очертаний «феррари», на дверях которого красовался неизменный фамильный герб. Одет он был с некоторой небрежностью: в канареечный свитер с шелковым шарфом. Он поцеловал ей руку, сказал, что она восхитительно выглядит. Пообедали они в ресторане «Лоджия» на Пьяцца-ле-Микеланджело, высоко на флорентийских холмах; здесь-то и стоит, взирая вниз на город, знаменитая статуя Давида, творение великого мастера.
Если бы потребовалось описать Алессандро ди Маласпига одним-единственным словом, это было бы «магнетизм». Катарина еще не встречала человека, который так щедро был бы наделен этим качеством. То, что он один из сильных мира сего, герцог, человек обаятельный и богатый, еще не могло объяснить всей силы его притяжения. Он производил неотразимое впечатление при любых обстоятельствах. Когда они вошли в ресторан, все как по команде повернулись в их сторону, несколько посетителей улыбнулись и помахали рукой. Он никому не представил ее, крепко, с обычной своей властностью взял ее под руку и пошел прямо к их столику, предшествуемый самим метрдотелем.
– Я уже заказал обед, – сказал он. – Это будет нечто особенное. С хорошим вином. – Он взглянул на нее и улыбнулся. – Сегодня у нас праздник.
Только очень смелая или очень глупая женщина рискнет завести с ним роман, отчужденно подумала она. Можно восхищаться ужасающей красотой тигра, но обнять его никому не придет в голову.
– О чем вы думаете?
– О вас, – ответила Катарина. – Я представляла вас совершенно не таким.
– Каким же? Этаким изнеженным, пресыщенным вырожденцем из фильма Феллини? Извините, если разочаровал вас.
– Как вы могли меня разочаровать?.. Вы не нуждаетесь в моих комплиментах. Но признаюсь, я не ожидала от вас такого дружеского расположения. Я ведь всего-навсего ваша дальняя родственница, очень дальняя. И как таковая могла надеяться лишь на то, что вы покажете мне Виллу.
– Скажу откровенно: большинству посетителей и в самом деле пришлось бы довольствоваться этим. Но ведь и вы тоже не нуждаетесь в комплиментах. На нашем фамильном дереве вырос прекрасный цветок. – Он громко рассмеялся. – У вас необыкновенно выразительное лицо – не хмурьтесь, пожалуйста, я пошутил. А вы знаете, итальянки никогда не делают гримас – боятся, как бы не образовались морщинки. Но я не люблю застывших лиц. И я люблю людей, знающих, что они чувствуют.
– Ничего не могу с собой поделать. Не потому ли ваша мать так хорошо сохранилась? Я никогда не видела такого молодого лица в ее возрасте.
– Ей восемьдесят два. Конечно, тело выдает ее годы. Но она все еще красива. Однажды маленьким мальчиком я видел, как она собирается на прием. Это было еще до войны, и она надела брильянты Маласпига. Она была похожа на небесное видение. Война отняла у нас брильянты и почти все, что мы имели. Мой отец, видите ли, сотрудничал с фашистами, и на некоторое время мы оказались изгоями. И все беднели и беднели. Не помогла даже женитьба на Франческе, ибо денег у нее оказалось недостаточно, чтобы компенсировать наши потери.
Он закурил одну из своих сигарет с монограммой. Солнце озаряло зеленые холмы, серебрило крыши Флоренции. Окна ресторана были притенены листьями плюща; здесь, на этой высоте, веял прохладный ветерок.
– Поэтому вы и женились на ней – ради денег? – спросила Катарина, которой его откровенность придала смелости. Прежде чем ответить, он метнул на нее быстрый взгляд.
– Вы в самом деле прямодушный человек, – сказал он, внезапно улыбаясь. – И мне это нравится. Да, конечно, я не мог не учитывать ее приданое. У нее было все, что требуется от хорошей жены. За исключением одного важного обстоятельства, которого в то время мы, к сожалению, не знали. У нее не может быть детей. С одной только этой точки зрения женитьба была катастрофически неудачной. Конечно же, это не ее вина, но сознание, что у нее не может быть детей, терзает ее. Я говорил ей, чтобы она не чувствовала себя виноватой. На все воля Божья.
– Но ведь она знает, как вы хотите продолжить свой род, и, должно быть, очень мучается. Извините.
– У вас доброе сердце, – сказал он. – Вы сострадаете женщине, которую видели всего один раз. И я думаю, что она вряд ли сказала вам хоть слово, кроме «хэлло». У нее на удивление спокойный характер. Она одна из тех женщин, что к старости обращаются к религии, надеясь найти в ней утешение после всех перенесенных разочарований. Но сейчас она так ожесточена, что даже не ходит на мессу. И все же, когда мы в Замке, я настаиваю, чтобы она непременно ее посещала. Этого от нее ожидают.
– Если вы так бедны, – сказала Катарина, – не понимаю, как вы можете содержать Виллу и Замок, – боюсь, что я вновь проявляю прямодушие, но ведь, согласитесь, ваш образ жизни требует много денег.
– А я и не говорил, что беден сейчас. Я говорил, что мы сильно обеднели после войны. Но на деньги жены я смог открыть свое дело. И весьма преуспел.
– Какое дело?
– Торговлю антиквариатом. Мебелью, фарфором, скульптурами, произведениями искусства. Я веду очень прибыльную экспортную торговлю, у меня много магазинов в разных столицах: в Париже, Нью-Йорке, Западном Берлине, Стокгольме. Этот, самый последний, мы открыли всего год назад. Не так-то просто заинтересовать шведов искусством юга. У них естественная тяга ко всему мрачному. Их мебель похожа на их женщин. Прекрасные, но строго функциональные линии. А теперь я отвезу вас домой и оставлю наедине с нашими семейными анналами. На три часа у меня назначено деловое свидание.
На Вилле она не встретила никого из хозяев. Дверь открыл все тот же заспанный лакей. Тишина стояла такая, что стук двери прозвучал как пушечный выстрел.
– Сиеста, – сказал Алессандро. – Весь дом спит. Но, по-моему, это глупая привычка, у меня, во всяком случае, нет лишнего времени. В библиотеке все уже приготовлено для вас.
Я вернусь к пяти. Мама пригласила вас к чаю. Чувствуйте себя как дома.
В библиотеке было прохладно, полуопущенные жалюзи преграждали путь солнцу. Осмотревшись, она направилась к центральному столу. Там лежала небольшая пачка писем, перехваченная коричневой ленточкой, альбом с фотографиями, большой конверт с поломанной печатью, полный каких-то документов. Она подсела к столу и развязала письма. Было без десяти три. «Куда пошел привратник? – подумала она. – Скорее всего в привратницкую – продолжать сон». Напряженно прислушиваясь, она делала вид, будто читает письма. Кругом царило полное безмолвие. Она подошла к окну и выглянула наружу. Библиотека помещалась в задней части Виллы; ее окна выходили в искусно разбитый большой сад, который мог бы украсить собой любой загородный особняк. Итальянские сады имеют свои особенности: для их украшения широко используется вода. Фонтаны, бассейны, скалы с искусственными водопадами, и везде – прекрасные мраморные статуи, мерцающие в темно-зеленых уголках, кое-где прикрытые плющом или выставленные в самом центре клумб или газонов. Она приспустила жалюзи. Сад был тоже пуст. Затем она тщательно осмотрела комнату. Большой камин, возле которого расставлены самые удобные кресла. Красивая мраморная столешница на резной подставке черного дерева, огромные безобразные часы в стиле барокко. Она вынула из своей сумки жучок, снабженный магнитным присоском. Записывающий механизм был с пачку сигарет. Чтобы жучок эффективно работал, его следует устанавливать не ниже, чем на пять футов над полом. Только такая высота обеспечивает достаточно отчетливую запись без применения дополнительного усилительного устройства.
Фрэнк Карпентер дал ей простой переносной аппарат, пригодный для ограниченного использования в комнате. Он реагирует только на человеческий голос. Это позволяет записывать все сказанное без каких-либо пропусков или перебоев. Она сунула пальцы под столешницу, они оказались все в черной пыли. Стало быть, никто не протирает мебель в сколько-нибудь труднодоступных местах. Она прикрепила маленькое записывающее устройство под столешницей, далеко сзади. Для этого у нее было два присоска. Спрятать жучок было труднее. Она посмотрела вверх: на стене висел великолепный пейзаж, можно было бы попробовать прикрепить жучок к раме, но оттуда его могли смахнуть тряпкой при уборке. По другую сторону камина стоял книжный шкаф, закрытый тонкой позолоченной решеткой. Приподнявшись на цыпочки, она осмотрела десятый ряд книг. Это было полное собрание орнитологических работ, и, когда она прикоснулась к ним пальцем, они оказались такими же запыленными, как и столешница внизу. Вряд ли кто-нибудь будет трогать их или чистить на такой высоте. Она просунула жучок сквозь решетку и прикрепила его к стене. Теперь всякий разговор в библиотеке, если, конечно, не будет никакого сильного шума, будет отчетливо записан на пленку. Установив жучок и устройство, она закурила сигарету; но у сигареты был какой-то неприятный привкус, и она отбросила ее. Курение в Италии отнюдь не такое удовольствие, как дома. Вероятно, здесь просто другая атмосфера. Она была сама удивлена, с какой легкостью сделала этот первый шаг. И все потому, что кузен доверяет ей. Он оставил ее одну в доме, она может заходить в любую комнату, осматривать даже то, что не предназначается для посторонних глаз. Между камином и телефоном стояла конторка. Катарина подошла к ней и попробовала, открывается ли крышка. Крышка сразу же открылась. Ни один из ящиков не был заперт. У нее не было причин колебаться или чувствовать угрызения совести, роясь в столе. Ведь для этого она сюда и приехала, и все же она испытывала нелогичное чувство неловкости, читая чужие бумаги и обыскивая чужие ящики.
Все в конторке свидетельствовало о невероятной аккуратности ее хозяина; бумаги, скрепки, чернила, большой выбор ручек – от шариковых до «паркеров» с золотыми перьями, адресная книга в кожаном переплете. Она просмотрела ее, ища сама не зная что. Книга читалась как Готский альманах
l:href="#note_8" type="note">[8]
. Князья, графы, герцоги, английская аристократия, полдюжины знакомых ей имен из американской Голубой книги
l:href="#note_9" type="note">[9]
, а затем, отдельно, деловые адреса. Париж, Рим, Лондон, который он не упомянул, Стокгольм, Брюссель, Бейрут и Нью-Йорк. 1143, Парк-авеню, Э.Тейлор и номер телефона в Манхэттене.
Никогда ничего не записывайте, потому что можете потерять запись или же ваша комната может подвергнуться обыску. Запечатлевайте все в памяти. Э.Тейлор, 1143, Парк-авеню. Плаза 998 2790. Через минуту она запомнила все это наизусть. Затем она обратилась к деловым адресам. С.Массади, «Флорентийский антикварный магазин», улица Сент-Джордж, Бейрут.
Возможно, он и в самом деле разбогател, торгуя антиквариатом по всему миру. Возможно, он и в самом деле превосходный бизнесмен, который спас свою семью от разорения. Вполне возможно также, что он зарабатывает деньги не на продаже бронзовых изделий и предметов искусства эпохи Возрождения. Она закрыла конторку: в ящиках не было ничего, кроме альбомов с фотографиями, коробок с гербовой бумагой, блоков сделанных на заказ сигарет и пустой бархатной коробки из-под перуджийского шоколада, где теперь лежало битое стекло и огарки свеч. Она подошла к столу и взялась за письма. Было уже четыре. Об этих письмах, семейных документах ее непременно будут расспрашивать. Она стала читать их, пропуская большие куски и заучивая маленькие отрывки. Наставления прабабушки влюбленной Марии Джемме, отказы принять ее возлюбленного и угрозы лишить ее наследства. Семейство было не слишком дружелюбное, высокомерное и несдержанное в проявлениях чувств. Беспощадное даже к своим детям, если те осмеливались перечить его воле. Неумолимые упреки матери были лишь слабым отзвуком яростного голоса отца, оскорбленного в своих лучших чувствах тем, что его дочь осмелилась полюбить простолюдина. Читая их, Катарина глубоко сочувствовала своей бабушке. Она, во всяком случае, любила искренне и пылко; способностью любить обладали далеко не все Маласпига. «Женитьба была катастрофически неудачной». Так холодно, без малейшего сочувствия отмахнулся он от погубленной человеческой жизни, от ужаса ее бесплодия. Бедная Франческа ди Маласпига. Должно быть, она была страстно влюблена в него, ослеплена предстоящим замужеством. Он кратко охарактеризовал ее как молчаливую женщину, ожесточившуюся даже против Бога. Катарина вдруг подумала, что хуже ненависти к ее кузену может быть только любовь к нему.
К пяти часам она торопливо прочитала все и проглядывала альбом с фотографиями, когда постучался лакей и сказал, что старая герцогиня ожидает ее в салоне.
Как выяснилось, ее ожидали обе женщины: старая и молодая. Франческа слегка улыбнулась и уступила ей место около своей свекрови.
– Пожалуйста, сядьте сюда, рядом с мамой.
– Как вы сегодня хорошо выглядите, – сказала старая дама. На ней была соломенная шляпа и непременная бледная роза, пришпиленная брильянтовой заколкой. Одной рукой она поигрывала коричневым шифоновым шарфом. Ее невестка выглядела мрачной и суровой в своем черном платье, оживленном лишь огромными жемчужными подвесками и ожерельем. – Сандро нет дома, – сказала герцогиня. – В оставленной им записке он пишет, что вернется только вечером. И просит позаботиться о вас. Он так много работает, наш бедный Сандро. И столько сделал для нас всех... Подайте синьорине чаю, Бернардо... К сожалению, нет и моего Джона – он всегда заботится обо мне в отсутствие Сандро.
– Куда же он уехал? – спросила Катарина, только чтобы не молчать.
Герцогиня пила свой чай; невестка не произнесла ни слова; надо было как-то поддерживать разговор.
– Не знаю, – ответила старая дама. – Он просто уезжает, никого ни о чем не предупреждая... – Она вдруг повернулась к Франческе ди Маласпига. – Куда он уехал?
– Он поехал в Бельведер, чтобы осмотреть выставку. Он же сказал вам утром. – Молодая герцогиня помешивала чай, не глядя на свекровь.
– Зачем он теряет время на всю эту новомодную мазню, это же глупо, – вздохнула старая герцогиня. То, что ей сказали, казалось, немного ее смягчило. – Великое искусство кончилось с эпохой Возрождения, и он это знает. Вы должны осмотреть его работы.
– Алессандро сказал, что у него большой талант, – сказала Катарина. – Но не уточнил, какой именно. Он живописец?
На ее вопрос ответила Франческа:
– Он скульптор. Его открыл Сандро. Лично я думаю, что он величайший скульптор со времен Микеланджело.
– Ну, это уж ты чересчур, – со смешком сказала старая герцогиня. – Это сильное преувеличение. Он, конечно, неплох, но если сравнить его...
– Извините. – Франческа ди Маласпига встала. – Совсем забыла. Я должна выполнить одно поручение своего мужа. Надеюсь, мы еще увидимся. – Она вяло пожала руку Катарины. Глаза ее были пусты и холодны, как колодезная вода.
Когда она вышла из комнаты, герцогиня ди Маласпига вздохнула.
– О Боже! – ласково сказала она. – Боюсь, я ее огорчила, намекнув, что Джон все же не так велик, чтобы сравнивать его с Микеланджело. Теперь она будет дуться весь вечер. Не люблю напряженную атмосферу.
Катарина не знала, что и сказать. Весь этот разговор казался ей странно неестественным, даже нереальным, и она промолчала, чувствуя, что большие темные глаза старой женщины пристально за ней наблюдают.
– Я очень люблю Джона, – сказала герцогиня. – Он добрый человек, развлекает меня; в его компании я никогда не чувствую себя лишней, а для людей пожилых это очень важно. Но я не могу относиться к нему с тем же энтузиазмом, что мой сын и Франческа. Что до нее, то понять ее нетрудно: она не знает меры в своих симпатиях и антипатиях. Лично я считаю, что люди, склонные к преувеличениям, как правило, скучные люди, но тут уж она ничего не может с собой поделать. Она симпатизирует Джону и поэтому сравнивает его с одним из величайших художников, когда-либо живших. Труднее понять, почему так верит в него Сандро. Он и впрямь уверен, что Джон создаст что-нибудь великое. Может, он и прав, – снова вздохнула она. – Мне не следовало ей противоречить. Надо быть терпимее.
– Не огорчайтесь. Она уже наверняка забыла об этом. Опять воцарилось молчание.
– Я провела время за очень увлекательным занятием, – сказала Катарина. – Читала письма своей прабабушки. Алессандро был так любезен, что позволил мне познакомиться со всеми семейными анналами.
– Это доставило ему удовольствие, я знаю, – сказала герцогиня. – Все, что связано с нашим родом, так много для него значит. Все Маласпига – люди очень гордые. То, что его отцу пришлось покинуть Замок, убило его. Нам пришлось очень трудно в послевоенное время.
Катарина посмотрела на ее крепко, очень крепко сжатые руки.
– Просто поразительно, что ему удалось все восстановить, – медленно произнесла Катарина. – Да еще так быстро. Он сказал мне об этом за обедом.
– Он человек необычайный. Его не останавливают никакие препятствия. Он обещал отцу, что вернет все, что мы утратили, и выполнил свое обещание. Многие из моих друзей были разорены войной. – Герцогиня пожала плечами. – Политика – опасная игра, но мужчины так часто увлекаются ею. Я никогда не могла понять, что их так привлекает в политике. Наши друзья, как и мой муж, поддерживали фашистов. Большинство из них так и не оправились от разорения. Мы обязаны всем моему сыну. – Она улыбнулась своей собеседнице. – Надеюсь, я не наскучила вам своей болтовней о наших семейных делах. Все это, должно быть, кажется очень странным для американки.
– Немного.
Катарина смотрела на красивую старую женщину, накинувшую на себя шифоновый шарф; она сопровождала свои слова изящными жестами, постоянной улыбкой. «Вероятно, ей пришлись намеренно притупить свою проницательность, чтобы не выходить из рамок условностей, свойственных ее поколению», – вдруг подумала она. Изабелла ди Маласпига – отнюдь не дура; она, женщина с хорошим вкусом и здравыми суждениями, вынуждена была играть роль, навязанную ей обстоятельствами и ее редкой красотой. Ее судьба оказалась в руках мужа, а затем и в руках сына. «Необычайный человек» – так она его назвала. Человек, который не останавливается ни перед какими препятствиями, который выполнил обещание, данное отцу перед смертью. Вся эта история могла выглядеть дешевой мелодрамой, но почему-то не выглядела. В этой замечательной старой даме и в ее приятии всего, достигнутого ее сыном, было что-то холодно-расчетливое. Миром, где жила герцогиня, повелевали мужчины. Если судьба тебе благоприятствует, они правят разумно. Если же судьба тебе не благоприятствует, ты будешь страдать из-за их ошибок и заблуждений. Приходится безропотно принимать все происходящее.
Катарина заставила себя вернуться к настоящему и к той цели, которая привела ее на Виллу; она была сама удивлена той легкостью, с какой ей удалось осуществить задуманное, избежав разоблачения; и еще она была удивлена тем, как внушаема даже старая герцогиня.
– У меня не хватило времени, чтобы прочесть все до конца, – сказала она. – Я была так увлечена, что не заметила, как пролетело время. Как вы думаете, Алессандро позволит мне прийти еще раз и дочитать все до конца?
– Конечно, – ответила Изабелла ди Маласпига, – приходите, когда хотите.
Оставалось лишь встать, подойти к ее креслу и пожать легкую, как пушинка, руку.
– Благодарю вас за чай, – сказала Катарина. – Я приду через день или два.
– Жду вас, – сказала герцогиня. – Мы опять с вами поговорим.
Когда Катарина оставила комнату, на губах герцогини все еще играла сияющая улыбка, но ее глаза уже искали кого-то другого. И она вдруг поняла, что это и есть секрет Изабеллы ди Маласпига, рецепт ее долголетия. Ничего не принимать близко к сердцу. Прелестная улыбка, приветливые манеры были непроходимым барьером, отгораживающим ее от мира внешнего. Совершая свою длинную прогулку по Виа-ле-Галилео к мосту, Катарина позавидовала ее умению наглухо замыкаться в себе. Что до нее самой, то она никогда не чувствовала себя более уязвимой и нерешительной. Ее дом, прежняя жизнь, даже кошмарная смерть брата, павшего жертвой наркомании, – все это как будто потускнело в ее памяти. Она как будто утратила связь с реальным миром и переселилась в мир, где обитают ее родственники. Ее беспокоил Алессандро ди Маласпига: она ненавидела его высокомерие, его цинизм; ей приходилось сознательно бороться с его обаянием. Анализировать его характер, пытаться определить причины, сделавшие его таким, какой он есть, так же как и составлять себе определенное мнение о его матери, было бы ошибочно. Между ними уже установились слишком близкие отношения, она вовлечена в происходящее. А это мешает копаться в его ящиках, записывать разговоры.
Ей пришлось напомнить себе, что все они не те, кем кажутся. Но ведь она все-таки установила жучок и записывающее устройство, а то, что ее руки дрожали при этом от страха, вполне нормальная реакция здорового человека. А вот ее нежелание проделать все это вновь отнюдь нельзя считать нормальной реакцией здорового человека. Ведь она уже нашла подходящий предлог: сказала, что ей требуется еще время, чтобы досмотреть семейные письма. Но когда Катарина и села в такси, чтобы вернуться в гостиницу, она почувствовала, что меньше всего на свете ей хочется вернуться на Виллу и снова увидеть ее обитателей. Приняв горячую ванну, она попыталась расслабиться. Ее уверенность в себе была поколеблена; вспоминая, как читала книгу с адресами и обыскивала ящики, она просто обмирала от страха. Что, если бы дверь вдруг открылась и неожиданно возвратился герцог... Чтобы подавить в себе чувство недовольства собой, она вынуждена была напомнить себе, что страх не помешал ей выполнить задуманное – она выяснила две важные вещи: что существует связь между Маласпига и антикварным магазином в Нью-Йорке и что он побывал в Голливуде, где гостил у кинозвезды Джона Джулиуса.
Карпентер всячески подчеркивал необходимость скорейшей передачи всей полученной информации. Она заказала себе содовой и набрала номер телефона местного отделения итальянского отряда по борьбе с наркотиками, тот самый номер, по которому звонил Фирелли перед своим исчезновением. Ответил женский голос, и Катарина назвала кодовое слово. После этого трубку снял мужчина.
– Говорит кузина Роза, – сказала она. – Я установила контакт и хочу доложить о проделанной работе.
– Есть ли какие-нибудь результаты?
– Да.
– Тогда нам лучше встретиться. Через полчаса я буду у восточного входа в баптистерий. Под мышкой у меня будет большой рисовальный блокнот, на голове – панама с зеленой лентой. Пользуйтесь вашим кодовым именем, меня же зовите Рафаэлем.
На ступенях баптистерия на Пьяцца-дель-Домо стояли небольшие группы туристов, глазея на бронзовые двери, творение Гиберти, почитающиеся одной из достопримечательностей города, ощупывая маленькие рельефные фигурки и слушая объяснения гида. Рафаэль стоял чуть в стороне: рисовальный блокнот слева под мышкой, на голове – панама с зеленой лентой, – и Катарина подошла к нему.
– Я кузина Роза, – сказала она.
Он снял шляпу, обнажив лысую, обрамленную каймой вьющихся черных волос голову, пожал ей руку и улыбнулся.
– Рафаэль, – представился он. – Рад вас видеть. На другой стороне площади есть небольшое уютное кафе, где можно заказать себе какого-нибудь питья. Пошли туда.
[При создании бронзовых рельефов на северных и восточных дверях баптистерия во Флоренции Гиберти использовал опыт античного искусства.]
Кафе было полно туристов: они пили кофе и ели мороженое; несколько итальянцев потягивали какой-то крепкий напиток, около них стояли стаканы с холодной водой. Извиняясь перед тесно сидящими посетителями, они пробрались в самый угол, где был свободный столик. Рафаэль был милый, на вид вполне заурядный человек лет сорока пяти. Он вполне мог бы стоять за стойкой кафе. Он наклонился к ней.
– Добро пожаловать во Флоренцию, – сказал он. – Как вам нравится наш город?
– Очень.
– Вы уже видели что-нибудь из достопримечательностей?
– Да, – сказала Катарина и подумала: «Долго еще он будет тянуть резину?» – Я побывала в Уффици и Питти.
– Хорошо. Но я не заказал никакого питья. Чего бы вы хотели?
– Ничего. – Катарина была в нетерпении.
– Это будет выглядеть подозрительно. Если кто-нибудь за нами наблюдает, у него должно сложиться впечатление, что мы пришли, чтобы приятно провести время. Расслабьтесь, кузина Роза, улыбнитесь мне. Я еще успею выслушать ваш доклад.
– Извините. Вы совершенно правы. Я выпью кофе – капуччино, пожалуйста.
– Я служу в полиции вот уже двадцать два года, – сказал он. На двух его передних зубах сверкали золотые коронки. – И научился терпеливо выжидать. А это нелегко.
Она попыталась улыбнуться, расслабиться, но его присутствие сильно стесняло ее. Самая трудная часть ее задания оказалась самой легкой. Она встретилась со своими родственниками, установила дружеские отношения с Маласпига. И не столкнулась при этом с ожидаемыми трудностями. Ее приняли с дружеским гостеприимством, особенно тепло к ней отнесся герцог. Может быть, слишком тепло...
Принесли кофе: очень крепкий эспрессо в крохотных чашечках. К своему удивлению, она обнаружила, что даже такое маленькое количество этого напитка усилило ее нервозность.
– Вы нервничаете? – заметил Рафаэль. Она покачала головой, и он улыбнулся. – Тут нет ничего зазорного. Вы взялись за очень опасное дело. Всякий неглупый человек не может не испытывать страха. Расскажите мне обо всем.
– Я прожила здесь десять дней, – начала она. – И похоже, утратила связь с реальностью. Не знаю, что вам сообщили обо мне, но я самый обычный человек, которого выбрали для этого задания и после короткой подготовки прислали сюда. Я была уверена в себе, когда давала согласие. У меня была своя, особая причина.
– Я знаю. Ваш брат.
– Да. Он был наркоманом и в конце концов умер. Но перед этим он прошел сущий ад, и никакие мои усилия не могли его спасти. Они сделали мне это предложение сразу после похорон. И я согласилась. – Она закурила сигарету. – Никто меня не принуждал; более того, мой инструктор всячески меня отпугивал. Но я была полна решимости остановить этих людей. Нанести им ответный удар.
– Но сейчас вы уже не так уверены в себе?
– Я не уверена, что смогу это сделать, – медленно сказала она. – Я встретилась с семьей Маласпига. Они совсем не такие, какими я представляла их себе.
– Милее? – подсказал он.
Она заколебалась. Слово было явно неудачное: оно не подходило ни к старой герцогине, ни тем более к ее кузену герцогу. Оно было слишком маленьким для людей такого масштаба.
– Они другие. Мне трудно объяснить. Кажется просто невероятным, чтобы они были замешаны в таком деле. – Раздраженная сама собой, она передернула плечами. – Может, мне просто не по душе шпионить за кем-нибудь; сегодня, например, я рылась в его конторке, и у меня такое чувство, как будто я в чем-то вымаралась. Если бы только был какой-нибудь другой путь. Боюсь, что у меня не хватит мужества и опыта, чтобы довести это до конца. Может, сказывается недостаточность четырехнедельной подготовки?
– Для такой работы это, конечно, очень короткий срок. – Рафаэль не был ни встревожен, ни насторожен. Его глаза были спокойны и выражали полное понимание. – Вы милая, порядочная девушка из хорошей семьи. Вас с детства учили не копаться в чужих столах и не читать чужих писем. Судя по вашим же собственным словам, вы человек честный. Я хорошо это понимаю. Вы не из тех женщин, которые обыскивают карманы своих мужей, пока те спят. – Его золотые зубы блеснули в улыбке. – Вы полагали, что Маласпига – чудовища. Гнусные мафиози, которых можно опознать с первого взгляда. Вместо этого вы встречаетесь с культурной обаятельной семьей итальянских аристократов, а уж можете мне поверить, обаяние вписано в паспорт этих людей с самого рождения. Вы видите, что обманулись в своих ожиданиях. Их не так-то легко ненавидеть. Они относятся к вам дружески, и вам не по душе шпионить за ними. К тому же вы сейчас во Флоренции, а не в Штатах, и то, что случилось с вашим братом, кажется уже довольно далеким событием. Дурным сном. Я не преувеличиваю?
– Нет, – спокойно ответила Катарина, – думаю, что нет.
Он откинулся на спинку кресла, слегка завалив его назад.
– Бен Харпер предполагал, что с вами может случиться что-нибудь подобное. Он очень хороший психолог. Скажите мне откровенно: не хотите ли вы оставить все это и вернуться домой?
– Нет. Я никогда не простила бы себе подобное дезертирство.
– Стало быть, вы просто испытываете некоторое сомнение в себе, расслабление воли?
– Они мои родственники, – медленно произнесла она. Моя бабушка была Маласпига. Поэтому-то меня и выбрали.
– Стало быть, вы в лоне своей семьи; немудрено, что вам так не по себе. Я знаю, как сильны родственные узы у всех итальянцев. Даже скромного происхождения. – Она впервые почувствовала враждебность. Его не смутило ее признание, что она нервничает, ее иррациональное чувство вины, но ему пришлось не по вкусу то, что она родственница Маласпига.
Он перегнулся к ней через стол.
– Вы спрашивали меня, что я о вас знаю. Но я не знал, что вы одна из них. Этого Харпер мне не сказал. Хотя он предполагал, что у вас могут быть колебания, и приготовил меня к этому. Прежде чем переживать, что вы предаете свою семью, прежде чем поддаться их обаянию, вы должны знать то, о чем Харпер умолчал. Вы должны знать, почему ваш брат умер как раз тогда, когда появилась надежда на его исцеление.
– Что вы хотите сказать? И почему же он, по-вашему, умер?
– Он провел шесть недель в клинике под Нью-Йорком. Затем три месяца в реабилитационном отделении. Вам сказали, что он полностью излечился, что свершилось настоящее чудо. Он перестал принимать героин, и у вас впервые появилась надежда.
– Да, – шепнула она. Глаза налились слезами, все это было так свежо в ее памяти. Они с Питером возвращаются на машине; у него непривычно живой взгляд, он улыбается и даже разговаривает о будущем. Он слегка располнел и впервые за все эти годы проявляет полное самообладание. Никогда не забудет она этот день. Да, итальянец прав, у нее в самом деле появилась надежда. Их провожал весь больничный персонал, все пожимали им руки и махали, когда они отъехали. Она приложила руку к глазам, как бы пытаясь заслониться от этих воспоминаний.
– Он должен был жить, – продолжал Рафаэль. – Вы были уверены в его спасении, не правда ли? Первое время вы не отходили от него ни днем, ни ночью, как бы не веря, что он спасен. Затем вы отправились в театр. А он остался дома.
– Никогда не прощу себе этого, – перебила она.
Рафаэль был человек суровый, долгим опытом приученный в случае надобности причинять другим боль. Он не дрогнул, глядя в ее искаженное страданием лицо.
– Когда вы вернулись домой, его уже не было, он исчез. Представляю себе, что вы тогда почувствовали. Боль, отчаяние. Вы должны были признаться себе, что ваша надежда на его спасение оказалась иллюзорной. Вы уже не увидели его больше живым?
– Нет, – еле слышно откликнулась она. – Когда я приехала в Белвью, он был уже мертв.
– Он был убит. Его нашли на боковой улочке, он находился без сознания от слишком большой дозы наркотика, и его тело было все в синяках. Но ваш брат не выходил из дома. Как только он остался один, к нему явился его толкач со своими людьми: они насильственно вкатили ему огромную дозу. Судя по синякам, он отбивался, как мог. Но они одолели его. Ведь он был еще очень слаб. У него не было никаких шансов. Они вкатили ему смертельную дозу и вытащили на улицу. Только не плачьте – вы привлекаете к себе внимание.
– Ну и пусть... О Боже! Почему же Харпер мне ничего не сказал?
– Потому что тогда вы были настроены очень решительно. Он передал этого козырного туза мне. А вы знаете, почему они его убили?
Катарина покачала головой. Достала носовой платок и прижала его к глазам. Рафаэль все еще склонялся над столом, держа ее руку.
– Так действуют люди Маласпига. Всякий, кто прекращает употреблять наркотики, потенциально опасен. Может пойти в полицию, опознать толкача. Особенно такой наркоман, как ваш брат, из богатой семьи и со связями. Поэтому они и убили его, для пущей уверенности. – Он отпустил ее руку, достал сигарету и протянул ей. – Как вы теперь относитесь к своим родственникам? Вам все еще совестно, что вы их обманываете? Если у вас остаются хоть какие-нибудь сомнения в себе самой или в чем-нибудь другом, – он говорил негромко, но выразительно, – немедленно отправляйтесь в Соединенные Штаты.
Катарина убрала носовой платок в сумку, закурила сигарету, но тут же ее потушила.
– Итак, вы сыграли своим козырным тузом, – сказала она. – Вы знаете мой ответ. Я винила себя, я винила своего брата. Я думала, что он вновь принялся за старое. Теперь я знаю, что он в самом деле боролся за свое спасение. И чуть было не победил. Из того, что вы мне рассказали, следует, что его убийца – мой кузен Маласпига.
– Да, можете считать, что он застрелил его своей рукой. Подобные преступные объединения создаются на самом верху... А теперь расскажите мне, что вам удалось выяснить.
– Они пригласили меня к чаю. Там была старая герцогиня, мой кузен, его жена и канадец, скульптор, который у них живет. Герцог – его покровитель.
– Да, мы знаем о нем. Четыре года назад он приехал из Торонто. Человек он простой, из фермерской семьи, без денег и без особого таланта. Его присутствие, видимо, развлекает этих людей. Им нравится, как их предкам, разыгрывать из себя меценатов.
– Мой кузен пригласил меня сегодня на обед. – Она была потрясена, взвинчена, но сохранила самообладание. Хотя рассказ Рафаэля и поверг ее в шок, она почему-то ощущала необычайное спокойствие. Стало быть, Питер и в самом деле пытался спастись. Конечная трагедия – отнюдь не результат его слабости. Пока она говорила, по всему ее телу разливалось ощущение холода. – Кузен много рассказывал мне о себе. Он любит говорить о своей семье и чувствует, что я слушаю его с интересом. Мне удалось многое узнать.
– Вы очень бледны, – перебил ее Рафаэль. – С вами все в порядке? Не заказать ли вам чего-нибудь согревающего?
– Нет, не надо. Со мной все в порядке. Разрешите мне продолжать; я боюсь упустить что-нибудь важное.
– Итак, что вам удалось узнать?
– Герцог сказал, что они сильно обеднели после войны, но на деньги жены он занялся торговлей антиквариатом и добился больших успехов. Впечатление такое, что денег у них и в самом деле очень много. На Вилле полно дорогих вещей, множество слуг и лакеев, хватает и таких излишеств, которые явно свидетельствуют о богатстве: например, сигареты на заказ, часы «картье», портсигар.
– Если наши подозрения верны, – мягко вставил Рафаэль, – он мультимиллионер. Мультимиллионерами они были и до войны. Как все высокопоставленные фашисты, они были заинтересованы лишь в спасении своих денег от коммунистов. Вы не возражаете, если я закурю? Вам не предлагаю, потому что та, что я вам дал, явно пошла не впрок.
Катарина кивнула, он закурил дешевую сигарету и стал понемногу затягиваться.
– Вы говорите, все свидетельствует о богатстве. Это любопытно. Антикварное дело не может приносить такую большую прибыль, но оно неплохое прикрытие. Что еще?
– У него есть антикварный магазин в Нью-Йорке. Называется он «Флорентийский антикварный магазин», находится на Парк-авеню, 1143, а имя управляющего Э.Тейлор. Э.Тейлор. Я прочитала это сегодня в книге с адресами. Я была в библиотеке одна, просматривала семейные бумаги, а заодно заглянула и в ящики его конторки.
– Вот как. – Рафаэль присвистнул. – Это могло быть очень интересно.
– В книге есть адреса и других антикварных магазинов – они разбросаны по всей Европе, а один даже находится в Бейруте. Множество личных адресов, главным образом князей и графов. Я оставила жучок и записывающее устройство в библиотеке, через день-два я смогу их забрать.
– Для новичка вы очень предприимчивы. Поздравляю. – Но, пожалуй, самое важное из всего, мною узнанного, то, что семь лет назад герцог и его жена ездили в Европу. Они останавливались в Голливуде у кинозвезды Джона Джулиуса. Вы сможете все это запомнить?
– Нет. Но в этом нет необходимости, потому что в кармане у меня диктофон, который все записывает. Это предохраняет от ошибок.
– Передайте все это как можно быстрее в Нью-Йорк. Они смогут обследовать этот антикварный магазин и хорошенько изучить кинозвезду. Среди голливудских актеров – немало людей опустившихся, способных на что угодно. Может, удастся проследить какую-нибудь связь с наркотиками?
– Возможно. Но по моим предположениям – в первую очередь необходимо обследовать магазин. Это замечательное прикрытие для контрабанды. Только подумайте, сколько героина можно провезти в одном шкафу или диване.
– Боже, – шепнула Катарина, – я даже не подумала об этом.
– Большие партии товаров перевозятся обычно на грузовиках. Практически невозможно проверить всех сопровождающих груз. Я сам проверил одну партию товаров, принадлежащих Маласпига, которая направлялась в Париж, но мы так ничего и не нашли.
– А они знали об этом?
– Нет. Досмотр осуществляли таможенники. А я сделал специальную проверку: тайники, ложные ящики, двойное дно, пустотелые ручки и тому подобное. Но это было пустое дело. Очевидно, они посылают наркотики не с каждой партией товаров. Последняя была отправлена три месяца назад.
– Вы предполагаете, что они сделают это в следующий раз?
– Вполне вероятно. Как близко вы подружились с вашим кузеном?
– Мне кажется, я нравлюсь ему. – Хотя в кафе было жарко, Катарина вся дрожала. Она все еще чувствовала холод во всем теле. А ненависть должна жечь огнем... Закрой она глаза, она непременно увидела бы Питера, лежащего в больничной палате. Привычная ко всему медсестра быстро и равнодушно берет его руку и говорит: «Боюсь, уже слишком поздно. Он мертв».
– Это вполне естественно. Вы очень привлекательная женщина. А у него репутация сердцееда. Могли бы вы воспользоваться этим обстоятельством?
– Нет, – резко ответила Катарина. – После того, что вы мне сказали, как вы можете предлагать такое?..
Он поднял руку.
– Я ничего не предлагаю. Только хочу, чтобы вы поощряли его дружеские чувства, как можно ближе сошлись с ним и его семьей. Вы не можете позволить себе колебаний. Если вы ему нравитесь, а вы, очевидно, ему нравитесь, он с удовольствием будет с вами разговаривать. Мужчины-итальянцы всегда разговаривают с женщинами – кроме своих жен. У меня, например, есть девушка в Лукке, и я все ей рассказываю. – Он улыбнулся Катарине. У него вновь было мягкое, дружелюбное выражение лица. Какой-то шизоидный тип. Катарина не могла забыть, с какой безжалостностью он рассказал ей о смерти брата. Словно прочитав ее мысли, он спокойно сказал: – Извините, что я говорил с вами с такой жестокой откровенностью. Но вы нуждались в шоковом потрясении. Поверьте мне, я сожалею. Мы все работаем ради одной и той же цели. Постарайтесь простить меня.
– Вы поступили правильно. И я вам очень благодарна. Теперь меня ничто уже не потрясет. Я сумею сохранить хладнокровие, не беспокойтесь.
– Я спокоен за вас, – заверил он. – Сейчас ваша задача состоит в том, чтобы выяснить, когда в Соединенные Штаты отправляется следующая партия антиквариата; постарайтесь бывать на Вилле как можно чаще. Замечайте всех, кто там бывает, особенно иностранцев.
– Постараюсь. Но это требует времени.
– У нас его не так много. Очередная партия товара будет скоро отправлена, если не в Америку, то в какую-нибудь другую страну. Я хочу знать, когда и куда она будет направлена.
– Я сделаю все, что смогу, – пообещала Катарина. – Но я хотела бы кое о чем вас спросить.
– О чем же?
– Как далеко смог продвинуться Фирелли?
Рафаэль вынул из своего потрепанного бумажника тысячелировую бумажку и завернул ее в поданный счет.
– Этого мы никогда не узнаем. Его последний телефонный разговор ничего не прояснил: слышимость была такая скверная, что можно было разобрать лишь отдельные слова. Ясно, что он был не один и ему приходилось говорить намеками. Единственный ключ – «Анджело». Но мы не сумели им воспользоваться, этим ключом. Среди семьи Маласпига и их слуг нет никого с таким именем. Но Фирелли придавал ему какое-то особое значение. Он знал, что больше не сможет позвонить, и пытался сообщить нам что-то крайне важное. Он был очень смелый человек. Я испытывал к нему личную симпатию.
– И больше о нем вы ничего не слышали? Это просто невероятно. Проводилось ли следствие?
– Конечно, проводилось. Он использовал как прикрытие иностранную фирму, торгующую антикварными товарами. Герцог показал, что у них был с Фирелли деловой разговор, после чего тот ушел. Кто-то позвонил в гостиницу и от его имени попросил упаковать его вещи. Немного погодя приехало такси и увезло их. И больше никаких следов.
– Ужасно, – медленно проговорила она. – Нет ничего хуже, чем такая безвестность. Никто даже не знает, убит ли он.
– Конечно, убит, – сказал Рафаэль. – Он, видимо, что-то разнюхал, поэтому от него и постарались избавиться. Фирелли убит, но мы никогда не найдем его тела. А теперь я вам дам один совет. Не пытайтесь всячески подавить страх. Страх порождает осторожность, а вам, имеющей дело с вашей семьей, она очень нужна. Не надейтесь, что родственные чувства могут вас защитить. Еще раз повторяю: будьте очень осторожны. То же самое вам просил передать и Фрэнк Карпентер.
– Хорошо.
Они встали.
– Уходите первая, – сказал он. – А я дождусь официанта, чтобы расплатиться по счету. Жду вашего следующего донесения, а пока передам все, что вы сообщили, в Нью-Йорк. Вы действовали очень хорошо.
Они обменялись быстрым рукопожатием, и Катарина вышла на площадь. Смеркалось, было тепло и влажно, толпы людей пересекали площадь или стояли отдельными группами и любовались окружающим видом. Прежде чем направиться домой, флорентийцы заходили в бары и кафе. Все магазины и лавки были открыты, сверкали огни. Над суетливыми толпами величаво высился большой собор и баптистерий; это придавало происходящему на площади характер средневековой сцены. Где-то высоко над головой загудел колокол; стая голубей встревоженно взмыла в воздух и тут же опустилась. В разных частях города зазвонили колокола. Невыразимо печально и прекрасно звучала их мелодия. Двое пижонисто одетых итальянцев остановились возле нее, один из них оглянулся, улыбкой приглашая ее присоединиться к их обществу. Катарина поспешно отвернулась, прежде чем он успел ее окликнуть, и пошла к Виа-Веккиа. На главной улице ей пришлось постоять несколько минут на тротуаре, пока она не нашла свободное такси, которое отвезло ее в гостиницу.
«Будьте очень осторожны, – наставлял ее маленький полицейский. – Не надейтесь, что родственные чувства могут вас защитить». Ее красивый кузен с его горделивой осанкой и неотразимым обаянием убьет ее так же беспощадно, как и Фирелли. Как его подручные убили ее брата.
Не желая ничего делать, она поднялась наверх, в свой номер. Она чувствовала себя больной и усталой. В номере лежал огромный целлофановый пакет, перевязанный розовой ленточкой. К нему была пришпилена визитная карточка. Она увидела знакомый красный герб на конверте, и ее сердце подпрыгнуло.
Начала она с письма.
"Благодарю вас за обед. Извините, что задержался и не смог с вами повидаться. До завтра.
Алессандро".
Под целлофаном виднелась позолоченная плетеная корзинка, полная цветов. Цветы были бледно-розовые, с сильным запахом. Те же самые запоздалые розы, какие носила его мать.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Выстрелы в замке Маласпига - Энтони Эвелин

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7

Ваши комментарии
к роману Выстрелы в замке Маласпига - Энтони Эвелин



Книга очень понравилась. Автору удалось отразить дух Италии, ее аристократии (могу судить, т. к. уже 20 лет живу в Италии)
Выстрелы в замке Маласпига - Энтони ЭвелинЕлена
29.12.2012, 18.01





Роман читается с большим интересом! Советую.rnЯ заметила, что появилась еще одна София. Так что отныне буду именовать себя Мари_Софи
Выстрелы в замке Маласпига - Энтони ЭвелинСофия
4.08.2015, 20.54





С самого начала романа было скучно, а потом как затянуло... Правда конец без хепи энда. Впечатление что еще пару абзацев не перевели
Выстрелы в замке Маласпига - Энтони ЭвелинМарина
6.08.2015, 23.52





Сюжет интересный, мне очень понравилось. Но отношений гг хотелось бы побольше. А то были знакомы всего ничего и вдруг не просто "нравится" и "хочу", а прям "люблюнимагу" ни с того ни с сего. 9/10
Выстрелы в замке Маласпига - Энтони ЭвелинВероника
10.08.2015, 23.31








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100