Читать онлайн Шаг до страсти, автора - Энтони Эвелин, Раздел - Глава 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Шаг до страсти - Энтони Эвелин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.21 (Голосов: 24)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Шаг до страсти - Энтони Эвелин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Шаг до страсти - Энтони Эвелин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Энтони Эвелин

Шаг до страсти

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 3

— Вы с мистером Свердловым будете обедать или снова уходите куда-нибудь?
Управляющий отелем, человек лет сорока с приятными манерами, с красиво подстриженной бородкой, свободно общался с гостями и нравился многим молодым дамам. Однако он предпочитал высокую полногрудую барбадосскую негритянку. Пресные канадские жены или странная девица-англичанка, жаждущая отпускного романа, его никак не интересовали. Служащие отеля делали ставки, как на собачьих бегах, стараясь разузнать, спит ли миссис Ферроу с русским. Управляющий категорически сказал «нет». Он знал все, что происходит в отеле, был осведомлен и о том, кто навещает другие бунгало по ночам, а кто заскакивает на часок в дневное время. Среди них не числились Свердлов и миссис Ферроу. О них судачили, и это неплохо. Их отношения развлекали гостей. Оба ни с кем больше не общались и избегали шумные сборища у бара. Они вместе обедали, а потом либо садились за крайний со стороны моря столик пить кофе, либо уходили на прогулку по берегу. Ночной сторож обмолвился, что оба приходят в бассейн после полуночи и плавают при лунном свете. Получив инструкцию от управляющего следить за ними, он сообщал, что каждый возвращается в свое бунгало и остается там. Даже и без звонка от полицейского комиссара управляющий был бы заинтригован.
В конце каждого дня он регулярно докладывал о том, что делал днем и вечером Свердлов, — вопросов комиссару он не задавал. Он работал управляющим по контракту на основе выданного барбадосскими властями разрешения. Если бы он отказался следить за Свердловым — в этом он ни минуты не сомневался, — разрешение не было бы продлено.
Он улыбнулся Джуди, стараясь казаться особенно любезным. Она уже не выглядела той усталой, подавленной молодой дамой, какой приехала неделю назад. Солнце, море и мужчина. Старая формула женской красоты — и безошибочная. Он повторил вопрос:
— Будете ли вы ужинать сегодня вечером?
— По-моему, мы идем в «Корал-риф», — ответила Джуди. — Мистер Свердлов говорит, что там выступают пожиратели огня.
— Совершенно верно, — сказал управляющий. — В пятницу они будут выступать у нас. Надеюсь, вы останетесь на ужин в пятницу — будет большой оркестр.
— Уверена, что останемся, — пообещала она. В этот момент к ней подошел русский.
— Нам нужно ехать, — сказал он, обращаясь к ней, — пока не стало слишком жарко. — На управляющего он и не посмотрел, а тот скороговоркой проговорил «доброе утро». Он обратил внимание, что Свердлов взял ее под руку.
— А вот и наша машина, — сказал он. Джуди оглянулась, ожидая увидеть «остин-тревеллер», на котором они в последний раз ездили в Бриджтаун.
— Где? — сказала она. — Не вижу.
— Вот эта — вам не нравится такая красивая крыша? — Он стоял рядом с ней и смеялся, довольный тем, как она удивилась. Он сменил закрытую машину на немыслимую «минимокс» с полосатым парусиновым откидным верхом. Они видели, как эти машинки носились по запруженным дорогам, подпрыгивая на каждом бугорке, как игрушечные, и пассажиры чуть не вылетали из них.
— О Федор, ты добыл такую! Ты с ума сошел, но хорошо, что ты избавился от своего автомобиля.
Он забрался на место рядом с ней и включил мотор.
— Ты говорила, что тебе хочется покататься на такой, и я позвонил в агентство. Держись за поручень, а то вылетишь.
Джуди посмотрела на него и покачала головой.
— Перестань командовать мною. Я же не идиотка, — сказала она. — Можно подумать, я ребенок, таким тоном ты разговариваешь со мной. Представь себе, я сама знаю, что мне делать.
— Эмансипированные женщины, — сказал Свердлов. — Все они хотят быть равными мужчинам и таскать свои чемоданы. Весьма непривлекательно. Однако, слава богу, ты совсем не такая. Пожалуйста, держись за поручень.
— Я слышала, — заметила Джуди, — что в России женщины равноправны с мужчинами...
— Капиталистическая пропаганда, — пошутил Свердлов, притормозив перед перекрестком. Он повернулся и серьезно посмотрел на нее. — Все это вранье, — сказал он. — Только некоторые из наших женщин равноправны. Остальные нормальные и счастливые. Сегодня ты очень красивая.
— Ты невозможен. — Она схватилась за поручень, потому что, трогаясь с места, маленькая машинка подскочила. — И всегда прав. Может, я поищу музей по схеме города?
— Я уже смотрел, — ответил Свердлов. — Я знаю дорогу.
— Мне бы следовало догадаться. — Джуди подбросило на повороте, и она прислонилась к Свердлову. Он искоса посмотрел на нее и улыбнулся.
— Вот это хорошо. Мне нравятся такие машины.
За день до этого он пытался поцеловать ее. Они ехали через остров посмотреть на восточный берег, где, как говорили, был очаровательный ландшафт. Разбивающиеся об утесы с диким грохотом атлантические валы произвели на Джуди угнетающее впечатление, и она сказала об этом. На пустынной дороге, продуваемой сквозным океанским ветром, Свердлов шагнул к ней и склонился к ее лицу. Она сказала «нет» и пошла к машине. Закрыв за ней дверцу, он сел в машину, дал ей сигарету и поднес огонь прикурить. Он не выглядел обескураженным, казалось, происшедшее его только позабавило. По дороге назад они об этом не заговаривали.
Он отыскал бриджтаунский музей и поставил машину в тени королевских пальм. Солнце стояло высоко, и небо без единого облачка сияло синевой.
— Мне очень нравится это место, — вдруг произнесла Джуди. — Мне здесь очень хорошо. — Она взяла его под руку. Он прижал ее к себе.
— Я рад, — сказал он. — Я очень рад, что тебе хорошо. Пойдем, получим порцию культуры. Потом заедем в гавань. Люблю корабли.
В музее было прохладно и темно, раньше здесь размещалась военная казарма, и здание построили длинным, приземистым, с массивными стенами. Свердлов остановился посредине первого зала, заложил руки за спину и смотрел вокруг без особого интереса. В стеклянной витрине в центре можно было увидеть несколько фарфоровых тарелок из губернаторского особняка. Джуди отошла к витрине с более мелкими экспонатами.
— Иди-ка сюда посмотри, — позвала она его. — Поразительно.
Он казался погруженным в свои мысли — и вряд ли маленький барбадосский музейчик был предметом его раздумий.
— А? Да, иду.
Она склонилась над засиженной мухами стеклянной витриной. Над ней висел пожелтевший плакат, объявлявший о продаже разных рабов мужского и женского пола, а также домашних животных.
Он встал так близко, что их тела соприкоснулись.
— Посмотри-ка, — сказала она еще раз. — Раб с плантации Хайвардса, местечко Сейнт-Питер, был повешен на тамаринде за кражу овцы. Он говорил, что невиновен и что дерево докажет его правоту. С тех пор этот тамаринд дает семена в форме человеческой головы. Слева лежит нормальное семя тамаринда, а справа семечко с тамариндового дерева, что растет у Хайвардса... Ну не поразительно ли! Взгляни на семечко — совсем как голова негра...
— И ты этому веришь? — спросил Свердлов.
— Ну вот же семечко. Согласись, оно очень странное.
— И что, это помогло рабу? Его все равно повесили.
— Интересно, что почувствовали его хозяева, когда увидели, что у дерева растут такие семена, — парировала Джуди.
— Думаешь, они забеспокоились? Думаешь, у них была совесть?
— У всякого есть совесть, — сказала она. — Ты не можешь не знать, что это правда. Ведь вся ваша идеология основывается на исправлении главного зла: у некоторых людей совести слишком много, а у остальных совсем мало!
— Значит, ты думаешь, что у Маркса было сознание и совесть — экспроприаторы будут экспроприированы, ты это имеешь в виду?
— Да, — сказала она. — В известной степени. Ты же сам знаешь, когда поступаешь неправильно, тебя мучает совесть.
— Я знаю, когда совершаю ошибку, — поправил ее Свердлов. — Это не одно и то же. Твои теории меня заинтересовали. Возможно, я обращаю тебя в марксизм. — Он провел пальцем по ее оголенной руке.
— Хватит смеяться надо мной! — сказала она и повела плечом. — А совершая подобные действия, вы допускаете ошибку, мистер Свердлов!
— Приношу свои извинения, миссис Ферроу. Виновато мое сознание. Оно подсказывало мне, что нужно погладить эту чудную руку.
Она позволила ему взять себя под руку, и они пошли дальше. Там была выставлена коллекция превосходного старого серебра, и еще фарфор, подаренный богатыми жителями острова, и безобразная невыразительная мебель девятнадцатого века, в том числе массивная кровать с четырьмя столбиками. Потом они снова вышли на солнце.
— Я хочу еще раз посмотреть на это семечко, — сказала Джуди. — Минутку. — Свердлов не пошел с ней, оставшись в маленьком мощеном дворике, и стоял с полуприкрытыми из-за невыносимого солнечного блеска глазами.
Он думал, была ли за ними слежка до музея и не было ли среди полудюжины посетителей, бродивших по залам, представителей противной стороны. Наблюдение за ним организовали умело, даже он со своим опытом не мог определить, кто за ним следит в отеле. Поджидая, он закурил. Женщины — создания непредсказуемые: с чего бы вдруг ей увлечься глупой легендой о рабе и тамариндовом семечке настолько, чтобы вернуться назад и еще раз посмотреть на него? Возможно, это показалось ей романтичным. Лучше бы она перенесла чуточку романтизма на их отношения. С самого начала он думал о сексе только как о средстве против бессонницы. За десять дней, что он провел с Джуди Ферроу, между ними так ничего и не произошло, и осталось слишком мало времени. Но «лечение» тем не менее шло, невзирая на отсутствие близости. Он снова обрел способность ясно мыслить. К нему вернулась прежняя быстрота реакции.
Было что-то шизофреническое в этой ленивой сибаритской жизни, поддразнивании девушки в вопросах, которые разделяют мир пополам, — в то время как он предается эротическим мечтаниям, лежа рядом с ней на солнце. В первый момент ему не хотелось даже узнавать ее имя и чем она занимается в Америке. Однажды ночью она призналась ему, что овдовела и не имеет детей. Он удовлетворился этими сведениями. Теперь же пробелы стали раздражать его. Захотелось узнать про ее прошлую жизнь, что-нибудь о покойном муже и понять, почему она так решительно не хотела, чтобы ее соблазнили. Увидев ее выходящей из двери, он улыбнулся и поспешил навстречу.
— Я хотела узнать поточнее об этом месте, — сказала она. — Плантация Хайвардсов, местечко Сейнт-Питер.
— И ты хочешь поискать это дерево, ты и в самом деле веришь, что оно существует?
— Не знаю, попробую. Поищу. Хочу найти такое семечко, просто чтобы кое-что доказать тебе.
— Я же русский, — сказал Свердлов. — А мы народ, придумавший волшебные сказки.
— Знаю, знаю, вроде существования Бога, — сказала Джуди. Они направлялись к «минимоксу». — Ты уже все это говорил.
— У наших политиков куча диалектических разногласий, — признал Свердлов. — Но какое значение имеет все это для нас?.. — На миг он подумал о жене, возможно, его еретические высказывания вызвали ее образ, не утративший бдительности даже на расстоянии в десять тысяч миль. — Мы же доказали, что можно мирно сосуществовать.
— Может быть, это потому, что мы на нейтральной территории, — ответила она. Свердлов вставил ключ в замок зажигания и повернул.
— Слишком нейтральной, — сказал он. — Но я оптимист. Возлагаю надежды на пожирателей пламени сегодня вечером.
— А что они изменят?
Он включил мотор, и маленькая машинка прыгнула вперед.
— Они растопят твое сердце. А теперь едем в гавань.
Он выпил столько виски в этот вечер, что впервые за долгое время немного опьянел. Ужин был великолепным, Джуди купила в дорогом магазине в Бриджтауне юбку-штаны, и яркий розовый цвет очень ей шел. На них смотрели, когда они садились за стол. Их окружала такая экзотика, что они, не сговариваясь, нашли это очень смешным. Залитую светом танцплощадку огораживали пальмы, защищаемое от ветра стеклянными колбами колыхалось пламя свечей, стоявших на каждом столе, туда-сюда сновали официанты в коротких белых курточках с широкими малиновыми кушаками, а оркестр наигрывал поп-мотив в африканском ритме. Поднялся ветер, и море билось о песок за их спиной. Луна блестела ярче искусственного освещения.
Неожиданно, в самой середине танца, Джуди пришло в голову, что с Ричардом Патерсоном она ни за что не чувствовала бы себя в своей тарелке, находясь в таком месте. Ричард заставил бы ее считать, что ресторан совершенно нелеп. Но зримо представить лицо Патерсона в этот момент оказалось трудно. С каким-то чувством вины она осознала, что раньше ей достаточно было подумать о нем, чтобы тут же представить его лицо, ясно и отчетливо, а сейчас этого не произошло. Но она знала наперед, что со Свердловым ее ждет много треволнений. Он хотел танцевать по-старомодному, чтобы он мог поплотнее прижаться к ней.
— Посмотри на них, — шептал он, прижавшись губами к ее уху, — посмотри на этих людей, они танцуют сами с собой. Для нас, людей из России, это признак вырождения. Не отстраняйся от меня, это невежливо. — И она чувствовала, что он посмеивается.
Он схватил ее, как только они пошли к машине. Схватил и потащил в сторону от слабо освещенной дорожки между бунгало, пока она не наткнулась спиной на дерево. Она не успела ни запротестовать, ни начать отбиваться. Он целовал ее сколько хватило дыхания, навалившись на нее всем весом.
— Почему ты не откроешь рта? — сказал он. — Я тебе нравлюсь, я чувствую это. Ты что, боишься близости?
— Да. — Она не двигалась и не пыталась разжать его руки. — Да, боюсь. Я только что пережила неудачный и отвратительный роман. И не хочу заводить еще один с тобой. Пожалуйста, не делай этого. Отведи меня назад к машине.
Он не ответил, продолжая удерживать ее и глядя ей в лицо с выражением, которого она не могла понять. Потом он наклонился и поцеловал ее в губы, на этот раз не пытаясь заставить ее раскрыть их.
— Мы пойдем домой, и ты мне все расскажешь.
— Нет, — сказала она. — Нет, я не хочу об этом говорить.
— Ты будешь говорить, — сказал Свердлов. — Я всегда умел заставить людей рассказывать мне о том, что я хочу знать. А я хочу знать о тебе все. Пошли, машина рядом.
Они вернулись к автомобилю, где он снова обнял ее.
* * *
— Ты понимаешь, что никто не пытается решать за тебя. Ты вправе не согласиться с нашим советом. Разве не так?
Григорий Томаров обратился к своему помощнику за подтверждением. Он согласно кивнул. Стоявшая перед ними женщина ничего не сказала. Разговор начался неофициально, они договорились встретиться после того, как она вернется из клиники. Она приняла их с обычной холодностью и выдержкой, предложила чая или водки, подала блюдо с пирожками. Томаров был старым другом ее отца, они вместе служили у маршала Тимошенко, а когда она выходила замуж за Свердлова, он был одним из свидетелей в Народном дворце бракосочетаний. Без преувеличения он мог сказать, что знает ее с пеленок и считает приемной дочерью. В то время Свердлов был хорошей партией. У Томарова дома висела их свадебная фотография. Елена Максимовна в длинном расклешенном платье, шляпке с вуалью, на плече приколот букетик цветов. Свердлов был в форме. На снимке он не улыбался, и опущенный уголок рта придавал ему угрюмый вид.
— Ты должна поверить мне, — сказал Томаров. — Я любил твоего отца. Я не стану преувеличивать или лгать тебе. Прошу тебя сделать так, как мы предлагаем.
— Для вашей же пользы, доктор Свердлова, — заговорил второй человек. Все было, как в прежние годы после войны. Томаров привел его в качестве свидетеля.
— Что значит для моей же пользы? Это меня совсем не трогает. — У нее был глубокий грудной голос, что как-то не вязалось с хрупкой и женственной фигуркой. Волосы и глаза были черными, от предков-монголов досталась легкая желтизна кожи. — Дело тут не в личном счастье. Дело в том, что вы сказали о моем муже. Именно поэтому я колеблюсь. — Она повернулась к Томарову. — Мне очень трудно согласиться с этим. Не могу поверить, что это могло с ним случиться.
— И я тоже не мог поверить поначалу. Совершенно не похоже на него, что он мог поддаться разлагающему влиянию. У него такой прекрасный послужной список. Лучший наш офицер во время событий в Венгрии. Никогда не проявлял нерешительности, никогда не сомневался. Но теперь после трех лет в Америке он изменился. Если бы он сейчас вернулся домой, ты бы, Елена, его не узнала. Ты бы не захотела жить с ним.
— Это я виновата, — сказала она. — Он хотел, чтобы я поехала в Америку. Я не могла оставить свою работу, не хотела жить среди капиталистов. Ему нужен был кто-то, чтобы поддерживать его.
— Если он не может оставаться верным своим идеалам, если нужно присутствие жены, чтобы он не изменил, доверять ему больше нельзя, — вмешался второй человек. Его звали Росковский, он проработал с Томаровым тридцать лет и был среди тех немногих зачинателей, которые выжили при нынешнем политическом режиме. И подобно всем таким людям старался перещеголять всех в завинчивании гаек.
— С ним все решено, Елена, — сказал Томаров. — Нужно отделываться от него, пока и тебя не заподозрили. Так обстоит дело, правду тебе говорю. Подавай на развод, пока его не отозвали.
— Еще чая? — И тот и другой отрицательно покачали головой. Томаров уговаривал ее из дружественной расположенности к семье, беспокоясь за ее будущее, а также потому, что ее отказ от мужа усилит создаваемое против него дело. Елена Свердлова была одним из самых известных в Москве педиатров. Ее знали как дочь человека, считавшегося при Сталине крупной фигурой. Какое-то время это обстоятельство работало против нее. Теперь же, с отказом от либерального курса и устранением с постов умеренных типа Подгорного, члены партии, подобные Елене Максимовне Свердловой, вновь обрели прежний престиж. Томаров всегда восхищался ею. Она была дочерью своего отца. Женщина, специализировавшаяся на лечении детей, но решившая не иметь своего ребенка, чтобы он не мешал ее работе. Женщины ее калибра всегда были вдохновительницами революции.
— Товарищи, — обратилась она, — дайте мне немного времени, чтобы обдумать то, что вы мне сказали. Если вы оставите меня сейчас, я к утру приму решение. Спасибо, что пришли.
Она попрощалась за руку с Росковским, поцеловала Томарова в щеку. Когда они ушли, она убрала самовар и чашки, взбила подушки с кресел и высыпала окурки из пепельницы. Она знала, как опасен табак для здоровья, и никогда не курила. Несмотря на все ее попытки убедить Свердлова бросить курить, он не пожелал расстаться с этой вредной привычкой. В последний раз, когда они виделись, он закурил сигарету в постели после того, как они занимались любовью. Она вспомнила об этом с раздражением. Он десять лет был ее мужем, но и в интимных отношениях ни за что не хотел вести себя таким образом, как хотелось ей. Вспоминая прошлое и удивляясь отчетливости этих воспоминаний, она видела, что Томаров, может быть, и прав. Молодым человеком Свердлов казался таким же преданным делу советского строя, как и она сама, и только после нескольких лет совместной жизни она стала подмечать в нем скрытый цинизм. Это огорчало ее, она спорила, упрекала, конечно, очень мягко; увещевала, как и должно быть между разумными людьми, когда возникают разногласия. А он в ответ только смеялся и тут же начинал стягивать с нее платье.
Его ум был устроен так, что всегда стремился проникнуть в суть всего; Федор утверждал, что это качество дает ему гигантское преимущество в работе. Елену тревожило то, как далеко он заходил, сомневаясь в вещах, которые следовало принимать на веру автоматически. Он сделал блестящую карьеру, был честолюбив и не слишком разборчив в средствах, но в его поступках не было и намека на чистую и абсолютно бескорыстную преданность, которой было подчинено все существование его жены. Она работала в такой области медицины, где женщина-врач подвергалась большим эмоциональным перегрузкам. Она работала с детьми. Больными, неизлечимыми, отсталыми детьми, отдавая им все свое умение и не позволяя ни личным чувствам, ни материнскому инстинкту влиять на свои действия. Она спасала жизни, и бывали случаи, сознательно подписывала смертный приговор. Иррациональность в поведении была ей незнакома, все разумные требования она принимала безоговорочно. Его желание иметь детей и взять ее с собой в Америку казалось ей неразумным, и она отказала. А теперь, по словам ее старого друга Томарова, он поддался западному влиянию. Человек, которого направляли в Венгрию для участия в подавлении восстания, теперь стал сторонником компромисса с Западом — он ссылался на Китай, чтобы обосновать идею сосуществования с капиталистическим миром. Томаров пояснил, что уже два года генерал Голицын наблюдал, как Федор работает в этом направлении, открыто подрывая моральное состояние в своем подразделении посольства и распространяя столь же пагубное влияние на русские политические круги. Только благодаря тому, что опаснейшие либеральные настроения в центре теперь пресечены, а их сторонники убраны со сцены, старый генерал взял на себя смелость сообщить об этом и разоблачить своего начальника.
Свердлов регулярно писал ей, она отвечала письмами, полными новостей о своей работе, расспросов о друзьях в посольстве и описаний событий в Москве. Она никогда не задавала вопросов об Америке, ей не хотелось слышать ничего хорошего об этой стране, а она знала, что, верный своей безответственности, он обязательно напишет что-нибудь в таком духе, только чтобы позлить ее. Его работа в Вашингтоне была вне обсуждений. Сначала Елена скучала по нему, ведь они любили друг друга. Во многих отношениях он был сильным человеком, и она восхищалась им. К тому же он был искусным любовником, и только много позже Елена поняла, какой внутренний протест вызывало в ней его умение подчинить ее себе, та власть, которую он приобретал благодаря сексу. Она чувствовала себя униженной. Брак — это социальное и сексуальное объединение двух людей, которое спокойно распадается, как только один или оба партнера перестают удовлетворяться им. Ее обижало и в то же время удивляло то, что он присвоил себе верховенство в этой сфере их отношений. В этом она видела угрозу своей независимости, она чувствовала это инстинктивно и противилась его власти. Никто на свете не заставит ее бросить работу в клинике или как-то ограничить ее заботой о детях, которых ей не хотелось иметь. Какое право имеет он требовать от свободного и равного партнера подчиниться неудобным для нее последствиям того, что с ней делают в постели! Она отпустила его в Вашингтон и через несколько месяцев, привыкнув к новому положению, обнаружила, что без него чувствует себя гораздо лучше. Но при всех этих обстоятельствах предложение Томарова о разводе шокировало ее. С ее мужем все решено. Она не сомневалась в серьезности такого предупреждения. Он попал в немилость, его серьезно подозревают. Его отзовут, а что будет потом — Елена знала слишком хорошо. Свердлова допросят и отдадут под суд.
Спокойно и рассудочно, не допуская, чтобы сантименты вмешивались в ход мыслей, она оценивала ситуацию. Он пошел против партии и народа. В противном случае он не вызвал бы подозрений. Елена не допускала, что могла быть ошибка. Государство всегда право. Если Федору больше не доверяют, значит, ему нельзя доверять. И она не обязана оказывать ему поддержку. Такой поступок означал бы, что она одобряет измену. Тогда и она попадет под подозрение, у нее могут отнять работу, она превратится в изгоя общества, если ее вообще не арестуют и не станут допрашивать вместе с мужем. Это не был страх; защищая свои идеалы, она пошла бы в тюрьму и на смерть. Свердлов перешел на сторону врага. Поэтому можно вполне открыто отмежеваться от него. На столе в гостиной стояла фотография. Та же самая, что и в доме Томарова. На ней они были сняты в день свадьбы. Елена взяла ее, вынула из рамки и разорвала. На следующее утро Григорий Томаров явился в кабинет генерал-майора Ивановского в штаб-квартире КГБ на площади Дзержинского. Дело Федора Свердлова шло своим ходом, и можно было предпринять следующий шаг. С семьей затруднений не будет: его жена подала заявление о немедленном разводе.
* * *
— Я знаю Ричарда Патерсона, — сказал Свердлов. Он закурил сигарету и вложил ей в губы. — Почему ты остановилась на нем? Мне это трудно понять!
— Я влюбилась в него. — Джуди откинулась на спинку кресла и затянулась. Она чувствовала себя усталой, но удивительно спокойной. Но она обманывала себя. Русский правильно уловил, что ей очень хочется швырнуть сигарету подальше и залиться слезами. Если она заплачет, это будет хорошим признаком. Слезы лечат — это говорят часто в утешение, и так же часто это далеко от истины. Но для нее слезы были бы благом. Он протянул руку и взял ее ладонь в свою.
— Расскажи мне, что произошло. Чем же он тебя так обидел, если ты даже обратила внимание на меня?
— Я встретила его месяцев восемь или девять назад. После смерти Пэта он был единственным мужчиной, с которым у меня было что-то серьезное. — Она очень коротко рассказала Свердлову, что была замужем, потеряла мужа, который погиб в автомобильной катастрофе. Это, по всей видимости, не интересовало его, и она не стала продолжать. — Мне хотелось отдаться работе и пережить его смерть. Я держала всех на расстоянии и чувствовала себя прекрасно. Потом кто-то из друзей пригласил меня с Нэнси Нильсон — это дочь моего босса — приехать на уик-энд в Вашингтон, и я встретила Ричарда Патерсона. Он позвонил мне в Нью-Йорке и пригласил на ленч.
— И сколько же ушло у него времени на то, чтобы уговорить тебя переспать с ним? — спросил Свердлов. — Он посылал цветы, говорил, что любит?
— Да. — Ответ Джуди прозвучал неуверенно. — Именно так. Ленчи, ужины, телефонные звонки. Наконец он сказал, что ведет с женой переговоры о разводе, и я позволила ему прийти ко мне на квартиру. Я ему верила, Федор. Жены не было здесь, все знали, что она отказалась поехать с ним.
— Тогда вы стали любовниками. Ну, и хорошим он был любовником, тебе нравилось?
— Об этом я не хочу говорить. — Она отняла руку. — Ты рассуждаешь об этом просто отвратительно. Будто я приобрела новую машину. Это было вовсе не так. Говорю тебе, я влюбилась в него.
— Понимаю, — произнес Свердлов. — Прости. Тогда вы расстались?
— Просто случайность, — сказала она. — Самая обыкновенная случайность. Я была в ресторане с приятелем, который знаком с ним, просто знаком, даже не очень близко. Этот мой знакомый и его жена ничего не знали о наших отношениях, и вот приятель говорит, что в Вашингтоне встретил его жену, которая приехала к нему несколько месяцев тому назад. А он мне ни слова не сказал. Но все закончилось, когда я узнала, что она беременна. — Свердлов молчал. Когда она заплакала, он не пошевелился, продолжая курить в темноте. Внизу море набегало на берег и, откатываясь назад, прихватывало с собой камни и песок. Ночь была ясная, чудная. — Я так гадко чувствовала себя, — сказала Джуди. — Он врал мне и врал, а я думала, что он настроен серьезно, что после его развода мы... хотя, в общем-то он никогда не говорил об этом прямо, но оставлял надежду! Ты можешь это понять?
— Еще бы, — ответил русский. — Значит, любя тебя, он помирился с женой и спал с ней в то же время, что и с тобой? И ты не можешь простить ему, что он тебя дурачил.
— Более того! — с негодованием промолвила Джуди. — Я ему верила! Ни за что не допустила бы этот роман, если бы знала, что жена приедет к нему. Если бы он сказал мне правду, я бы тут же все прекратила.
— Потому-то и не сказал, что знал, как ты поступишь.
Он был в прекрасном положении: очаровательная любовница в Нью-Йорке и жена в Вашингтоне. А тебя по-настоящему обижает именно то, что он занимался любовью с женой и подарил ей ребенка, да? Ведь именно от этого больно?
— Больно от всего, — сказала она. — Можешь понимать как хочешь. Пусть будет гадко, низко, если тебе это нравится, но я так это и вижу! Особенно себя! Мне так жалко эту женщину, она думает, что он с ней искренен. Она ждет его в Вашингтоне, беременная, а он два раза в неделю прилетает в Нью-Йорк и остается со мной! Я ведь хорошо разбираюсь в характерах, да?
— Нет, по-моему, совсем плохо, — заметил он. — Он человек честолюбивый. Очень правильный, очень интересующийся собственной персоной. Ты, наверное, скажешь, что он хорош собой, если тебе нравятся лица такого типа. А они тебе нравятся, чего там говорить. Мне лично кажется, что он скучный. — Свердлов вытянулся в кресле. Внизу, водя фонариком вокруг бунгало, брел, утопая в песке, ночной сторож. — Страшно скучный, — продолжал он. — Я бы больше подошел тебе. Я же умею тебя рассмешить, а много ли ты смеялась с ним?
— Нет, — ответила Джуди, — по-моему, не смеялась. Все было совсем не так. Все было слишком серьезно, слишком значительно. Я не из тех женщин, которые легко воспринимают такие вещи. Поэтому ты бы тоже не подошел. А теперь я хочу в свое бунгало.
— Сначала допей. — Рука Свердлова лежала на ее руке. — Легче заснешь. А то ляжешь в постель и начнешь плакать. Красный нос не украсит даже тебя — ну, вот видишь, и улыбнулась. Значит, может быть, это не так уж и серьезно, эта твоя великая любовь к полковнику.
— Ты хорошо его знаешь? — спросила она. — Он никогда не упоминал твоего имени.
— Естественно. — Свердлов в темноте криво улыбнулся. — Я знаком с ним в той мере, чтобы при встрече перекинуться парой ничего не значащих светских фраз. Но он избегает дружбы с нашими людьми. Боится за свою карьеру. Точно так же, как боится развестись с женой. Неужели ты не понимала, что это для него важнее всего?
— Нет, — ответила она. — Скорее всего не понимала.
— Потому что ты сентиментальна. Ты веришь в невиновных рабов и тамариндовые семена. Ты ничего не понимаешь в людях.
— Что еще? — Большим пальцем он массировал ей запястье, она слишком устала и слишком расстроилась, чтобы остановить его. — Что еще у меня не так?
— Я не сказал, что не так, — пояснил Свердлов. — Для женщины это очень даже мило. У меня есть дома жена. Она знает все и обо всем может судить. Она знает наверняка, что правильно и что неправильно. Она проводит черту — вот так. — Он показал, прочертив кончиком горящей сигареты в темноте. — На этой стороне Советский Союз и партия. Они правильные. По другую сторону капиталистический мир. Неправильный.
— Ты ни разу не сказал, что женат. — Как ни старалась Джуди, ее голос предательски задрожал. Она высвободила руку из-под его ласкающего пальца.
— Вот почему я тебе и говорю об этом, — объяснил он. — Чтобы ты потом не сказала: «Ты женат, но ты скрыл это от меня».
— Никакого «потом» не будет. — Джуди хотела встать.
Свердлов с места не сдвинулся, чтобы помешать ей.
— Возможно, не сейчас, — сказал он. — Через три дня мне нужно возвращаться. Сегодня мне хотелось бы немного поговорить о себе, если не возражаешь. Пожалуйста, не вставай.
— Три дня — а я думала, почти через неделю.
— Я приехал раньше тебя. — Он нагнулся и достал бутылку виски. Чуточку плеснул ей в стакан. — Для меня, не для тебя.
Джуди села:
— Ты знаешь, ночной сторож видел нас здесь. Наверное, он доложит.
— Несомненно. — Свердлов снова улыбнулся. — Я уверен, что за нами следили все время. Когда ты вернешься, тебе будут задавать вопросы насчет меня.
— Кто будет задавать вопросы? — с удивлением повернулась она. Его рука опять потянулась и дотронулась до ее ладони.
— Ваша разведка. ЦРУ. Что ты им скажешь?
— Попрошу не лезть не в свои дела. Отпусти мою руку. Я тебе не верю, Федор. Ты же сказал, что хочешь поговорить.
— Ты можешь мне верить, — сказал он. — Дай мне подержаться за твою руку. Я боюсь темноты.
— Ты не боишься ни черта ни дьявола, — сдалась Джуди.
— Это неправда. — Он говорил совершенно серьезно, от насмешки не осталось и следа. Он был человеком, у которого настроение менялось молниеносно. — Нет никого, кто бы не боялся чего-нибудь. Ты приехала сюда, спасаясь от любовного романа. Я приехал потому, что мне не от чего бежать. Ты можешь это понять?
— Нет. — Она покачала головой. — Что это значит?
— Я сделал хорошую карьеру, — ответил Свердлов. — Многообещающую. Моя жена — знаменитый специалист, она красивая молодая женщина. Я из великой страны и принадлежу к великому социалистическому движению, которое, придет день, будет воспринято всем миром.
— Упаси нас бог, — вставила она.
— Не спасет. Бог не существует. Не прерывай меня, я играю в капитализм и подсчитываю свои активы. У меня завидное здоровье, и я могу иметь девочек, когда только захочу. Кроме тебя. Но мне не нужны девочки, мне не хочется видеть жену, и у меня больше не осталось веры в мировую социалистическую революцию. Что мне делать?
Какое-то время она не знала, что ответить. Луна вышла из-за облаков, и они могли отчетливо видеть друг друга. Его лицо казалось жестким и напряженным, рот еще более перекосился. Ни с того ни с сего Джуди зазнобило. Она осознала, что в такую тропическую ночь причиной озноба мог быть только страх, физический страх.
— Что ты хочешь сказать мне? — прошептала она, словно ночной сторож все еще ходил поблизости.
— Не знаю, — сказал Свердлов. — Я спрашиваю тебя. Что мне теперь делать?
— Тебе нужен был отпуск. — Слова звучали беспомощно. — Возможно, ты переработал. Разве ты не чувствуешь себя по-другому сейчас?
— Да. — Он снова закурил, а ей забыл предложить сигарету. Джуди начинали нравиться его крепкие сигареты. — Да, я чувствую себя не таким скованным. Я чувствую, что мог бы остаться здесь навечно, не делая ничего другого, кроме того, чтобы проводить время с тобой. Мне не хочется возвращаться. Мне не хочется по приезде найти письмо жены, в котором она сообщает, как прекрасно, что правительство Чехословакии решило предать суду по обвинению в измене всех государственных служащих, и какую ошибку мы совершили, не расстреляв Дубчека в самом начале...
— Неужели она и в самом деле так думает? — с ужасом спросила Джуди.
— Так она думает, — ответил Свердлов. — Так думал и я, но по иным причинам. Теперь я не принимаю и эти причины. Я лишился даже честолюбия.
— А ты не можешь попросить, чтобы тебя вернули обратно в регулярную армию?
Он искоса посмотрел на нее:
— Это то, на что я меньше всего могу рассчитывать.
— Я не в силах помочь тебе, — сказала она. — Прости. Я не знаю, что тебе ответить. Наверное, тебе придется как-то смириться. Возможно, для этого не потребуется много времени. Я тебе говорю, ты переработал. Тебе нужен антракт. Останься здесь до моего отъезда. Ты можешь?
— Да. — Она почувствовала, как он успокаивается. Рука, которой он держал ее ладонь, ослабила хватку, шевельнулись пальцы, а большой снова принялся за свое чувственное упражнение. — Да, я могу остаться, если захочу! Мы можем уехать в один и тот же день... Думаю, мы могли бы еще раз отправиться в гавань, завтра, например. С удовольствием сплавал бы на какой-нибудь другой остров.
— Это займет несколько дней. Самый близкий — Гренада. Туда на самолете — один час лету.
— Два часа до Бразилии. Ты не хочешь поплавать перед сном?
— Нет, сегодня не хочется. — Джуди встала, и они направились к выходу. Он открыл дверь, и она вышла из бунгало.
— Какой же длинный вечер. И такой грустный для тебя, — сказала она.
— Он был хорошим для нас обоих. — Свердлов протянул руку. Когда она взяла ее, он положил другую руку ей на плечо. — Одно удивило меня. Почему ты не предложила, чтобы я перешел на вашу сторону? Разве я не нужен Западу?
— Возможно. — Джуди посмотрела на него. — Но это не для тебя. Я знаю.
— Я тоже, — сказал он. Он провел рукой по ее плечу, по шее под волосами. — Я думаю, что ты нейтральный человек. Тебе не надо новообращенцев.
— Нет. И я не хочу, чтобы обращали меня. Я верю в право выбора. Но ты не беспокойся. Я думаю, твое чувство разочарования пройдет, это же только настроение.
Он заговорил тихим голосом:
— Знаешь что? Ты забыла про полковника, правда?
— Спокойной ночи, — произнесла Джуди. Она шагнула к своей двери, до нее оставалось не больше пяти футов.
— Завтра пойдем и поищем твой тамаринд.
— Что ты скажешь, если мы найдем его?
— А что ты скажешь, если мы его не найдем?




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Шаг до страсти - Энтони Эвелин

Разделы:
ПрологГлава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9

Ваши комментарии
к роману Шаг до страсти - Энтони Эвелин



боже какая чушь!
Шаг до страсти - Энтони Эвелингодива
24.02.2014, 18.21





Как шпионский детектив - не очень. А как ЛР вообще не понравилось. Да и написано слишком сухо. "Алая нить" у Эвелин Энтони отличный роман, а этот сплошное разочарование.
Шаг до страсти - Энтони ЭвелинЛера
4.08.2015, 10.12








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100