Читать онлайн Шаг до страсти, автора - Энтони Эвелин, Раздел - Глава 5 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Шаг до страсти - Энтони Эвелин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.21 (Голосов: 24)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Шаг до страсти - Энтони Эвелин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Шаг до страсти - Энтони Эвелин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Энтони Эвелин

Шаг до страсти

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 5

— Присаживайтесь, Ричард. Извините, что пришлось заставить вас прийти сегодня утром, но днем я улетаю в Нью-Йорк.
Фергус Стефенсон открыл большую коробку с гербом и толкнул ее через стол. Ричард Патерсон взял сигарету и закурил.
— Ничего страшного, сэр. Чудесное утро, не правда ли?
— Да, — сказал Фергус. — Великолепное. Будем надеяться, весна на этот раз удастся. В прошлом году она никуда не годилась. Но вас тогда здесь не было.
— Нет, — ответил Патерсон. Он курил и ждал, когда посланник скажет, зачем пригласил его. В разведывательных службах были иные порядки. Несколько мгновений он раздумывал над происхождением слова «дипломатический» и его значениями: такт, светская щепетильность. Теперь его употребляют совсем в другом значении. Им пользуются, когда говорят о человеке, умеющем говорить неприятные вещи и при этом не обижать. Что и собирался сделать сейчас Фергус Стефенсон. Разговаривать о погоде было так по-английски, так типично, как будто действительно имело какое-то значение, установится солнечная погода или нет. Он внимательно смотрел на Стефенсона и с удивлением заметил, что на лбу у того выступила испарина. Посланник переживал так, будто не Патерсон, а он сам сидел по ту сторону внушительного письменного стола.
— Как вам здесь жилось? Представляю себе, как вам не хватало жены, когда вы сюда приехали. Не так просто быть соломенным вдовцом.
— Все хорошо, благодарю вас, — произнес Ричард. — Действительно, теперь, когда Рейчел здесь, у меня все устроилось. Ей нравится Вашингтон, все к ней исключительно внимательны. Особенно ваша супруга. Рейчел боготворит ее.
— Рейчел пришлась ей по душе, — сказал Фергус. Разговор принял правильное направление, можно было подумать, будто Патерсон знал, к чему клонит посланник, и давал возможность развить эту тему.
— Мне и самому раза два пришлось так жить, когда Маргарет не могла приехать ко мне. Помню, я чувствовал себя страшно одиноко, особенно по вечерам. Наверное, и у вас было такое же состояние.
Патерсон понял, куда ведет Стефенсон. Докурив сигарету, он тщательно загасил ее в пепельнице, стоявшей на углу стола.
— Да, — сказал он.
Если он неправильно поведет себя сейчас, у Стефенсона может сложиться очень неблагоприятное впечатление. А это скажется на следующем его назначении. Он принял мгновенное решение, исходя из того, что знал сидящего перед ним человека. Хуже всего солгать. Он взглянул на Стефенсона.
— Я сходил с ума от одиночества, — резко произнес он. — К тому же, честно говоря, в то время между нами с Рейчел не было ясности. Ей не хотелось оставлять Англию, а для меня эта командировка имела большое значение, и я не мог отказаться. Кончилось тем, что я, кажется, наделал глупостей. Вы это хотите обсудить со мной, сэр?
— Я вообще не хочу обсуждать этого, — бросил Фергус. — Меньше всего мне хотелось бы копаться в ваших личных делах, Ричард. Я всегда считал, что такого права нет ни у кого. К несчастью, не я это решаю. Вы очень сблизились с девушкой из Нью-Йорка, если я правильно информирован?
— Да, — признался Патерсон. — Это так. Я летал туда каждую неделю и регулярно встречался с ней. Могу я спросить, как вы об этом узнали?
— Боюсь, что нет. — Фергус покачал головой.
— Возможно, я догадываюсь. — Патерсон вынул портсигар, и по комнате поплыл запах турецких сигарет. — Проводила проверку служба безопасности. Наверное, я должен был бы это предположить.
— Мне это так же неприятно, как и вам, — сказал Фергус. — Неприятно даже думать о том, что нужно шпионить за собственными сотрудниками, подслушивать, подсматривать в замочную скважину. Я вам, Ричард, хочу сказать вот что. Первое: с точки зрения посольства, нежелателен никакой скандал. Я слышал, что ваша жена ждет ребенка, а посол в таких случаях очень строг. Но гораздо важнее другое: ваша девушка стала считаться ненадежной с точки зрения безопасности. Вам следует прекратить с ней всякую связь — и немедленно.
Патерсон был одновременно потрясен и изумлен. Его красивое, с правильными чертами лицо постепенно багровело, рот приоткрылся.
— Ненадежной? Но, сэр, это просто невозможно! Я не верю!
— Верите вы или не верите, это к делу не относится. Я тоже не верю и половине того, что мне докладывает служба безопасности, но должен принимать их слова к сведению и действовать соответственно. Миссис Ферроу под подозрением. Обоснованно или не обоснованно, но ее считают неблагонадежной. Если вы будете продолжать с ней какие-нибудь отношения, вас отзовут. Наша служба безопасности позаботится об этом.
— Боже мой, — промолвил Патерсон. Он был совершенно выбит из колеи, и Фергус дал ему прийти в себя.
Интересно, влюблен он в эту девицу или нет. Инстинкт, обостренный на такие ситуации за долгие годы семейной жизни с Маргарет, говорил ему, что в данном случае вряд ли имели место серьезные чувства. Такие мужчины, как Патерсон, чаще влюбляются в себя, а не в женщин. Он много встречал подобных людей.
— Я бы хотел получить у вас какие-то заверения. Писать ничего не нужно, только ваше слово.
— Ну конечно, — сказал Патерсон. Он начал злиться. Неблагонадежная. Ради всего святого, что это может значить? Какое это может иметь отношение к тому, что он с ней спал, доверял ей, говорил...
— Слово чести, сэр. Я ни разу больше не встречусь и не буду вступать с ней в контакт. Хотя мы, в общем, и так уже расстались, — добавил он. — Недели три назад. Боже, — повторил он, — просто в голове не укладывается.
Вдруг он поднял голову:
— Она работает у Сэма Нильсона в ООН. Наши контрразведчики знают об этом? У нее очень секретная работа!
Нет, решил Фергус, это просто интрижка, ничего серьезного. Можно с уверенностью сказать, что он в нее не влюблен.
— Я уверен, что им все о ней известно, — сказал он.
— Нужно предупредить Нильсона. — Ричард пошел в атаку. В то же время он пытался вспомнить, не задавала ли Джуди вопросов о его работе, не проявляла ли к ней интереса. Ведь она между делом могла подвести его под монастырь.
— Я бы предоставил все это ищейкам, — заметил Фергус. Патерсон становился ему все более антипатичен.
— От меня она ничего не узнала. Об этом не может быть и речи, — настаивал Ричард. — Но, если быть справедливым, она никогда не пыталась что-нибудь выведать.
— Она не шпионка, — прервал его Фергус. — Не раздувайте. Ее считают фактором риска, но это очень широкое понятие. На вашем месте я выбросил бы все это из головы. Я выбросил бы из головы все, что касается миссис Ферроу.
— Не беспокойтесь, именно это я и собираюсь сделать.
— Спасибо, Ричард. Надеюсь, наш разговор не был слишком неприятным для вас. Мне это и самому совсем не по душе.
— Вы очень деликатно поставили меня на место, сэр. — Патерсон встал. Он протянул руку, Фергус пожал ее. — Большое спасибо за предупреждение. Желаю хорошо провести день в Нью-Йорке.
— Я проведу его очень плохо, — ответил Фергус. — Очень скучно, буду сидеть на ужасном открытии такой же ужасной сессии Совета Безопасности. Меня пригласило наше представительство при ООН, и я не мог отказаться.
Лодер был у него в гостях весь вечер накануне. Он сам пригласил Лодера после откровенного разговора в посольстве, но Маргарет Стефенсон наотрез отказалась выйти, хотя бы для приличия, и выпить с ними перед обедом.
— Вульгарная скотина, ему бы махать жезлом где-нибудь на перекрестке, а не работать в посольстве с порядочными людьми. Если ты пригласил его в дом, это твое дело. Не мое, — изрекла она, выходя из комнаты и хлопнув за собой дверью, что уже вошло у нее в привычку. Фергусу очень хотелось съязвить, сказав, что это ее дело привело Лодера к ним, но он воздержался. Проявленная Лодером при разговоре в посольстве тактичность, столь необычная для человека такого типа, заставила Фергуса чувствовать себя в долгу перед ним. Фергус пережил весьма неприятные полчаса, стараясь объяснить, что его жене сообщили секретную информацию и что она наотрез отказалась назвать источник. Все вопросы были заданы, даны все ответы, хотя оба не произнесли их вслух. Произошла утечка. Естественно, миссис Стефенсон не хочет, чтобы у данного лица были неприятности. Но найти виновного не составит труда. Посланник может предоставить это ему. Ни его, ни миссис Стефенсон больше не будут беспокоить по этому поводу. Все было так деликатно, что у Фергуса от прежнего предубеждения против Лодера не осталось и следа. Он пригласил его на обед, чтобы закрепить этот официальный контакт неофициальной беседой в непринужденной обстановке. Лодер пробовал отказаться, понимая, что это способ отблагодарить его за все, что осталось недосказанным. Но Фергус настоял, и вот они обедали вдвоем — накануне его беседы с Ричардом Патерсоном.
К собственному удивлению, Фергус Стефенсон получил удовольствие от этой встречи. Он дал Лодеру время справиться с неловкостью, сделал все, чтобы тот чувствовал себя раскованно, и Лодер начал понемногу раскрываться, сначала с настороженностью, потом совершенно уверенно. У него была отличная голова, он искренне любил классиков, и это неожиданное открытие так удивило Фергуса, что он позволил Лодеру разразиться целой лекцией о достоинствах Тацита как историка вообще и как военного историка в частности. Его толкование оказалось не лишенным оригинальности. Излагая факты, он так живо комментировал их сочным простонародным языком, что его рассказ, бесспорно, отличался большим своеобразием и по форме, и по содержанию. Фергус забыл про время, Лодер вообще не замечал его. Они обнаружили, что не только приверженность к классике сближает их. Во время учебы в университете Лодер написал курсовую по средневековой музыке. Стефенсон собирал коллекцию раннегригорианской церковной музыки. Кончилось тем, что они принялись слушать пластинки. Уходя, Лодер повернулся к Фергусу и протянул руку. Его лицо раскраснелось и резко выделялось на фоне рыжеватых волос, а глаза стали розовее обычного. Он пил одну только воду, в противном случае Фергус подумал бы, что так на него подействовал алкоголь.
— Я исключительно приятно провел вечер, — сказал Лодер. — Лучший вечер за все мое пребывание в Вашингтоне. Мне вспомнилось мое счастливое время после войны. Большое спасибо, сэр. Я получил истинное удовольствие.
— И я тоже, — проговорил Стефенсон. Так оно и было на самом деле. — Приходите еще. — Он поднялся наверх в свою комнату. Дверь в комнату жены была полуоткрыта, у кровати горел ночник. Ее голос прозвучал сердито и властно:
— Фергус, не спеши ложиться. Пойди сюда.
Он не вошел в комнату, а остановился в дверях. Она сидела на кровати, ненакрашенная, красивая, в глазах вечное презрительное выражение.
— Ну и как прошел вечер? — Она передразнила лодеровский выговор. — Сказал он тебе, кто это был на сей раз?
— Нет, — ответил ее муж. — Он ни разу не назвал твоего дружка. И я уверен, он сделает все, чтобы прикрыть тебя во всех отношениях. Так что можешь не беспокоиться.
— А я и не беспокоюсь. Беспокоиться нужно тебе, ведь дураком будешь выглядеть ты, а не я. — Но она была явно встревожена, это он определил по ее тону. За агрессивностью чувствовалась неуверенность.
— Лодер не будет упоминать нас в связи со скандалом, — заверил ее Фергус. — Он человек порядочный. Я его немного узнал за сегодняшний вечер. Он мне понравился.
— Да ну? — Она подняла брови. — Только не говори, дорогой, что он один из тех.
Он притворил дверь, не отвечая. Так будет лучше. Ему никогда не удавалось победить ее в словесных баталиях, потому что по натуре он был человеком мягким, и в числе его талантов не значилось умение ранить словами. И он никогда не предпринимал усилий, чтобы развить такой талант.
Когда жена принималась поносить его, он думал о ней просто как о неприличной особе и старался отдалиться. Он передумал идти спать. Спустившись вниз, он зажег свет в кабинете и, сидя, прослушал последнюю пластинку, которую они проигрывали с Лодером.
Это было «Господи, помилуй» в исполнении хора собора святого Петра. Его успокаивала мысль о том, что восемьсот лет назад армии крестоносцев распевали эту мелодию перед битвой с неверными.
* * *
В кабинете Джуди зазвонил телефон.
Телефонистка сказала:
— Миссис Ферроу, вас просит мистер Свердлов. Соединить?
У нее участился пульс, сама не заметив этого, она прижала руку к левой груди, и жест получился комичный, как у актрисы, играющей в мелодраме.
Когда в субботу в ее квартире зазвонил телефон, она была готова услышать его голос. Когда этого не произошло, она подумала, что он уже никогда не даст о себе знать. Звонка в офис она никак не ожидала.
— Миссис Ферроу? Соединить вас?
— Да, — сказала Джуди. — Спасибо.
По телефону его акцент был еще заметнее.
— Хэлло, — сказал он. — Как ты?
— Прекрасно, — ответила она. — А ты?
— Тоже все прекрасно. Ну что, так и будем повторять это до конца разговора? Я хочу тебя видеть. Поужинаешь со мной сегодня вечером?
Она не ответила. Лодер сказал ей: «Он свяжется с вами. Обещайте, что поставите меня в известность, как только это произойдет».
— Нет, — сказала она. — Мне кажется, нам не следует делать этого. — Ей даже в голову не пришло придумывать повод для отказа.
— Так. У тебя побывали гости?
— Да, как ты и говорил.
— И ты боишься прийти? — Услышав его голос, она так отчетливо представила его себе, словно он находился рядом в комнате.
— Вовсе нет. Чего мне бояться?
Она снова подумала про Лодера. Услышала, как засмеялся Свердлов.
— В таком случае встречаемся, когда ты закончишь работу. Во сколько это будет?
— Шесть, шесть тридцать. Но ты уверен, что это не глупо — для тебя, я имею в виду?
— Совсем не глупо, — сказал он. — Даже совершенно необходимо. Давно не дразнил тебя. С той субботы мои уик-энды — смертельная скука.
— И мои тоже. — Ее губы сами растянулись в улыбке. — Где ты будешь?
— В машине, за углом Девяносто восьмой улицы. Ровно в шесть тридцать.
— Хорошо. В шесть тридцать.
Он не простился. Телефон замолчал. Он просто повесил трубку. Мгновение она не вешала своей. Дверь ее комнаты оставалась приоткрытой. Нильсон, должно быть, слышал все, что она сказала. Вряд ли он что-нибудь понял. Она зашла в его кабинет и начала стенографировать.
* * *
Павлу Ильичу Голицыну перевалило за семьдесят. Он родился на Украине на шестом году царствования последнего царя. Его прадеды были крепостными, деда освободил манифест либерального самодержца Александра II, которого революционеры отблагодарили, подорвав на бомбе. Грязная халупа Голицыных находилась в деревушке, расположенной в поместьях князя из Москвы, которого здесь никто и в глаза не видел. Как рассказывал детям отец Голицына, в громадном дворце, окруженном сотней гектаров парков и садов, никто никогда не жил. Князь владел землей, а до него отец князя владел людьми, которые обрабатывали эту землю. В деревне была школа, в которую ходил Павел, — в отличие от большинства сверстников, он захотел учиться. Начав работать подмастерьем столяра в имении, он уже умел читать и писать. В семье было восемь детей, все светловолосые коренастые украинцы, веселые и независимые, босоногие и привыкшие к полуголодной жизни. Зимой, когда Павлу было двенадцать, умерли сестренка и двое братьев, лекарств не было, в доме не нашлось даже одеяла согреть умирающую девочку. Мать молилась на коленях перед грубо намалеванной иконой Николая Чудотворца. Сын наблюдал за ней. Часто, когда вся семья опускалась на колени, он оставался стоять, смотрел на них и думал, неужели этот кусок дерева с одинаковым на всех иконах лицом умершего святого может спасти им жизнь. Когда они умерли, Павел Голицын окончательно пришел к атеизму. Он это не афишировал, лучше было не распространяться по поводу того, что всеобщая покорность народа царскому произволу — результат беспощадной тирании, или того, что потусторонняя жизнь, которую обещает православная церковь, — просто сказка.
Он учился плотницкому ремеслу и в свободное время читал книжки, взятые у школьного учителя. Он читал все подряд, изо всех сил стараясь набраться знаний. Ему исполнилось уже четырнадцать лет, когда однажды летом приехала полиция и арестовала учителя и его жену. У них в доме нашли множество революционных книг и брошюр и у всех на глазах сожгли. Однако книги, которые учитель давал Голицыну, не нашли. Он завернул их в парусиновый мешок и спрятал в канаве за домом, где книги пролежали целый год. Прислали нового учителя, невежественного старика, который с трудом разбирался даже в учебниках. Крикливый неряшливый пьяница меньше всего был способен воспитывать в молодом поколении революционный дух или независимое мышление. Эту миссию взял на себя Павел Голицын, а тем временем молодого учителя приговорили к двенадцати годам каторги в Сибири. Их с женой били кнутом после ареста, и жена умерла до суда. Но в те первые годы Голицын держался с крайней осторожностью. Он не страдал безрассудством, которое привело многих его соратников в застенки царской охранки. Голицын не рисковал, не видя смысла в жертвенности, когда нужно было переделать такую уйму работы и когда вокруг так мало образованных людей, которые могли бы ее осилить. Он был революционером, во всем старавшимся подражать своему кумиру, Ленину, одним из самых больших достижений которого явилось то, что в самый бурный политический период он провел в тюрьме только четыре года. Когда разразилась война с Германией, революционная лихорадка поутихла. В первый год естественный патриотизм народа поддерживал войну и заставлял людей мириться с ужасными потерями, преступной неразберихой и потрясающей бездарностью правителей. К тысяча девятьсот семнадцатому году моральное состояние армии упало чуть не до нуля, ходили слухи, будто правительством крутит императрица, немка по происхождению, число убитых и раненых достигло астрономической цифры, не хватало оружия и боеприпасов. Армия сбросила царя с трона и повернула с фронта домой. Среди вожаков Волынского полка, который тогда входил в гарнизон Петербурга, находился и Павел Голицын. Солдаты полка перестреляли офицеров и с красными флагами присоединились к революционным толпам на улице.
Через сорок пять лет он стал генералом, одним из последних большевиков революционного времени, пережившим все чистки; его осторожность и осмотрительность сохранили ему жизнь в годы сталинского террора. Он остался несгибаемым, убежденным в том, что в идеологической войне можно победить, только физически уничтожив противников, и что компромиссы играют на руку капиталистам. Он мало изменился по сравнению с тем семнадцатилетним юношей, который привязал к штыку красный флаг и повел за собой толпу по петербургским улицам, чтобы изменить ход мировой истории. Постарев, он по-прежнему думал и чувствовал, как думал и чувствовал в те далекие годы. Слепым подчинением воле партии он напоминал прадеда, крепостного, для которого законом было слово князя.
Всеми фибрами души он ненавидел Федора Свердлова, считал его одним из самых опасных людей в разведке, человеком, зараженным западным влиянием, сторонником компромисса и мирного сосуществования. Сам Голицын работал в ЧК с тысяча девятьсот девятнадцатого года и с ревнивым усердием — кроваво и безжалостно — подавлял контрреволюцию. Свою работу он считал призванием и беспрекословно следовал бериевским приказам. Ему никогда не приходило в голову, что он поддерживает такой же бесчеловечный режим, как тирания, против которой он выступал, участвуя в революции.
И при всем этом в нем сохранилась одна черта, благодаря которой он уцелел на своем посту после падения Берии. Он никогда не шел первым, не был вождем, чьи амбиции вызывают подозрения и обращают на себя внимание. Его вполне устраивала работа под руководством Федора Свердлова, имеющего блестящую репутацию и весомые заслуги времен венгерского восстания. Выступая против Свердлова, Голицын не преследовал личной выгоды, пойти против непосредственного начальства его вынудило политическое отступничество Свердлова, и Голицын совершил то, о чем не мог и подумать раньше. Он решил обо всем доложить в Москву.
Относясь к интеллигентам с крестьянской подозрительностью, он не переносил Свердлова и как человека, и как представителя поколения, к которому не чувствовал ничего, кроме антипатии: молодые не прошли ни той ни другой войны, либерализм притупил их веру — старик наблюдал за людьми этого поколения, ворчал про себя и терпел. Однако в отношении Свердлова было иначе: генерал с бесконечным терпением и непримиримой ненавистью ждал своего часа. Нет, ему это так просто не пройдет — Свердлов предает партию, он настоящий политический разложенец. Теперь, когда русская политика так сильно изменилась, Голицын мог наконец, ничего не боясь, разоблачить его.
Этим утром генерал направлялся к кабинету Свердлова. Он медленно шел по коридору, и все узнавали его тяжелую походку. Все знали, что это последнее назначение Голицына. Он давно уже перешагнул рубеж пенсионного возраста, но, уступая личным просьбам, ему дали возможность остаться в Соединенных Штатах до конца срока командировки. Жена его умерла, дети выросли и жили своей жизнью, и, если не работа, ему незачем жить; остается лишь, сидя в кресле, ожидать своего конца. Проработав три дня у Свердлова, Анна Скрябина доложила о результатах. Он просмотрел копии ответа Свердлова по поводу документов, полученных от Синего, и сделал пометки на полях. Эти копии вместе с оригиналом записки Свердлова будут направлены на площадь Дзержинского. Свердлов по-прежнему проводит линию на уступки Западу, он отстаивает ее очень умело и умно, ссылаясь на камбоджийский кризис. Только предатель может предлагать ослабление советского присутствия на Ближнем Востоке. Его предложение склонить Египет к принятию эмиссара из Тель-Авива лишний раз подтверждает, что Свердлов перекинулся к капиталистам. Все это Голицын начертал на полях документа.
Решение Свердлова взять отпуск развязало Голицыну руки, чтобы существенно продвинуть план компрометации Свердлова. Сначала его удалят из Вашингтона, а затем, в Москве, он пойдет под трибунал. В его отсутствие Голицыну удалось добраться до Калинина, секретаря Свердлова. Преданность Свердлову бросала на Калинина тень, и Голицыну нетрудно было устроить отзыв молодого человека домой, где его арестовали и начали допрашивать. Все, что удастся из него выбить, будет фигурировать в деле Свердлова. Голицына трудно было упрекнуть в трусости, но он очень нервничал по поводу возможной реакции Свердлова на историю с Калининым и на его замену. Он полагался на привлекательность и очарование замены, думая, что она сумеет отвлечь Свердлова от истинных причин «болезни» Калинина.
Он подготовил легенду, разработал тщательное прикрытие операции, организовав осмотр Калинина посольским врачом, который послушно поставил диагноз «нервное истощение» и порекомендовал возвращение на родину для длительного отдыха и лечения. Калинин возмущенно протестовал против осмотра и особенно против заключения, но его не стали слушать, и все кончилось тем, что ему вкололи снотворное и с мужчиной-фельдшером отправили в машине в аэропорт Кеннеди. В понедельник утром на стол Свердлову положили докладную врача вместе со служебной запиской Голицына. Он подождал, пока эти документы будут прочитаны Свердловым, и только тогда решился зайти.
Анна Скрябина относилась к числу его лучших агентов, он остановился на ней, а не на других девушках из посольского секретариата, поскольку она умела следить за своими начальниками и, кроме того, Свердлову нравились женщины такого типа. Все знали о слабости Свердлова к женскому полу, а между прекрасной половиной персонала посольства шло постоянное соперничество за его внимание. Анне Скрябиной не требовалось заводить с ним продолжительный роман, она должна была оставаться ровно столько времени, сколько экспертам на Лубянке понадобится, чтобы «расколоть» Калинина.
За время отсутствия Свердлова Голицыну удалось получить сведения о связи Свердлова с англичанкой на Барбадосе. Наблюдение организовали без особого труда — на острове у них имелся резидент на случай, если возникнет необходимость организовать беспорядки или понадобится развернуть агентурную сеть. Это был неприметный человечек, который подкупил официанта в гостинице, где жил Свердлов, а тот, в свою очередь, дал денег другому официанту, чтобы тот незаметно подкупил горничную. В комнате Свердлова ничего не нашли, никто его не посещал, но материалы о дружбе с Джуди Ферроу находились в папке Голицына, в которой он собирал документы для доклада начальству в Москве.
Он вошел в приемную. Анна Скрябина сидела за столом, подшивала толстую пачку документов. Она посмотрела не него и тут же вскочила с места.
— Скажи товарищу Свердлову, что я здесь.
Она постучала во внутреннюю дверь и открыла ее. Он увидел, как сидевший за столом Свердлов взглянул на нее и улыбнулся.
Они обменялись несколькими словами, и она придержала дверь, показав знаком, что Голицын может войти.
Они пожали друг другу руки, генерал взял предложенную сигарету и сел. Оба некоторое время молча смотрели друг на друга через стол. Свердлов выглядел просто отменно, немножко поправился, на лице усмешка... Голицыну очень не нравился его искривленный рот. Иногда трудно было определить, улыбается он или презрительно хмыкает.
— Прекрасно выглядите, товарищ Свердлов, — сказал он. — Хорошо провели отпуск?
— Во всех отношениях, но мы к этому еще вернемся. Расскажите мне, — глаза Свердлова блеснули за облаком сигаретного дыма, — расскажите-ка мне про Калинина.
Голицын подготовился к этому вопросу:
— Я написал рапорт.
— Я читал. Но расскажите поподробнее.
— У него стали проявляться признаки переутомления, — сказал Голицын. — Несколько человек говорили, что он не спит по ночам, стал пить. Вы знали об этом, товарищ Свердлов? Ну так вот, его комнату осмотрели и под кроватью нашли много пустых бутылок, и в ящиках комода тоже. Меня это встревожило. Вас нет, а у него доступ к самой секретной информации. Я попросил его не выходить из посольства до вашего возвращения. Он отказался. Я решил, что его следует показать врачам. Остальное вы уже читали в моем рапорте. Все это весьма прискорбно.
— Не то слово, — заметил Свердлов. — Он был для меня бесценным помощником. Чувствую, что здесь моя вина. Наверное, загнал его.
— Да, — склонил седую голову Голицын. — Так же думает и доктор. Если Скрябина вас не устраивает, могу заменить ее мужчиной.
— Да нет, с ней все в порядке, — возразил Свердлов. — У нее хорошая подготовка. Не исключено, что я ее оставлю насовсем. Впрочем, посмотрим. Мужчина на такой работе надежнее. — Сквозь полуприкрытые веки он следил за Голицыным. Тот сидел как скала и, наверное, внутренне торжествовал: он сумел подсунуть Свердлову шпиона, пилюлю мышьяка в сахаре. Однако не нужно, чтобы он заподозрил, что Свердлов заглотнул ее слишком быстро.
— Я просмотрел документы, подготовленные вами за две недели моего отсутствия, — продолжал Свердлов. — Особенно любопытно донесение Синего. Я подготовил свои предложения.
— Я их видел, — буркнул Голицын.
— Вы не согласны? — Два года назад генерал не осмелился бы возразить. Два года назад Свердлов был для него царь и бог — для него и для всего посольства, включая посла. Но все уже в прошлом. Полковник этого еще не знал, но над его головой уже занесен топор. Голицын заговорил уверенным тоном:
— Не думаю, чтобы нам следовало поддерживать какие бы то ни было мирные инициативы на Ближнем Востоке, товарищ Свердлов. Я считаю, что мы должны вести войну против капитализма повсюду, где только сохранилось влияние империализма.
— Вы не берете в расчет, что, если в Камбодже начнется крупномасштабная американская интервенция, мы подтолкнем Китай на вмешательство... Я полагаю, что мы больше не можем позволить себе связывать руки арабо-израильской войной. Нам не следует допускать усиления китайского влияния на Дальнем Востоке. Это, товарищ Голицын, моя точка зрения. Для нас важно не то, убивают ли арабы евреев или евреи арабов, а то, удастся ли нам остановить наступление маоизма. Я в этом убежден, и вы меня не переубедите. Я удивляюсь, что вы не разделяете моей позиции.
— Я просто не верю, что мы не сможем разрешить наши разногласия с социалистическим Китаем, — ответил Голицын. Его проверяют, и он чувствовал себя настолько уверенно, что решил не скрывать своих мыслей. — У нас одинаковые цели. Возникшие недоразумения — это следствие ошибок руководства в прошлом. Слишком сильно склонялись к уступкам подлинному врагу. Капиталистический мир должен быть уничтожен. Товарищ Свердлов, наш образ жизни не может сосуществовать с их образом жизни. Это предательство революционного социализма. Мы должны покончить с их системой, если хотим выжить. Мы должны сплотиться с Китаем как можно теснее в достижении общей цели.
— Не верю я, что цель у нас общая, — произнес Свердлов. Он тоже проводил эксперимент. Если его старый противник способен понять существующую реальность, всю глобальность происходящих в мире перемен, то он, возможно, сумеет увидеть то, что видел Свердлов. Возможно, но весьма сомнительно. Этот тип людей никогда не был способен видеть дальше усвоенных большевистских заповедей. По этой причине стало необходимостью уничтожить многих из них, когда революция утвердилась.
— Я считаю, что Китай — это то, чем он был всегда: националистическая держава с империалистическими традициями, которые в своей основе марксизм не затронул. Я считаю, что Китай сделал шаг не вперед, а назад. Он отказался от непосредственного прошлого, перестал быть федерацией разобщенных провинций, в которых правят бандиты вроде Чан Кай-Ши, и стал таким, каким был восемьсот лет назад. Гигантское голодное пространство с самым большим в мире населением, где правит Мао Цзэдун, император Китая. Они наверняка уничтожат капиталистический мир и будут править тем, что от него останется. Если останется... Но все равно они повернут на нас, как на единственного конкурента по абсолютному господству на земном шаре. Я, товарищ генерал, люблю свою страну и не верю, что можно оседлать китайского тигра, не верю даже в то, что можно это попробовать, не рискуя быть заживо съеденным.
Голицын покачал головой. Он старался слушать, но смысл сказанного до него не доходил. Он понял только одно: Свердлов нападает на Китай и ни разу не сказал про загнивающий капитализм.
— Вы считаете так, — сказал Голицын, — а я по-другому.
— В таком случае мы должны сойтись на том, что расходимся во мнениях, — улыбнулся Свердлов. — Но это, я уверен, не помешает нам в работе. Мы по крайней мере знаем, как мирно сосуществовать.
Он нажал на звонок. В дверях показалась Анна Скрябина.
— Принесите чаю генералу. А мне достаньте виски и стакан вон из того шкафчика.
Голицын молча наблюдал за Свердловым, пока девушка не принесла ему чай, дымившийся в стакане с серебряным подстаканником. Голицын отхлебнул, а секретарша налила Свердлову виски. Он взял у нее бутылку и долил стакан почти до краев. Затем отпил глоток, как будто пил воду. Девушка вышла из комнаты, бесшумно и незаметно. Свердлов подумал, что она скорее выплыла, чем вышла. За три дня он начал ненавидеть ее.
— Интересно, кто завербовал Синего? — внезапно спросил он.
— Я слышал разговоры, что вы, товарищ Свердлов, — произнес Голицын. Он всегда считал, что это так. Среди подчиненных Свердлова утвердилось мнение, что своей стремительной карьерой он обязан удачной вербовке необыкновенно важного агента в одной из западных великих держав.
— Я даже не знаю, кто это, — промолвил Свердлов. — Никто, кроме Панюшкина, этого не знает. Настолько он важен. Еще ни один человек, работавший на нас, не был так тщательно прикрыт.
— Разумно, — согласился Голицын. Он смотрел, как в стакане Свердлова оставалось все меньше виски. Вот вам еще один признак разложения, за водку он бы его не упрекал. — Никто с нашей стороны его не сможет выдать. Нашлись же перебежчики, знавшие Фукса и Нанн Мей, — это была ужасная ошибка.
— Синий — наш лучший источник информации по очень многим вопросам, — заметил Свердлов. — Он передает нам ценнейшие материалы. Он знает, что представляет самую большую важность. За шесть месяцев я познакомился с десятком подборок от Синего, и все до единой были отлично сделаны. Ни одного лишнего слова, выводы точные и квалифицированные.
— А национальность? — зашел с другого конца Голицын. Ему очень хотелось узнать, правду ли говорит Свердлов, действительно ли он не знает, кто этот загадочный Синий.
— Не знаю. И никто не знает. А сейчас давайте сменим тему, но не предмет нашего разговора: во время поездки на Барбадос мне повезло. Я установил полезный контакт.
Голицын напрягся. Инстинктивно он почувствовал, что его ждет разочарование.
— На острове я встретил женщину. Ее работа связана с весьма секретными вопросами, и у нее есть несколько контактов с Британским посольством в Вашингтоне. Мы подружились. — Он улыбнулся своей кривой улыбкой и допил виски. — Я возобновлю нашу дружбу здесь, мне кажется, я смогу ее завербовать.
— Было бы здорово, — хмуро промолвил Голицын. Миссис Ферроу придется вычеркнуть из донесения о Свердлове. Она будет для него плюсом, а не минусом.
Через час Свердлов отпустил его. После этого набрал телефон кабинета Джуди в здании ООН. Он чувствовал, что Анна Скрябина в приемной подслушивала. Четырехчасовым самолетом он вылетел в Нью-Йорк.
Джуди вышла без двадцати пяти семь, она повернула налево и прошла с полквартала до угла, где, по словам Свердлова, он должен был ее ждать. У обочины стоял темно-зеленый «мерседес». Когда она поравнялась с машиной, окно опустилось, и Джуди увидела Свердлова.
— Хэлло, — сказал он. Открылась дверка, и она села в машину. Он протянул ей руку, она свою, чтобы поздороваться. Он задержал ее руку в своей и поцеловал, повернув ладонью кверху, а потом торжествующе улыбнулся.
Она сделала вид, будто не заметила, и отняла руку. Между ними началась игра, как будто они расставались не больше чем на какой-нибудь час.
— Ты долго ждал?
— Двадцать минут. Получил удовольствие, показав полицейским советский паспорт. Они хотели арестовать меня за то, что я плохо припарковался, и не смогли. Сегодня ты выглядишь такой красавицей. Выпьем?
— Давай, — сказала Джуди. — Очень много было работы. Уберите руку, мистер Свердлов, обниматься на улицах не разрешается.
— В этой прогнившей стране все разрешается. — Он завел машину, и «мерседес» влился в автомобильный поток на улице. — Ты же не хочешь уверить меня, что, разрешив совокупляться на сцене, они могут запретить честному советскому гражданину поцеловать девушку в машине?
— Нет, — ответила Джуди. — Но ты же прекратил свои попытки, верно?
— Я тебе это припомню, — пообещал Свердлов. — В долгу не останусь.
Они заехали в бар на Шестьдесят седьмой улице, при тусклом освещении разглядели стоящие в зале крошечные столики, стены, оформленные в псевдогавайском стиле, пластиковые пальмы.
Он заставил ее заказать нечто ужасно алкогольное в скорлупе кокосового ореха, а потом безжалостно смеялся над ней, когда она пыхтела, пытаясь проникнуть внутрь и выпить содержимое. Она выглядела шикарно: красивая, очень элегантная. Это была совершенно другая женщина по сравнению с той босоногой девушкой в бикини на Барбадосе. Безукоризненная леди, хотя и без драгоценностей и без такого символа социального статуса, как меховое манто. Теперь она выглядела постарше, но это его не смущало.
— Что ты разглядываешь? — спросила его Джуди. Он тоже был другим — в голове у нее мелькали точно такие же мысли. Ей еще не приходилось видеть его в костюме. Он надел темный костюм, простую белую рубашку и однотонный галстук. Несмотря на непринужденную манеру, с которой он держался, он, по-видимому, нервничал.
— Тебя, — сказал он. — Ты не похожа на ту, что была на острове. Такая уверенная в себе, просто сама компетентность. Возьми еще кокоса.
— Благодарю, этого более чем достаточно. Кажется, ты меня критикуешь?
— Нет, нет! Если я сказал, что предпочитаю тебя в бикини, то какая же это критика? Ты выглядишь такой красивой. Я тебе сказал это в машине. А как я тебе нравлюсь в своем рабочем костюме?
— Не поняла пока, — сказала Джуди. — Дай мне время привыкнуть. Одно меня поразило. Где твой красный галстук?
Он засмеялся:
— Я же переодетый. Я же русский шпион, ты не поняла что ли?
— Ну, если уж я не поняла этого раньше, я никогда этого не пойму, — проговорила она. — Ты был совершенно прав в отношении моих гостей. Меня встретили прямо в аэропорту, можешь себе представить?
— Извини. — Он взял ее за руку. Она не пыталась отодвинуться. — Расскажи-ка, как все это было. Но сначала выпьем еще. Виски мне и тебе тоже. Больше никаких кокосов. Я это сделал только чтобы подразнить тебя.
— Я знаю. — Джуди взглянула на него. — Потому-то и решила выпить его во что бы то ни стало.
— В аэропорту, — пробормотал Свердлов почти про себя. — Быстро же они сообразили. Что произошло дальше?
— Они — их было двое — побеседовали со мной на нашей квартире, куда отвезли меня и вошли вместе со мной. Я вышла из себя. — Вспомнив о Лодере, она снова почувствовала раздражение. Свердлов не отпускал ее руку, смотрел на нее и молчал. — Они мне сказали, что нас видели вместе. Чему ты улыбаешься, Федор? Ничего смешного тут нет, говорю тебе.
— Не сомневаюсь, — тихо произнес он. — У меня и в мыслях не было смеяться. Я ни минуты не сомневался, что нас видели вместе с полдюжины английских и американских наблюдателей. Продолжай, пожалуйста.
— Человек, который разговаривал со мной, а точнее говоря, допрашивал меня, сказал, что ты снова свяжешься со мной, и чтобы я сообщила ему немедленно, если ты позвонишь.
— Понятно, — сказал он. — И ты это сделала? Ты сообщила ему, что мы договорились встретиться?
— Нет. — Джуди открыла сумочку, поискала там сигареты, это помогло ей отвести глаза и посмотреть вниз, чтобы избежать его особенно проницательного взгляда. — Нет, я ничего не сделала.
— Сказал он что-нибудь еще? — задал вопрос Свердлов. Он заметил, что она не решается договорить.
— Да ничего в общем-то. Обычное предупреждение: не встречаться с русскими, потому что моя работа связана с секретами, ну, ты сам знаешь, что говорят в таких случаях.
— Слишком хорошо знаю. А теперь я скажу то, чего ты решила не говорить. — Похоже было, что он вздохнул с облегчением. — Он сказал, что я опасный советский разведчик и интересуюсь тобой только потому, что хочу завербовать тебя в шпионы. Знаешь, это очаровательное зрелище — видеть, как краснеет женщина. Никогда не пытайся лгать мне. — Он покачал головой. — Я вижу тебя насквозь. Как стеклянную. Ты тоже так думаешь? Ты поверила ему?
— Я не была бы здесь, если бы поверила, — защищалась Джуди. Потом она посмотрела ему в лицо, потому что внезапно ей захотелось получить подтверждение своей правоты, того, что подсказывал ее собственный инстинкт, опровергающий слова Лодера и все его инсинуации. — Это неправда?
— Нет! — Свердлов посмотрел ей прямо в глаза. — Э, из тебя не вышел бы следователь, ты же посмотрела мне в глаза, чтобы увидеть, не лгу ли я. Глаза могут обманывать. Но я говорю тебе правду. Я не собираюсь соблазнять тебя, а потом шантажировать, чтобы узнать, что мистер Нильсон сказал У Тану
type="note" l:href="#note_2">[2]
. Несмотря на то, что уверил своих, будто намерен сделать именно это.
Она с ужасом повернулась к нему:
— Ты сказал своим...
— Да. Я сказал, что надеюсь завербовать тебя для работы на нас. Теперь я могу встречаться с тобой, когда только захочу, не вызывая никаких подозрений.
— Просто не знаю, что делать, — сказала она. — Все это принимает такой оборот...
— Первое, что ты должна сделать, это сообщить этому человеку из разведки, что мы встретились. В противном случае ты попадешь в беду. Я говорю совершенно серьезно. Дай мне подержать твою руку. Давай я преподам тебе первый урок этих маленьких игр. Всегда говори правду, пока это возможно. Потом, когда изменятся времена и придется лгать, остается шанс, что тебе поверят.
— Сам же говорил, что я никудышный лжец.
— Ерунда. Я тебя научу. Я на этом собаку съел.
— Ты говоришь про себя невероятные вещи. Как я могу поверить хотя бы одному твоему слову, после того как ты признал, нет, прости пожалуйста, не признал, а похвастался, что можешь врать как сивый мерин.
— Как сивый мерин?
— Конечно. К тому же я не собираюсь никому лгать. Если я и встречаюсь с тобой, это мое личное дело. Я ничего нелояльного не совершаю и никогда не совершу. Ладно, я скажу, что мы встречались и что я была права, а они не правы.
— Они тебе не поверят, — сказал Свердлов. — За тобой начнут следить, подсматривать. Делай, как я тебе говорю. Играй по их правилам, и у нас будут наши собственные вечера. Может быть, уик-энд? — Глаза его хитро блеснули, он искоса поглядел на нее.
— Никаких уик-эндов, — отрезала Джуди.
Он скорчил гримасу:
— Еще виски для меня и еще одно для тебя. А потом мы поедем в чудесный ресторан и поужинаем. Ты хочешь потанцевать со мной?
— Никаких танцев, — сказала Джуди. Она откинулась на спинку кресла и улыбалась ему, ей было спокойно и тепло. — Ты слишком плохо себя ведешь.
— Я не веду себя плохо, — запротестовал он. — Ты же не даешь мне! И теперь ты повеселела.
— Мне нужно поесть, — сказала она. — Что там такое было в этой жуткой кокосовой штуке? Мне ударило в голову. — Он закинул голову назад и громко захохотал. Сидевшая рядом парочка обернулась на них. Неожиданно Джуди подумала, что очень немногие люди настолько жизнерадостны, чтобы так засмеяться в общественном месте.
— В чем дело... Что ты нашел смешного?
— Водка. — Он в восторге захлопал себя по коленкам. — Это же была водка! Русское секретное оружие! — Когда они вышли из бара, уже стемнело и подул холодный ветер. В машине он обнял ее. — Я рад, что мы встретились. — Она не видела его лица, но почувствовала перемену настроения. Он больше не шутил.
— Я тоже рада, — сказала она. К ее удивлению, он не попытался поцеловать ее, не пытался заключить в объятия, посмеяться над ее сопротивлением. Он запустил мотор, и они поехали по направлению к Пятьдесят седьмой улице.
В ресторане тоже был приглушен свет. Свердлов заказал столик в конце зала. Ревущая дискотека заглушала все звуки, и говорить они могли только сидя за столиком. Джуди привела свои волосы в порядок в дамской комнате, проверила губную помаду. Когда она вернулась, он взял ее под руку и проводил к столику. Он был настоящий мужчина-собственник, всегда устанавливал физический контакт, словно подтверждая тем самым право владения. Джуди уже заметила это раньше. У него это получалось естественно. Он так хотел. Если она пыталась высвободиться и идти сама по себе, он умел заставить ее почувствовать, что это нелепо. Ричард Патерсон никогда не брал ее под руку в ресторане, ему бы и в голову не пришло перебежать продуваемую ветром улицу, обняв ее за плечи. Для него не существовало близости, если только это не была близость сексуальная. Они никогда не встречались в местах, вроде «21» или «Ла Попотте», которые выбрал Свердлов, потому что Ричард боялся, что их увидят. По большей части они прятались по маленьким фешенебельным ресторанчикам в центре города или рисковали посетить ночной клуб в понедельник вечером, когда там не намечалось никаких широких мероприятий. Оглядываясь на шесть месяцев назад, когда она встречалась с ним, Джуди поняла, что почти все время они проводили в ее квартире и он не вылезал из ее постели. Она закурила сигарету и стала рассматривать танцующих, а Свердлов углубился в винное меню.
Если бы рядом с ней находился не он, а Ричард, она бы не сидела так спокойно и не могла бы просто молчать. Он всегда требовал полного внимания, при этом тонко намекая, что ему не должно быть с ней скучно.
Она бы сидела и наблюдала за тем, как он выбирал вино, сидела бы, не сводя с него глаз и с самым ищущим выражением на лице, потому что была всего лишь любовницей и, возможно, влюблена в него больше, чем он в нее. Такого даже представить себе невозможно с русским. Он не имел над ней власти, так как она была достаточно умна и видела, чем рискует.
Она никогда не поддастся ему, чтобы потом не дожидаться неизбежного спада в их отношениях. В данный момент она не знала, куда приведут их отношения или как это все назвать. Это больше чем дружба. Он был не из тех мужчин, с которыми женщина может дружить.
— Перестань думать об этом скучном англичанине.
Она посмотрела на него. А он смотрел на нее — и без тени улыбки.
— Как ты догадался?
— Когда я увидел тебя в первый раз, — сказал Свердлов, — у тебя на лице было все написано. Очень несчастное было лицо. Сейчас у тебя такое же выражение. Вот откуда я узнал. Пойдем потанцуем.
Танцевал он плохо, не признавал современной манеры выставляться напоказ, не вращал бедрами и не дергался. Он крепко прижимал к себе Джуди и почти не двигался.
Однажды, после того как они пробыли на крошечной площадке для танцев минут десять, она услышала, как он заговорил с кем-то. Эта пара была у нее за спиной. Что сказал Свердлов, она не поняла, он что-то пробормотал, но не по-английски.
— Сотрудник нашего посольства, — пояснил он. — С подружкой, она американка. Я пригласил их к нашему столу выпить. Через полчасика, когда мы устанем.
— Через полчаса? Федор, перестань дуть мне в ухо.
— Тебе подошел бы красный цвет, — сказал он. — Ты всегда подаешь сигнал стоп. Мадам Молотова. Нет. Нет. НЕТ. Почему бы тебе не стать коммунисткой и не поехать со мной в Россию?
— Нет уж, благодарю. — Джуди наклонила голову назад, отодвинувшись от него. — Красный цвет мне не идет, в политическом отношении я настоящий синий.
— Настоящий синий, — повторил Свердлов. — Что это значит? Политическая шутка?
— Нет, для некоторых людей это очень даже серьезно. Настоящий синий — это ультраконсерватор. Так называли героев в викторианских романах, людей, беззаветно преданных королеве и империи.
— Занятно, — сказал он. — Синий. Настоящий синий. Я должен это запомнить.
Когда они садились за столик, Джуди нашла глазами другого советского дипломата с подругой. Те сидели за столиком попроще, поближе к танцевальной площадке. Ей показалось, что этот человек посмотрел на Свердлова, как бы ожидая от него знака. Он так быстро вскочил, что, наверное, увидел такой знак. Девушка, которая была с ним, двинулась медленнее, выбирая дорогу между столиками и стульями. Это был небольшого роста темноволосый человек в очках, моложе Свердлова. Его спутница также была молоденькой; блондинка с сильно подведенными глазами и лилово-розовой помадой на губах. Свердлов познакомил их. Она расслышала фамилию Меменов, а девушку-американку звали мисс Какая-то — в это время дискотека ударила по барабанным перепонкам. Они присели, молодой человек явно чувствовал себя не в своей тарелке. Он все время поправлял стул и ерзал на нем. На Свердлова он смотрел с необыкновенным вниманием, на Джуди взглянул и коротко улыбнулся.
— Он не очень силен в английском, — объяснил Свердлов.
— Извините меня, — сказал ей русский и приподнялся со стула. — Я говорю, только мало.
Джуди удивилась, как это он справляется со своей блондинкой, она до сего времени не произнесла ни звука, кроме «хэлло», и сидела, оглядывая зал и не обращая на них никакого внимания.
— Ты извинишь нас, если мы поговорим по-русски? — спросил Свердлов.
— Конечно.
Он низко наклонился к ней и тихо добавил:
— Всего несколько минут, он надолго не останется с нами.
Им принесли стаканы, и, подражая американке, Джуди приняла непринужденную позу, не мешая мужчинам разговаривать. Как и сказал Свердлов, они надолго не задержались. Говорил он, а молодой человек слушал, обмена мыслями не происходило. Ей показалось интересным, как в течение десяти минут, находясь с этим человеком, переменился Свердлов. Он наклонился вперед, говорил негромко, но — ни тени улыбки, ни жеста, даже не предложил тому сигареты. Освещенное розовым светом, его лицо стало жестким, а кривая улыбка суровой. Это был совершенно другой человек, совсем не тот, которого она знала. По-видимому, последовал второй сигнал: уходить, такой же скупой, но решительный, как и первый, приглашающий. Молодой человек залпом выпил стакан, мгновенно оказался на ногах и уже отставлял стул своей подруги. Она забрала свой стакан.
— Извини, — сказал Свердлов. — Тебе все это наскучило. Я думал, девушка пообщается с тобой, но ей не о чем говорить.
— Поскольку он не говорит по-английски, не имеет значения, есть ей о чем говорить или нет.
— Она нужна ему не для разговоров, — сказал Свердлов. — Она искусница в других вещах. И вполне безобидная. Мы знаем о ней все: она любит подарки, а не деньги. Ей нравятся, к примеру, меховые жакеты, дорогие сумочки, золотая сигаретница. Все, что она может показывать друзьям, чтобы они видели, каким успехом она пользуется у мужчин.
— И откуда же добрый советский социалист берет деньги на манто и золотые сигаретницы? Это мне кажется как-то по-капиталистически, — отметила Джуди.
— Я даю ему деньги, — сказал Свердлов. Он снова был самим собой — об этом говорили ироничный взгляд и циничная усмешка. — Я оплачиваю его расходы, потому что он хороший человек и предан мне. Он делает все, что я велю. Сейчас я сказал ему, что нужно кое-что сделать, и уверен, что он постарается. — Свердлов отклонился назад и незаметно для Джуди покрутил пальцами прядь ее волос. — Ну вот, нам уже подают еду. Она должна быть вкусной, мой коллега порекомендовал это место, потому что тут хорошо готовят.
— Что же ты попросил его сделать?
Свердлов ел. Он ответил не сразу, и Джуди отложила вилку и сказала:
— Теперь я знаю, о чем ты думаешь. Просто мне было любопытно. Я ни о ком не спрашиваю. Можешь не отвечать.
— Я всегда могу соврать, — сказал он. — Ты не знаешь русского языка и не поняла. В среду он летит в Россию. Я попросил его разузнать кое-что о моем секретаре, который заболел, пока я был на Барбадосе. Его отправили домой. У меня теперь новый секретарь, и много хуже.
— Его... у вас секретари — мужчины? Не девушки?
— Я отдаю предпочтение мужчинам. Они расторопнее, но сейчас у меня девушка, и очень-очень красивая.
— Тебе повезло. — Джуди отставила тарелку.
— Такая красивая, — продолжал он, — волосы золотистые, глаза голубые, настоящая куколка. Ты ревнуешь?
— Нет, ей, наверное, под пятьдесят, очки с толстенными стеклами и большой зад.
— Ревнуешь, — сказал Свердлов. — Но я же сказал тебе, ты мне нравишься больше. Терпеть не могу блондинок.
Он улыбнулся ей и похлопал по коленке. Он заранее договорился с Петром Меменовым о встрече в ресторане, поэтому и привез ее сюда. Нет ничего необычного в том, что, увидев коллегу, начальник приглашает его к своему столику. Он сказал неправду, что Меменов не говорит по-английски. Но не солгал, сказав, что поручил ему разузнать про Калинина. Меменов принадлежал к группе молодых сотрудников посольства, чьи взгляды на будущее советской внешней политики совпадали со взглядами Свердлова. Он был его сторонником, хотя этим словом не опишешь то неуловимое, что называют родством душ. Меменов провел в Нью-Йорке два года, а перед этим — полтора года в Лондоне, он знал западную жизнь и смотрел на нее без озлобленного предубеждения, выросшего из ненависти и слепой подозрительности времен холодной войны, которые преобладали среди работников дипломатической службы. Он пожил во вражеском окружении и остался абсолютно убежденным и преданным членом коммунистической партии и патриотом России. Он научился спать с американкой и получать от этого удовольствие, не испытывая чувства вины за предательство, потому что ее поведение в постели нравилось ему больше, чем скованность жены. Он был убежден, что сосуществование возможно, хотя, как и Свердлов, искренне верил в неизбежность конечной победы социализма, при условии, что этот процесс не будут ускорять с помощью мировой войны. Формально Меменов не принадлежал к подчиненным Свердлова, но выполнил для него несколько деликатных, хотя и малозначительных, поручений, для которых Свердлову не хотелось использовать своих людей. Эта встреча и несколько инструкций, переданных за столом, давали ему самую безопасную возможность разобраться, что в действительности произошло с Калининым, проверив версию Голицына и заключение врачей.
Отсутствие секретаря досаждало Свердлову как зубная боль. Он знал, что Голицын его ненавидит, знал, что старик следит за ним и ждет своего часа: даже на свой страх и риск организовал наблюдение в надежде, что в один прекрасный день раскопает что-нибудь серьезное. Но замена Калинина на «подставную» говорит о том, что Голицын стал действовать с неожиданной уверенностью. Никогда прежде генерал не брал на себя смелость в открытую не соглашаться с начальством, а теперь он это позволил, несмотря на то, что это не могло не стать известным Свердлову, которого информировали обо всем. Свердлов воздерживался от досрочного откомандирования Голицына на родину только из-за положения генерала, который был чем-то вроде национального памятника старой революционной секретной службы; он брал во внимание его прошлые заслуги и близкую отставку в связи с выходом на пенсию.
Сам он, человек молодой, прошедший огонь, и воду, и медные трубы, был уверен в своей способности справиться с подобной реликвией прошлого. Но теперь прошлое неожиданно заслонило настоящее и грозит стать будущим. На родине сменилось руководство, умеренные потеряли власть, Россию охватила лихорадка; определяются новые направления ее внутренней и внешней политики. Но предложения Свердлова отвечают требованию времени, нет оснований для того, чтобы предъявлять ему претензии.
Он не будет служить или просто поддакивать идеологическим догмам, которых с такой страстностью придерживается его драгоценная жена. Елена вылеплена из жертвенного теста, именно эта черта привлекла его больше всего, когда они впервые встретились. Это заинтриговало его, захотелось узнать ее поближе; он считал, что нет такой женщины, которая не была бы замешена на дрожжах бабьих слабостей и снисходительности. А он готов был продемонстрировать силу и применить данную им государством власть, чтобы подавить контрреволюционный мятеж. Этим он импонировал ей.
После Венгрии он быстро зашагал по лестнице повышений и политического влияния. Пролитие крови не вызывало в нем протеста, ибо эта русская традиция древнее, намного древнее принципов, которым его учили в ленинградской разведывательной школе. Нельзя допустить, чтобы сателлиты отказывались от Советского Союза или пытались вернуть себе самостоятельность. Свердлов совершил то, что его предки совершили в Польше во славу царей. Он подавил мятеж зависимого народа, не более. По-своему, но в сущности так же, как слепо повиновавшийся Голицын, он служил прошлому. Почти год после венгерского мятежа они с Еленой были по-настоящему счастливы.
В нем произошли огромные изменения, он чувствовал это, представив свою жену Елену здесь, рядом с собой на месте, где сейчас сидит Джуди Ферроу. Он не знал бы, о чем говорить с женой.
Меменову хорошо, он едет со своей девушкой на квартиру. Свердлов посмотрел на Джуди и улыбнулся. В храбрости ей не откажешь — в глупенькой храбрости, которая может накликать беду на ее голову. Он не допускал и мысли, что кто-нибудь дома мог сделать то, что сделала она: не доложить о встрече с западным дипломатом. Но здесь совсем другие условия. Разве сравнишь неприятности, которые грозили Джуди Ферроу, с тюремным заключением или десятью — пятнадцатью годами каторги. Сравнение не из приятных, и он отбросил его. У нее прелестнейший подбородок, тонкая шея, которую ему хотелось гладить пальцами. На барбадосском пляже он видел ее практически голой и знал, что без одежды она будет гладкой и приятной на ощупь. Как было бы хорошо поехать с ней на квартиру.
Ему так не хотелось идти обратно в представительство при ООН, что он старался растянуть ужин, заставляя ее есть десерт, которого она не хотела, заказывал еще и еще кофе и ликеры.
Они танцевали, и он забыл про напряженность и озабоченность, снова стал допускать маленькие шалости. К концу вечера он был в приподнятом настроении, как будто ничего в мире не изменилось перед его поездкой на Барбадос и все оставалось прежним, когда он вернулся.
— Спокойной ночи. — Они подошли к двери ее квартиры. Она не согласилась целоваться в машине, и он не настаивал, чтобы не сердить ее. — Когда мы снова увидимся?
— Федор, послушай меня минуточку. — Джуди остановилась в дверях, не вынимая своей ладони из его руки. Над их головами светилась желтая лампочка. От этого они казались какими-то пестрыми призраками. — Твои ухаживания за мной до добра не доведут... У меня с тобой не интрижка.
Ты просто выбрасываешь время на ветер. И подумай, сколько возникает осложнений, твои следят за тобой, мои — за мной. У меня такое чувство, будто я завлекаю, а это несправедливо. Мы должны распрощаться. По-настоящему.
Он переменился в лице.
— Ты больше не хочешь меня видеть? Что я сделал?
— Я пыталась объяснить тебе... — Она беспомощно повела плечами. — Ты ничего не сделал. Просто я не... не хочу встречаться с тобой, не хочу, чтобы ты думал, что я уступлю и лягу с тобой в постель. Этого не будет. Никогда.
— Из-за англичанина?
— Да. С меня хватит. Я была замужем. Я потеряла мужа. У меня был мужчина, который жил со мной шесть месяцев и развлекался. А теперь ты. Нет, Федор. Больше я с тобой не встречусь.
Он сделал нечто такое, чего она от него никак не ожидала. Он отступил на шаг, повернулся и стал быстро спускаться по лестнице. Ошарашенная, Джуди вставила ключ в дверь. Его машина отъехала, и он даже не обернулся.
Когда она вошла в квартиру, дверь в комнату Нэнси была открыта, но кровать не разобрана. Она часто оставляла у себя мужчину, если ей вдруг этого хотелось. Счастливая, практичная Нэнси. Она, конечно же, не отослала бы его прочь, чтобы прийти в пустую квартиру и заснуть в слезах. Джуди все еще плакала, когда у ее кровати зазвонил телефон. Это было так неожиданно, что она сняла трубку и голосом, охрипшим от слез, сказала: «Хэлло».
— Я не хочу спать с тобой, — сказал он ей прямо в ухо. — Можешь прекратить свои рыдания. Завтра во время ленча буду у твоей конторы.
Джуди произносила «нет», когда поняла, что он уже повесил трубку. Она поднялась, разогрела молока, выпила, скорчила гримасу перед зеркалом и снова легла. Засыпая, она решила, что ни за что на свете не выйдет из здания ООН во время ленча.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Шаг до страсти - Энтони Эвелин

Разделы:
ПрологГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9

Ваши комментарии
к роману Шаг до страсти - Энтони Эвелин



боже какая чушь!
Шаг до страсти - Энтони Эвелингодива
24.02.2014, 18.21





Как шпионский детектив - не очень. А как ЛР вообще не понравилось. Да и написано слишком сухо. "Алая нить" у Эвелин Энтони отличный роман, а этот сплошное разочарование.
Шаг до страсти - Энтони ЭвелинЛера
4.08.2015, 10.12








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100