Читать онлайн Орлы летают высоко, автора - Энтони Эвелин, Раздел - 21 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Орлы летают высоко - Энтони Эвелин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.65 (Голосов: 20)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Орлы летают высоко - Энтони Эвелин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Орлы летают высоко - Энтони Эвелин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Энтони Эвелин

Орлы летают высоко

Читать онлайн


Предыдущая страница

21

Меттерних не встречался с царем с последнего Конгресса в Э-ла-Шапель два года тому назад. Когда Конгресс вновь собрался в Троппау, он с трудом узнал его. Александр сутулился, как будто нес на своих плечах невидимый груз. Он почти облысел, а от его великолепной фигуры не осталось и следа. Меттерниха особенно поразило отсутствующее выражение его глаз, так как Александр, казалось, почти не слушает того, что ему говорят. Во время одной из бесед австрийцу показалось, что губы императора двигались, как будто он читал молитву, но он посчитал это обманом зрения/ Изменения, происшедшие с Александром, касались не только его внешнего облика, как очень быстро понял Меттерних, и в этом его проницательный ум увидел большие открывающиеся перед ним возможности.
Его противник по венским переговорам был больным человеком, то нетерпимым, то впадающим в сон; он стал сильно, даже болезненно, подозрительным. От его былых побед не осталось и следа, и он как-то удивительно быстро удалялся от окружающего его мира. Чем больше слушал Меттерних Александра, тем более убеждался, что его глаза не обманули его, когда ему почудилось, что за столом переговоров царь был погружен в молитву, потому что было ясно, что веселый, блестящий идол венских салонов стал жертвой религиозной мании.
«Это результат влияния таких обманщиков, как мадам фон Крюденер, монахов и мистиков, которыми он себя окружил, – с презрением подумал граф. – Это они превратили царя в чудака и тирана, потому что рядом с ним больше нет его мегеры-сестры, чей здравый смысл мог бы защитить его».
Меттерних внимательно наблюдал за царем и через несколько дней пригласил его к себе на обед. Он будет очень благодарен, бормотал он, если тот приедет поговорить с ним.
И хотя Александр все еще продолжал ненавидеть австрийца, он согласился, напомнив себе, что прощать было так по-христиански. Кроме того, он теперь вообще во многом соглашался с политикой Меттерниха.
Обед был превосходен, и хозяин использовал все свое остроумие и красноречие, чтобы доставить гостю удовольствие. Постепенно Александр оттаивал. Он смеялся над слегка злобными комментариями Меттерниха по поводу других посланников и соглашался со всеми любезностями и льстивыми речами, не замечая, как старался австриец завоевать его симпатию. Когда они вышли из столовой, им подали коньяк, после чего лакей вышел из комнаты. Как только они остались одни, Меттерних стал обсуждать проблемы, которые затрагивались на Конгрессе.
– Ужасно сознавать, что этот революционный дух получил такое широкое распространение, – заметил он. – После всех бедствий наполеоновских войн, после всех наших стараний сохранить мир – особенно ваших, ваше величество, – можно было ожидать, что народ будет радоваться сильному правлению. Иногда мне кажется, что монархическая система никогда еще не находилась в такой сильной опасности!
Он искоса бросил взгляд на Александра; до него доходили слухи о мятежах в военных поселениях и о недовольстве даже в среде дворян. Не надо было Александру позволять своим офицерам так свободно вращаться в европейском обществе во время наполеоновских войн, это привело к тому, что у них появилась опасная тяга к свободе выражения собственного мнения.
– Почему испанский король пошел на уступки? – сердито задал вопрос царь. – Почему он даровал им конституцию и этим самым способствовал тому, что все другие недовольные также выступили со своими требованиями? Конечно, он ведь еще один проклятый Бурбон, а никто из них просто не способен править!
– Король неаполитанский также даровал своему народу конституцию, – заметил Меттерних. – И если бы я не был действительно обеспокоен сложившейся ситуацией, я бы не предложил столь скорого созыва Конгресса после Э-ла-Шапеля. Повсюду действуют тайные общества, ваше величество. Мы вынуждены были реставрировать Бурбонов; в противном случае любой авантюрист мог последовать примеру Бонапарта и провозгласить себя королем.
Он наклонился вперед.
– Мы вновь посадили их на трон. И если мы не окажем им поддержку в борьбе против якобинства, революция захлестнет Европу – она сметет с трона не только испанского и неаполитанского монархов!
Александр отлично понял смысл его слов. Якобинство, атеизм, бунт – все революции начинались подобным образом, а заканчивались уничтожением монархии. Все это было результатом свободомыслия, этого невежественного преклонения перед свободой, которым и сам он грешил в молодости, правда, только теоретически, а не на практике. Господи, какая же это глупость, какой дурной пример! Это еще одна ошибка, которую ему следует искупить… Свобода – это зло, в ярости подумал он и сильно удивил Меттерниха, когда произнес эти слова вслух.
– Даже в России я замечаю эти ужасные тенденции, – признался он. – Но я делаю все, что в моей власти, чтобы пресекать их, а буду делать еще больше! Господь Бог делает монарха ответственным за защиту своего народа. Я всегда старался оправдать это доверие.
Долг любого монарха уничтожать это нравственное уродство!
– Вы же предложили миру свое решение, ваше величество, – с готовностью поддержал его Меттерних, – это Священный Союз! Вы заявили, что все народы будут выступать гарантами прав друг друга и защищать их в случае необходимости. Я полагаю, что у нас есть такое право защитить народы Испании и Неаполя от этой революционной накипи. Если придется, мы поддержим помазанников Божьих с помощью силы!
Теперь австриец ждал ответной реакции. Это и было целью его приглашения, всех его попыток добиться расположения Александра. Он хотел, чтобы царь санкционировал вторжение в любую страну, которая посмеет принять конституцию.
Человек, кто защитил французский народ от ярости других завоевателей, кто вступался за политических заключенных во времена террора Бурбонов после 1815 года, сейчас повернулся к вдохновителю реакции и горячо заговорил:
– Конечно, граф. Поддержка христианских монархов – это первоочередная цель Священного Союза!
Защита религии и поддержка власти Богом помазанных монархов – прямая обязанность любой христианской нации. Вы можете рассчитывать на русские войска – в том количестве, в каком вам будет необходимо.
Меттерних склонил голову в знак признательности и улыбнулся. Как же это в конце концов оказалось просто… Пруссия и Франция последуют за царем, а поскольку политику Австрии определяет он сам, то сомневаться остается только в отношении Англии.
– Для Неаполя не потребуется русских войск, ваше величество; мы сами с этим справимся. Но правильно ли я понял, что саму идею вы поддерживаете?
– Всем сердцем, – ответил Александр.
– Мы могли бы как-то по-особому назвать эту резолюцию… Протокол Троппау, может быть, так?
После Троппау в работе Конгресса наступил перерыв, участники разъехались, чтобы встретиться вновь в Лайбахе. Австрийские войска захватили Неаполь и Пьемонт, где возник аналогичный кризис. Их конституционные правительства были упразднены, и вся власть вновь передана королям. Реформаторов арестовывали и казнили сотнями. Таким образом, в течение шести лет с момента установления, план Александра правления по-христиански в Европе превратился в орудие всеобщего порабощения.
Единственной страной, которая отказалась участвовать в установлении самодержавия, равно как и от самой идеи связать себя подобными обязательствами, стала Англия. В то же время Англия была слишком могущественной страной, чтобы ее можно было принудить.
К тому времени Александр уже вернулся в Россию, где бедствия и беспорядки несчастной Европы волновали его все меньше и меньше. Дела его собственной страны заняли его до такой степени, что он соглашался с предложениями Меттерниха по поддержанию мира, почти не читая их, как бы позорны они не были. Пусть Меттерних разбирается с европейскими проблемами. Перед ним же стоял опасный и даже кровавый вопрос о том, кто унаследует трон России.
Выбор свой он сделал еще в 1819 году, а сейчас начал подводить под него законную основу. Его преемником должен был стать его младший брат Николай. Николай упрям и глуп, но на него можно положиться, и женат он на германской принцессе, которая являлась образцом женского послушания. Иногда Александр посмеивался при мысли о буржуазной респектабельности этих двух людей, которым достанется трон их буйных, кровавых предков.
Каким же скучным будет этот Двор после пышности и катастроф его собственного правления! Он говорил Николаю о своих намерениях, и его не обманула униженная поза, которую приняли на себя Великий князь и княгиня. Чем больше они старались убедить его в том, что недостойны этой чести, тем более он становился уверен в их восторженном к этому отношении.
– Но ведь Константин, – заявил Николай, – Константин является правомочным наследником.
И негибкий ум Николая стал изыскивать возможность преодолеть препятствие такого необычного порядка престолонаследия.
По пути в Троппау Александр увиделся со своим старшим братом и заметил, как страшно искривилось выражение его отталкивающего лица, когда он упомянул о порядке престолонаследия.
Нет, нет! Константин буквально взмолился. Он совсем не хочет становиться царем, у него и мысли нет о том, чтобы быть преемником своего славного брата. Николай – единственный, кто…
Александр разубедил его, прекрасно осознавая, что в основе этого нежелания лежат воспоминания об ужасной смерти Павла.
Рыдая от облегчения, Великий князь возобновил свои жестокости и дебоши, а царь продолжил свой путь на Конгресс. Позднее Александр смог сообщить Николаю, что все улажено; Константин просто счастлив, избежав страшной судьбы царей России. Затем он подумал, насколько другой могла бы быть обстановка, останься жива Екатерина Павловна! Тогда все принадлежало бы ей. Он мог бы преподнести ей корону, Как дар, который она так сильно жаждала, и оставить Россию в руках достойного преемника. И каким же было бы ее правление!
Но она умерла, и это мечта оставалась мечтой. Это должен быть Николай, как только все дела будут приведены в порядок, а его любимая дочь Софи удачно выдана замуж.
Духовным наставником Александра в то время был знаменитый провидец и аскет, монах Фотий, глава Юрьева монастыря в Новгороде. Фотий был фанатиком с дикими глазами, истощенный, склонный к галлюцинациям в результате поста и самоограничений. Смесь шарлатанства и безумия сквозила в его поведении, когда он делал предсказания и беседовал с Господом в своей келье.
Фотия представил царю Аракчеев, и уже во время их первой встречи эта удивительная личность, его язвящие обличения царя как идолопоклонника и грешника бросили Александра к нему в ноги. С этого момента продвижение Фотия было предрешено; возросла и власть Аракчеева благодаря его протеже. Какие бы трудности ни испытывал Александр, он посылал за Фотием или сам отправлялся в монастырь в Новгород. Там он часами стоял на коленях без еды и питья, поглощенный страстной молитвой, а Фотий уверял его, что дочь его Софья излечится, от своей долгой болезни.
В первые месяцы 1824 года царь часто сидел в ее комнате, держа дочь за руку и стараясь убедить себя, что ей уже лучше. Активная, жизнерадостная девочка, какой она была всего год тому назад, теперь целыми днями лежала на диване у окна своей комнаты, кашляя в платок. Александр видел, как покраснели ее щеки, и сердце его переполнилось надеждой.
– Тебе лучше, моя дорогая, не так ли? – нетерпеливо повторял он. Она глядела на него и жала ему руку.
– Гораздо лучше, мне всегда лучше, когда я вижу вас, папа. Мне хочется спросить вас кое о чем, – отозвалась она однажды.
– О чем угодно, Софи, о чем угодно! – пообещал он.
– Как вы думаете, смогу ли я вскоре выехать на прогулку? Я уже так давно не выезжала, а теперь весна, и совсем тепло. Вы попросите за меня, маман? Она так беспокоится и суетится, но я уверена, что если вы попросите, то она послушает!
– Я обязательно попрошу, – отозвался он. – И на свою первую прогулку ты поедешь вместе со мной! После смотра гвардейской артиллерии мы отправимся в Царское Село, как тебе нравится такой план?
– О, мне бы так хотелось! Это самое прекрасное место в мире! Обязательно так и сделаем, папа. Обещайте мне, что мы поедем в Царское Село, как только я поправлюсь. Мы бы даже могли остаться там на некоторое время…
– Насколько ты захочешь. Это ведь и твой дом, мое дорогое дитя. Все эти дворцы – твой дом. Ты принадлежишь к Романовым, Софи, никогда не забывай об этом.
– А я и не забываю, – мило ответила она, – но это на самом деле важно для меня только потому, что это означает, что я принадлежу вам. Иногда я чувствую себя эгоисткой, потому что мне нравится, что вы не любите так сильно, как меня, ни Эммануила, ни Зинаиду.
Он только пожал плечами при упоминании двух других детей, которых родила от него Мария.
– Я их тоже люблю, но ты моя любимица.
Она снова улыбнулась ему, и он подумал, что она хорошенькая и что в ней заметна кровь Романовых. Она чувствовалась в посадке головы и в живости взгляда. У нее был веселый темперамент самой Великой Екатерины, а до того, как на нее оказала свое разрушительное действие болезнь, своей прекрасной фигурой она напоминала Марию Нарышкину. Он заметил, что волосы, курчавившиеся вокруг головки девочки, были влажны от пота, и он вытер ей лоб своим платком. Она должна поправиться, просто должна! Ее именем он раздавал милостыню, за ее здравие заказывал службы в монастырях по всей России. Сам Фотий обращался к Богу…
Все, что было в нем хорошего, Александр теперь видел в чистоте и мягкости этой восемнадцатилетней девушки. Она являлась единственным его оправданием за годы любовной связи с Марией, за грех и страсть этого долгого, несчастного романа. С Марией он грешил больше, чем с какой бы то ни было другой женщиной, чем с хорошо воспитанными блудницами из высшего венского общества, ведь именно с ней он испытывал самую всеохватывающую и долгую страсть. Софи явилась плодом этой былой страсти, еще до того, как равнодушие и непонимание отравили их взаимоотношения. Если бы Господь забрал у него Софи, то это могло бы означать только одно, что он до сих пор не прощен…
Александр замыслил для нее блестящий брак, полукоролевский брак с поклонником, достойным и законной дочери царя. Она превратилась в совершенную и милую девушку. Таким образом, что бы ни случилось в России или вне ее, он всегда мог бы избежать уродств и разочарований, отправившись к дочери и представив на несколько часов, что он вовсе и не царь. Часто он сидел с закрытыми глазами, слушая игру Софи на фортепиано, а Мария шила что-то с другой стороны стола, и его мысли вновь и вновь обращались к тому времени, когда Николай станет его преемником. Сможет ли он с честью носить мантию старшего брата? Что ж, печально признавался себе Александр, отсутствие воображения никогда не позволит Николаю допустить таких ошибок, какие делал он сам. России при нем будет спокойно; он прирожденный деспот, и ему этому никогда не надо будет учиться… Когда Николай станет царем… Но это, конечно, будет только после замужества Софи…
А Софи уже не ждало никакое замужество.
– Дорогой папочка, не плачьте, пожалуйста! – Она смотрела на него, и хрупкая ручонка тянулась к нему. – Мне на самом деле лучше. И мы поедем с вами в Царское Село, как вы и обещали. Вы не должны плакать из-за меня, – умоляла она, и он ужаснулся, глядя на ее раскрасневшееся горестное личико, на котором выделялись огромные глаза.
– Я так счастлива, папа. Даже если я не поправлюсь, вы не должны плакать…
Ее слова были прерваны сильным приступом кашля, а он держал ее в своих объятиях, чувствуя страх и свою беспомощность, пока приступ не прекратился. Потом он подбежал к двери, распахнул ее и крикнул Марию. Софи Нарышкина медленно открыла глаза и глубоко вздохнула. Она повернула голову и посмотрела в окно.
Стоял май, и за окнами цвели деревья. Наверное, за окном на весеннем солнышке тепло, а еще теплее в Царском Селе, куда ее мать так часто брала ее с собой, чтобы встретиться с отцом. Это действительно прекрасное место, там так просторно, столько там всяких милых вещей. Непривычно было думать, что все цари и царицы, которые построили, украсили и перестраивали его, были ее предками, а сам император был ее отцом. Когда она вспомнила о нем, то улыбнулась и закусила губу, которая внезапно задрожала. Она одна из Романовых, а они все такие смелые… Но ей все же так хочется поехать в Царское Село…
– Александр.
Он медленно поднял голову и увидел жену, стоявшую в дверях его кабинета; минуту она колебалась, а потом подошла к нему.
– Пожалуйста, не сердитесь на меня за то, что я пришла. Я просто хотела сказать вам, что я искренно сожалею по поводу Софи.
Он постарался ответить обычным тоном. За все годы их формального замужества он никогда не показывал своих чувств по отношению к этой женщине, к этому незнакомому ему человеку, который пришел к нему в один из самых несчастных моментов его жизни.
– Спасибо, Елизавета. С вашей стороны было так любезно прийти ко мне.
Она покачала головой.
– Я боялась, что вы не захотите меня видеть, но я слышала, как вы переживаете… – Она содрогнулась и быстро проговорила. – Здесь так холодно! Позвольте мне позвонить и приказать, чтобы здесь затопили. Вы заболеете, если сидеть в таком холоде.
– Я хотел побыть один, – признался он. – Когда я увидел ее, я не поверил, что она мертва; она выглядела спящей. Я не могу перестать думать о ней. Это Бог посылает мне наказание, Елизавета!
Он спрятал лицо в ладони и разрыдался.
В следующее мгновение, забыв о своих страхах, жена его была уже на коленях около него. С нежностью она положила свою руку на его.
– Она была очень больна, – прошептала она. – Ничто уже не могло спасти ее; и не забывайте, что теперь она уже на Небесах.
– То же самое говорит мне и Фотий, – пробормотал он.
– Никто не должен видеть вас в таком виде. Я знаю, вы были очень стойким, когда они сообщили вам об этом, что вы провели смотр гвардейцев, ничем не выдавая себя… Вы и сейчас должны оставаться стойким…
Уже через несколько минут ярко запылал огонь, по приказу императрицы им принесли коньяк. Впервые за всю свою замужнюю жизнь Елизавета была хозяйкой положения. Когда они вновь остались вдвоем, она заставила мужа отпить коньяку и выпила немного сама. Александр откинулся на кресле и, не говоря ни слова, взял ее руку в свои. Она тихо сидела рядом с ним, оглядывая комнату, куда она если и заходила в последние годы, то всего на несколько минут.
Теперь, когда зажгли свечи, комната стала вполне уютной. Все здесь, начиная с громоздкого письменного стола, было массивным – мебель, задернутые на высоких окнах темно-красные шторы, украшения, массивные серебряные канделябры, стоявшие на столе, и изображение Екатерины Великой во весь рост на одной из стен. Многие самые важные минуты его жизни прошли в этой комнате, и именно здесь он искал прибежища после смерти дочери.
– Вы так добры ко мне, – внезапно заговорил он. – Немногие женщины смогли бы разделить боль за моего ребенка, который не был их ребенком.
– Она была прекрасной девушкой, – ответила ему Елизавета, – и вы любили ее. Никто лучше меня не поймет, как вы страдаете. Я ведь тоже потеряла дочь…
Сначала он силился вспомнить, а потом понял, что она имеет в виду ребенка от ее любовника Охотникова, дочь, которая родилась слишком рано и так быстро умерла вследствие шока, вызванного убийством корнета. Однажды его жена пришла к нему с просьбой защитить ее от Константина, а он отослал ее прочь…
Как же ужасно она, должно быть, страдала все годы своего замужества! Разлученная с ним еще до того, как у них появился шанс сблизиться, потянувшаяся к графине Головиной, а потом к Адаму, Елизавета на протяжении тридцати лет расплачивалась за его юношескую неопытность и отвращение к самому себе после той первой ночи, которую он провел с бабушкиной сводней. Да простит его Господь! Но разве возможно, чтобы Он простил? Грехи его были бесчисленными, вину его невозможно было искупить…
Он должен был жить со своей женой в целомудрии и строгости – с его хорошей, доброй женой, чьи прегрешения были ничтожны по сравнению с его собственными. Сейчас он думал о Марии с отвращением, с тем подсознательным отвращением, которое появилось в нем в тот самый момент, когда не стало Софи. Если бы не Мария и не то удовлетворение, которое она давала ему, он, возможно, вел бы себя по отношению к Елизавете не так позорно.
– Жизнь обошлась сурово с нами обоими, – произнесла императрица. К ее удивлению, он поднес ее руку к губам и поцеловал ее.
– А вы помните, как мы с вами были молодоженами, Елизавета?
Она покраснела, услышав вопрос. Она не могла этого забыть всю свою жизнь.
– Помню, Александр.
– Мы с вами могли бы быть счастливы, – медленно проговорил он. – Вы никогда не задумывались, что же нам помешало?
– В течение многих лет я думала об этом, – ответила она, и голос ее дрогнул.
– В основном это моя вина. Я был эгоистом, а вы – слишком молодой. Мы были глупы, Елизавета, и рядом не было никого, кто наставил бы нас на путь истинный. Но теперь все изменилось.
Пока он говорил, она не произнесла ни слова, а сердце ее бешено стучало, как это часто происходило с ней в последнее время, когда она бывала возбуждена или обеспокоена чем-либо. Он был сильно расстроен, он тосковал, быстро убеждала она себя, и только глупец может искать в его словах какой-то иной смысл.
– Мы уже не молоды, – продолжал говорить он. – Мы оба делали ошибки, обижали друг друга…
Адам. В ее мозгу проносились мысли, мысли об Адаме и ее отчаянной любви к нему, об их кратком воссоединении в Вене после долгих лет разлуки; о юном Охотникове, нежном любовнике, убитом из-за ее чувства к нему; обо всех унижениях и одиночестве ее жизни. Она также думала и о своем отражении в зеркале, в котором она выглядела старой и преждевременно увядшей.
– Елизавета, простите ли вы меня за то, что я сделал вас несчастной?
– Мне… мне нечего прощать вам, – проговорила она, заикаясь, – это вы…
Румянец заливал ее лицо и шею. Крошечная иголка вонзилась в ее сердце. «Это боль радости, – как в тумане подумала она, – боль счастья и зарождающейся надежды».
– Значит, мы прощаем друг друга! – горячо вскрикнул он. – Прошлого больше не существует. Ели завета Алексеевна, согласны ли вы вернуться ко мне?
Какое-то мгновение она сидела, не двигаясь и не отвечая, чувствуя, как оковы, ставшие уже частью ее самой, внезапно пали. И вот она была от них освобождена, и в ней поднялась вся сила ее любви к нему, любви, которая никогда не умирала.
Она стояла на коленях у его ног, прижимая к губам его руку, а он улыбался ей.
– Вы согласны? Вы так нужны мне.
– О, Александр! Я так молилась, чтобы однажды вы попросили меня об этом! Я всегда любила вас, всегда… и теперь я сделаю вас счастливым.
– Моя дорогая жена, – прошептал он и впервые за более, чем двадцать лет их совместной жизни поцеловал ее в губы.
Дремавшая в Елизавете страсть пробудилась при первом прикосновении Александра. Пробудилась с горячностью той девушки, чья неопытность и чувственность когда-то оттолкнули его. Она была его женой, и теперь они примирились, но в мужчине, который держал ее в своих объятиях и пошел вместе с ней в ее спальную, страсть давно уже умерла. Это был больной, уставший человек. Он просто заснул, положив ей голову на грудь.
И в темноте своей комнаты она покорилась этому молчаливому соглашению, и ее разочарование уступило место благодарности за то, что их отчуждению пришел конец. И хотя между ними не было никаких сексуальных отношений, она шла на все, чтобы сделать его счастливым, и он казался действительно счастливым, впервые за последние десять лет. Вместе они проводили спокойные вечера, когда императрица что-то шила, а одна из ее придворных дам читала им вслух. Она часто поднимала глаза, чтобы обменяться понимающим взглядом с мужем, в то время как Двор с удивлением обсуждал сложившуюся ситуацию и посмеивался у них за спиной.
Герой 1812 года, легендарный сластолюбец, кто так верно следовал по стопам своей бабки, практически настраивался теперь на скучную домашнюю жизнь со своей собственной супругой! Это было почти неприлично, заявили острословы, но продолжалось это до тех пор, пока не выяснилось, что их отношения были платоническими.
Придворный врач сэр Джеймс Вили объявил, что сердце императрицы слишком ослабло.
В первые месяцы 1825 года Елизавета серьезно заболела. Она часто теряла сознание и жаловалась на ужасную боль в груди; боль в том самом месте, подумала она однажды ночью, где в юности она чувствовала боль при мысли об Александре.
Муж ее подолгу бодрствовал у ее кровати, поглаживая ее холодную руку; один его вид придавал ей силы.
– Вы мне очень нужны, – не переставая, убеждал он ее, и она продолжала бороться со смертью скорее ради него, чем ради себя.
К лету она выехала на выздоровление в Царское Село, и, когда Александр вернулся из одной из своих инспекционных поездок по стране, у него произошло совещание с врачом сэром Джеймсом Вили.
– Ей гораздо лучше, ваше величество, – высказался сэр Джеймс. – Должен признаться, что я не ожидал, что она сможет поправиться. Но у нее очень сильная воля, и, как я полагаю, на самом деле ей помогла выжить привязанность к вам.
– Что бы вы могли порекомендовать для полного ее выздоровления, сэр Джеймс? – спросил император.
Вили заколебался. Он слыл очень проницательным человеком и служил императорской семье уже в течение многих лет и он нисколько не сомневался, кто и о ком на самом деле заботится.
– Бедняжка, – часто шептал он, глядя, как императрицу сотрясали один за другим сердечные приступы; и сейчас он вновь повторил про себя эти слова, пока раздумывал, как ему ответить Александру. «Бедняжка, – думал Вили, – если он будет знать правду, то, возможно, внимательнее отнесется к ней». Охватившая его жалость заставляла его говорить обрывисто и резко.
– Полного выздоровления не будет, – вынес свой приговор Вили, – простите меня за то, что я говорю прямо, ваше величество, но императрица не сможет прожить долго. Если мы все будем о ней заботиться, то жизнь ее продлится еще немного, но это все, на что мы можем рассчитывать. Самым первым требованием будет смена климата зимой. Ей нужно поехать куда-нибудь, где теплый и мягкий климат. Если же она проведет еще одну зиму в Санкт-Петербурге, то я не возьму на себя, смелость отвечать за ее здоровье.
Александр отошел подальше от врача и стоял теперь, глядя в окно.
– Я так и подумал, что вы предложите перемену климата, сэр Джеймс. Конечно же, я вывезу императрицу этой зимой из столицы. К сентябрю мы будем уже на пути в Таганрог.
– Таганрог?! – Слово сорвалось с губ Вили, как ругательство. Но, Господи, Боже мой, ваше величество, Таганрог же находится на Азовском море – зимой там отвратительный климат! Да ведь достаточно будет тамошнего ветра, чтобы убить…
– Таганрог подойдет нам больше всего, – резко перебил его Александр, после чего Вили перестал протестовать.
– Мы выезжаем в Таганрог в сентябре, – продолжал царь. – Я уже сообщил об этом императрице, и она с нетерпением ждет этого момента. Вы можете идти, сэр Джеймс.
Еще до рассвета тринадцатого сентября запряженный тремя лошадьми экипаж остановился у шлагбаума перед въездом в Санкт-Петербург. Верх экипажа был опущен, и высокий человек, одетый в простой военный мундир и шинель, поднялся и осмотрелся.
Ночь была тиха. Темные воды Невы набегали на каменные парапеты, и несколько огоньков, мерцавших в домах вдоль берега, отражались в темной воде. Вдоль городских стен вышагивали часовые. Острый шпиль Петропавловской крепости вырисовывался на фоне неба, там, где бледный рассвет указывал, что ночь проходит.
Петербург, величественное здание Адмиралтейства, роскошный Невский проспект с прекрасными особняками, деревья и парки, возвышающиеся церкви и ослепительный фасад Зимнего дворца, вздымающийся подобно скале на берегу великой реки. Петербург, памятник безумному царю-эпилептику, который построил его на месте топей и болот, на костях тысяч крепостных. Александр Павлович, царь и потомок Петра Великого, постоял еще несколько минут, оглядывая город – место стольких его триумфов, – город, сохранявший свою красоту, нетронутый войной, которая разрушила Москву. Санкт-Петербург, несокрушимый и незанятый врагом, памятник его победе и поражению французов.
Он молился за свою северную столицу, просил Бога защитить ее и ее народ, потому что Богу было известно, что сам он ее больше уже никогда не увидит. В монастыре святого Александра Невского он только что присутствовал на собственном реквиеме и слышал, как монахи пели торжественные песнопения, восхваляя его славное правление. Простой экипаж ждал его снаружи, а он один стоял на коленях в огромной церкви, и все двери были заперты. Он принимал участие в службе за упокой собственной души и с жаром предлагал свою прошлую жизнь, со всеми ее несовершенствами, Всемогущему Господу.
Время правления Александра I подходило к концу. Об этом знал совершенно точно только он один, хотя монастырское братство также подозревало это, выполняя все его приказания.
Рассвет уже поднимался над Санкт-Петербургом, когда экипаж повернул на дорогу, ведущую к югу, на Таганрог.
Во время своего пребывания в Таганроге Александр решил совершить поездку по Крыму. Вскоре после прибытия на место он обсудил свой план с Елизаветой и объяснил, что ей будет слишком трудно сопровождать его. Стараясь скрыть свое разочарование, императрица согласилась, потому что, несмотря на то, что ей была ненавистна сама мысль о разлуке с ним, она понимала, что для нее подобная поездка невозможна. Даже короткая прогулка по саду рядом с домом совершенно изматывала ее.
– Постарайтесь вернуться побыстрее, Александр. Вы даже представить не можете себе, как я буду скучать без вас.
Александр склонился над Елизаветой Алексеевной и поцеловал ее.
– Я постараюсь вернуться пораньше, моя дорогая. Как вы себя чувствуете?
– Гораздо лучше, – улыбнулась она ему.
Он сел рядом с ней, и она просунула свою руку в его. Это действительно было правдой; она чувствовала себя почти хорошо, пока он был рядом с ней, и она старалась продлить этот платонический медовый месяц, который казался ей счастливее, чем какие бы то ни было другие известные ей отношения. Она так часто хотела сказать ему, что любит его, действительно любит, но какой-то инстинкт подсказывал ей не делать этого. Он был для нее незнакомцем, ее муж; и если что-то вызвало бы его беспокойство в результате их бесед, то она не смогла бы этого перенести.
– Чем вы сегодня занимались?
– Ходил по городу, – ответил он. – Знаете, Елизавета, это прекрасное чувство, просто бродить по улицам, как самый обычный человек. Никто меня не узнал, – добавил он странным тоном, – никто. Я мог бы жить здесь или еще где-нибудь вдали от Москвы или Санкт-Петербурга, и никто никогда не узнал бы, кто я такой.
– Это было бы невозможно, – отозвалась императрица. – Те, кто занимает положение, подобное нашему, часто завидуют своим подданным в их частной жизни, но мы не можем поменяться местами. Я не могла бы забыть о своем происхождении и жить в каком-то несчастном маленьком городишке, чтобы рядом не было никого из моего круга, с кем можно было бы поговорить, да и вы не смогли бы.
Он смотрел поверх ее головы.
– Думаю, что нет, – согласился он. – Как вы сказали, моя дорогая, это было бы невозможно. Это просто мечта, и все. Мечта монарха…
– Если бы это произошло, то походило бы больше на кошмар, – возразила Елизавета. – Скажите, вы очень хотите ехать в Крым?
– Да, очень, – оживился он. – Действительно, очень хочу. Думаю, что больше у меня уже не будет случая совершить такую поездку.
Царь выехал из Таганрога первого ноября и объехал почти весь Крым, осмотрел свой флот в Севастополе, посетил много деревень и городов, проверяя больницы, церкви, арсеналы. Казалось, что меланхолия последних лет оставила его. Держался он прямо, к нему вернулось его былое очарование, он напоминал прежнего известного всем роскошного «властелина вальсов и войн», как назвал его Байрон. Эта строка цитировалась по всей России, а остальная часть стихотворения, где были горькие нападки на Александра как на поработителя свободы, упреки в деспотизме Священного Союза, вообще не печаталась.
У него для каждого находилось доброе слово; даже самых напыщенных официальных лиц он принимал милостиво. Ничто не ускользало от его внимания, ни одна церемония не казалась ему слишком затянутой, ни одно путешествие слишком долгим. Он, казалось, принял решение выполнить свой долг до конца. Глядя на свой флот со слезами гордости на глазах, он попрощался с ним отдельно, как он это сделал со своим любимым Санкт-Петербургом. Вскоре ему предстояло со всем этим расстаться и оставить после себя традиционную посмертную славу.
Но уже задолго до конца путешествия сэр Джеймс Вили, который сопровождал его в поездке, начал настаивать, чтобы программа ее не была столь напряженной. Царь выглядел очень утомленным, и несколько раз после торжественных обедов ему становилось плохо. Только несгибаемая сила воли заставляла его вставать с постели, одеваться в блестящий мундир и начинать новый день.
Александр, однако, не последовал совету сэра Вили; ему и раньше бывало не по себе, особенно во времена кризиса. Теперь же он прощался со своим народом, это было его последнее публичное выступление на подмостках мировой истории.
Его великий противник был уже мертв, и вместе с плакальщиками на острове Святой Елены стали появляться и легенды вокруг его имени. Подошло время и для победоносного царя Александра последовать за ним в бессмертие. В последнюю ночь своего путешествия Александр долго не мог заснуть; он необычайно устал, и хотя он почти ничего не ел, желудок не давал ему покоя. Где-то в боку засела, как иголка, боль и не давала ему заснуть.
Он старался забыться, думая о тех разумных распоряжениях, которые он отдал для того, чтобы претворить в жизнь свой долгосрочный план. Это недомогание на самом деле было весьма своевременным.
Он всегда считал отречение от престола невозможным; Николай никогда не будет чувствовать себя на престоле спокойным, если будет известно, что он до сих пор жив. Будут заговоры и прямая опасность для него самого, как точки преткновения для оппозиции. Несерьезной ему казалась и жизнь за границей, поскольку там он не смог бы избежать общественного интереса к той жизни, полной смирения и раскаяния, которую он дал обет вести.
Все должны думать, что он умер. Эта идея уже долгое время не покидала его. Будучи совершенно уверенным в своем актерском даре, он готов был симулировать, болезнь, когда придет время. По-видимому, сэр Вили все еще удивлялся, почему он так настаивал на том, чтобы остановиться с больной императрицей именно в Таганроге. Что ж, когда они. вернутся, то он поймет, поскольку и сэру Джеймсу, и императрице предстояло сыграть существенную роль в успешном осуществлении плана Александра.
Таганрог был портом, и именно в этом и заключалась причина, а личная яхта бывшего английского посланника в России графа Кэткарта стояла на якоре в гавани – по просьбе царя. Он встречался с Кэткартом во время своего злополучного визита в Лондон, много лет тому назад, и с тех пор поддерживал с ним отношения. Человек этот был чрезвычайно осмотрителен. От него требовалось только, в качестве личного одолжения царю посадить на борт своего судна в Таганроге одну весьма важную персону и держать всю эту историю в строжайшем секрете.
Было совершенно не важно, о чем еще догадывался Кэткарт. Он знал, что «персона» желает, чтобы ее отвезли на Святую Землю; и даже если бы он подозревал, кем может оказаться его таинственный гость, Александр был уверен, что он никогда не выдаст его. Все, что сейчас от него требовалось, так это заручиться поддержкой Вили и своей жены: один должен был объявить его серьезно больным, позаботиться о том, чтобы в нужный момент подложили труп, – в больнице Таганрога часто умирали от несчастных случаев, – и подписать документ о его смерти; другая должна была сыграть роль безутешной вдовы и убедить этим его свиту.
«Все так просто, даже гениально, – как в тумане подумал он. – Вили пойдет на это, да и Елизавета тоже. Возможно, следует поделиться планом с князем Волконским, он сможет помочь в детальном осуществлении плана – вывести меня из здания, провести незаметно на яхту Кэткарта…» Когда боль в боку затихла, Александр заснул.
Утром шестнадцатого ноября он встал с легким недомоганием. Сэр Джеймс Вили осмотрел его и сказал, что это обострение рожистого воспаления.
– Вам лучше оставаться в постели, ваше величество, – предостерег он. – У вас температура, и вам нельзя продолжать путешествие.
Александр неотрывно смотрел на него, не поднимая головы от подушек.
Оставаться в постели… отложить свой приезд в Таганрог… это было невозможно. Его ждала яхта Кэткарта, и если он слишком задержится, то льды закроют выход из гавани… все пойдет не по плану.
– Я совсем не болен, – проворчал он. – Я обещал императрице вернуться в Таганрог не позднее завтрашнего дня. Не возражайте, сэр Джеймс! Мы отправляемся сегодня же, как и было намечено!
Он отправился дальше на импровизированной постели прямо в его карете, потея и дрожа под одеялами; несколько раз он терял сознание.
– Сэр Джеймс, вы должны сказать мне, насколько это серьезно.
Вили взглянул на императрицу и покачал головой.
– Это трудно сказать, мадам. Симптомы опять указывают на рожистое воспаление, но сыпи до сих пор нет. Самочувствие царя неровное; час или два он может сидеть, даже работает со своими бумагами, а затем опять начинаются спазмы в животе. Я не собираюсь обманывать вас; мадам. Сейчас ему трудно глотать. Это может быть и инфекция, а может быть и опухоль. Что бы это ни было, думаю, что это серьезно; вы должны быть готовы ко всему.
Он увидел, как посинели губы Елизаветы, и проклял себя за то, что все сказал ей. Вили всегда нравилась императрица, и он жалел ее, а ее страдания из-за мужа вызывали особую жалость в связи с ее собственной болезнью.
– Он умирает? – Ее голос дрогнул, и она отвернулась, чтобы скрыть слезы.
– Не могу ничего сказать, мадам, – мягко ответил Вили. – Но вы не должны показываться перед ним в расстроенном виде. Вы не должны беспокоить его.
– Нет, конечно, нет. Благодарю вас, сэр Джеймс.
Я пойду к нему через несколько минут. Александр знал, что его жена сидела рядом с ним. Чтобы почувствовать это, ему не надо было открывать глаза, и он радовался этому, потому что малейшее движение давалось ему с трудом. Тело его представляло собой оболочку, под которой скрывалась бесконечная усталость, в нем таилась такая ужасная боль, что он терял сознание каждый раз, когда она охватывала его. Голова его была удивительно чиста; когда он вышел из первой комы после своего возвращения из Крыма, то перестал считать дни. Он больше не беспокоился по поводу Кэткарта и его яхты, потому что знал, что теперь он уже никогда не поднимется на ее борт. «Удивительно, – подумал он, – только подумать, столько готовиться… в этом столько иронии». Кого он встретит в своей жизни после смерти? Свою сестру Екатерину… Софи. Отца…
Он застонал и в страхе приподнял голову. Елизавета тут же склонилась к нему, и его пальцы сомкнулись у нее на руке. Ее прикосновение успокоило его, и образ Павла стерся в его сознании. Он погрузился в глубокий сон, который перешел в следующую кому.
Ночью двадцать шестого ноября вокруг небольшого каменного здания собралась толпа, не сводящая глаз с окон комнаты, в которой находился царь. Когда рассвело, они увидели, как два курьера выехали из ворот и галопом поскакали из Таганрога. Один направился в Санкт-Петербург, а другой – по направлению к Польше. Слух о болезни Александра распространился по городу и заставил людей рыдать и ожидать вестей в непосредственной близости от него. При виде курьеров раздался шум голосов. Санкт-Петербург и его мать, вдовствующая императрица; Польша и предполагаемый наследник; Великий князь Константин. Весь этот день посыльные разносили вести по Святой Руси. Их Отец, царь Александр умирает.
Утро первого декабря было холодным и сумрачным. Как бы подчиняясь инстинкту, большая толпа людей собралась вокруг царской резиденции, в молчании ожидая вестей. В каждой церкви была заказана месса за выздоровление царя; город, казалось, опустел и затих. В гавани оставался всего один корабль – яхта английского аристократа; остальные уплыли, пока выезд в Азовское море был еще свободен от льда.
Когда до одиннадцати часов оставалось всего несколько минут, перед главным входом в здание было вывешено объявление, и в то же время люди заметили, что шторы в окнах царя задернули. Толпа рванулась вперед, и неожиданно над ней поднялся вопль.
Выделялся голос одного пожилого крестьянина…
«Далеко летит орел, чтобы найти прибежище у Бога…»
Царь умер.
Императрица Елизавета слышала голос крестьянина, стоя у окна, глядя сверху на собравшихся людей, видя, как они опускались на колени, чтобы помолиться за Белого Орла, который вручил свою душу Богу. В легендах и балладах именно так называли его после 1812 года миллионы его верноподданных.
Она подошла к своей шкатулке с драгоценностями и вынула миниатюру Александра, обрамленную крупными бриллиантами. На нее смотрело нарисованное лицо, молодое и удивительно прекрасное, но это не было лицо живого человека; художник не смог передать выражения его лица. Как не мог этого сделать никто другой, кто пытался нарисовать его.
Она прижала миниатюру к сердцу и очень медленно вышла навстречу сэру Джеймсу Вили и князю Волконскому; вместе с ними она прошла попрощаться со своим мужем.
Этой ночью яхта вышла в Азовское море без пассажира, а лед становился все крепче и крепче, пока не закрыл полностью проход в порт.


Предыдущая страница

Читать онлайн любовный роман - Орлы летают высоко - Энтони Эвелин

Разделы:
Предисловие123456789101112131415161718192021

Ваши комментарии
к роману Орлы летают высоко - Энтони Эвелин


Комментарии к роману "Орлы летают высоко - Энтони Эвелин" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100