Читать онлайн Наемник, автора - Энтони Эвелин, Раздел - Глава 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Наемник - Энтони Эвелин бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.36 (Голосов: 14)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Наемник - Энтони Эвелин - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Наемник - Энтони Эвелин - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Энтони Эвелин

Наемник

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 6

Труп на дне бассейна первой обнаружила служанка, пришедшая забрать кофейные чашки. Пока Хантли дошел туда, тело Даллас уже подняли и положили на террасу. Один из охранников пытался делать ей искусственное дыхание. Она лежала лицом вниз, раскинув руки. Возле головы натекла лужа воды. При каждом ритмичном надавливании на грудную клетку из легких через открытый рот выливалась вода.
Хантли был уверен, что это Элизабет. На ней все еще была ее характерная купальная шапочка.
В углу бара истерически рыдала служанка. Ее прогнали. Вся территория бассейна была оцеплена охранниками Хантли. Телефонисту был отдан приказ никого не соединять с городом. Пока Хантли не решил, что делать, Фримонт изолировался от внешнего мира.
— Все бесполезно, мистер Камерон. Она мертва. Тело совершенно холодное. — Охранник встал, вытирая мокрые руки о штаны.
— Как это могло случиться? — хрипло спросил потрясенный Хантли. Его племянница, его единственная родственница! Это было неприятное зрелище — мокрое тело, из которого с бульканьем выливалась вода.
— Не знаю, сэр. Мисс Джей отлично плавала. Наверное, с ней случился сердечный приступ или еще что.
Мисс Джей! У Хантли от удивления отвисла челюсть. Он выпрямился, закрыв рот:
— Так это не моя племянница? Черт возьми, что же вы не сказали мне? Переверните ее!
Он наклонился, удостоверившись, что это действительно была Даллас. Ну конечно, его ввела в заблуждение купальная шапка. Как она могла утонуть? Ведь она плавала как рыба... Хантли задумался. Газеты, конечно, поместят сообщение об этом несчастном случае на первых полосах и растрезвонят по всей стране. Но у него еще есть время. Он представит эти факты так, как сочтет нужным.
— Доставьте сюда доктора Харпера! Не звоните, возьмите машину и привезите его. Ничего ему не говорите.
Один из охранников бросился выполнять приказ. Харпер был личным врачом Хантли и жил в полумиле от Фримонта, где Хантли купил ему дом. Для видимости он дважды в неделю консультировал в детской больнице, но других пациентов, кроме обитателей Фримонта, у него не было. Хантли платил ему огромное жалованье.
Через час он уже сидел в кабинете Хантли на первом этаже восточной башни. Это был крупный и грузный мужчина, одетый в неуместный для уик-энда городской костюм.
— Что вы установили?
— Смерть через утопление, мистер Камерон. Она мертва уже часа полтора, может быть, больше. Бедняжка!
— Как она могла утонуть? — Хантли сверкнул взглядом в сторону врача. — Она была здорова как лошадь. Вы же обследовали ее каждые полгода. Проглядели что-нибудь?
— Я ничего не проглядел, — сказал врач. — Она была совершенно здорова, и сейчас я тоже не обнаружил никаких признаков заболевания.
Он замолчал, упрямо сжав рот. Нет, он ни в чем не ошибся и не позволит Хантли упрекать его в недосмотре. Другое дело, что он заявит публично в угоду Хантли.
— Тогда как это могло случиться? Уж не хотите ли вы сказать, что она просто открыла рот и наглоталась воды?
Ожидая заключения врача, Хантли перебрал в памяти все подробности вчерашнего дня и особенно неожиданный конец их совместной ночи. Не может это быть самоубийством! Она, конечно, дура и порядочное трепло, но никаких признаков психической неуравновешенности он за ней не замечал. Надо быть полоумной, чтобы взять и утопиться из-за того, что ее прогнали.
Но Хантли не был бы Хантли, если бы только сидел в своем кабинете и размышлял. Он сам лично допросил всю свою обслугу и среди массы ненужных деталей выделил три подозрительных факта. Один из охранников видел, как Эдди Кинг помогал Даллас одолеть лестницу; тот же охранник обнаружил в библиотеке доказательства того, что Даллас напилась. Он припрятал пустую бутылку водки, чтобы показать ее хозяину. Через несколько минут Кинг спустился снова и пожаловался уже другому охраннику, что у него непрестанно позвякивает телефон, а когда сегодня утром телефоны проверяли, никакой неисправности в его аппарате не обнаружили. А вот подводка телефона Элизабет к распределительному щиту оказалась перерезанной. Его племянница ходила утром с Даллас в бассейн, а потом уехала с мужчиной, который был здесь в начале десятого и представился как Питер Мэтьюз. Хантли помнил этого старого дружка Элизабет, который несколько лет назад посещал Фримонт. Ничего предосудительного в том, что она уехала со своим бывшим поклонником, Хантли не видел. Возможно, это как раз то, что ей сейчас нужно, чтобы успокоиться после разговора прошлой ночью. А вот отсутствие Эдди Кинга — совсем другое дело. Он выехал из замка через двадцать минут после Элизабет и Мэтьюза и ничего не велел передать. Охранник у ворот пропустил его машину в девять сорок. Служанка, приносившая в бассейн кофе, сказала, что видела плававшую в одиночестве Элизабет. Это было около четверти десятого. Значит, Даллас была еще жива, когда Элизабет уехала. Служанка ошиблась так же, как и он, когда увидел тело. Она тоже заметила эту белую с черным шапочку и подумала, что это Элизабет.
— Ну и как, по-вашему, это будет выглядеть? — рявкнул Хантли, глядя на врача. — Все с ней в порядке, но она утонула? Любовница покончила с собой! Вот как это будет выглядеть. Начнется следствие, допросы... Ведь это все обернется против демократов! Мы не можем допустить скандала. Это даст козырь моим противникам!
Хантли умолк, внимательно поглядывая на Харпера. Камерон платил врачу двадцать пять тысяч долларов в год просто за то, чтобы тот всегда был под рукой. Кроме этого, он получал и гонорары. И, может быть, это единственный случай, когда он может оправдать свой огромный заработок.
— Вы не считаете, что она покончила с собой?
— Нет. — Харпер покачал головой. Он был очень хорошим врачом и, как профессионал, ничего не упускал из виду.
— Кое-что я обнаружил, что могло бы стать причиной смерти. Я очень внимательно ее осмотрел и почти ничего не нашел, что можно обнаружить без вскрытия, — кроме одной небольшой детали.
Он нарочно тянул время. Богачи зря деньги не платят. Ну что ж, он рассчитается с Хантли сполна. Он еще и помучит его, прежде чем нанести окончательный удар. Доктору не нравилось, когда им помыкали, но в то же время он был слишком ленив и не хотел зарабатывать деньги обычным путем.
— Я обнаружил небольшой синячок у нее на шее возле ключицы.
— И что?
— А то, что, похоже, кто-то прижал ей сонную артерию перед смертью, — ответил Харпер. — Это один из нервных центров нашего тела, мистер Камерон. Удар по этой артерии может привести к параличу и даже смерти. Непродолжительное надавливание на это место лишает человека сознания на несколько минут. — Харпер откашлялся. Выражение лица Хантли доставляло ему удовольствие. — Доказать это будет нелегко, ведь синяк — это еще не улика. Но я думаю, что мисс Джей была убита. Кто-то, разбирающийся в таких вещах, привел ее в бессознательное состояние, пока она была в воде, и оставил ее тонуть. А это пахнет, — доктор снова прочистил горло, чтобы иметь возможность подчеркнуть это слово, — пахнет грандиозным скандалом.
Хантли ничего не сказал. Все это время он сидел за своим столом. Теперь же он встал и подошел к шкафчику, встроенному в стену башни. Открыл его и налил себе огромную порцию чистого виски. Харпер знал, что Хантли пьет. Пять лет он наблюдал за его железным организмом, ожидая обнаружить какие-то негативные последствия алкоголя, но так ничего и не обнаружил.
— Об этом никто не должен знать, — спокойно заявил Хантли и снова налил себе бокал. — Вы, конечно, это понимаете, Харпер. Самоубийство, убийство — что бы там на самом деле ни произошло, — в газеты это попасть не должно. Сколько вы получаете у меня?
Харпер замер:
— Двадцать пять тысяч. Но вы же знаете, я вряд ли смогу скрыть что-то...
— Мне думается, вы должны получать сорок тысяч, — сказал Хантли. — Нет ничего дороже здоровья. Вы прекрасный врач и заслуживаете сорока тысяч.
Харпер хотел что-то сказать и открыл уже рот, но тут же и закрыл его. Сорок тысяч! Чтобы заработать такие деньги обычной практикой, надо с ног сбиться: ходить по вызовам, угождать богатым стареющим дамам, страдающим ипохондрией, повсюду разъезжать, консультировать — в общем, трудиться в поте лица. И еще придется покупать дом. А им нравится жить здесь. Его жена недавно пристроила к бассейну сауну. Эта дань моде обошлась им в копеечку.
Харпер взглянул на Хантли, но тот, не обращая на доктора никакого внимания, опрокинул очередную порцию виски.
— И что, по вашему мнению, мне следует записать в свидетельстве о смерти?
— Правду, естественно, — ответил Хантли, с удивлением взглянув на него. — Что же еще? То, что стало причиной смерти бедняжки.
— Остановка сердца, — пробормотал себе под нос доктор. — Последние два года она принимала лекарства, которые я ей прописал. По моим наблюдениям, она страдала сердечной недостаточностью, которая, возможно, была вызвана теми противозачаточными средствами, которыми она пользовалась. В своем заключении я отмечу, что не одобряю этот способ контрацепции, пока он не будет досконально исследован.
— Как вам будет угодно, — сказал Хантли. — А теперь, я думаю, нам лучше вызвать полицию. Только поговорите с ними лучше вы, Харпер. Я очень расстроен.
К полудню Фримонт был уже в осаде. За стенами замка расположилась целая армия репортеров, фотографов, телеоператоров и просто любопытных. Полиция и охрана Камерона регулировали движение транспорта и следили, чтобы никто не проник на территорию замка. Сразу после того как была вызвана полиция, пресс-служба Камерона выступила с заявлением. Сам он не покидал кабинета и только дал показания капитану местной полиции, чья фотография потом обошла все газеты и который выступил по телевидению, заявив, что миллионер убит горем в связи со смертью своей невесты. Они намеревались пожениться после президентских выборов. Хантли играл свою роль превосходно: осознавая свою власть, он тем не менее не пользовался ею без нужды. Исключением был только Харпер, которого, как он знал, можно купить. Очень мудро он поступил, заручившись расположением местной полиции. Он накачал капитана виски и напичкал его всякими небылицами о себе и Даллас. Расстались они большими друзьями. Капитан больше, чем личная охрана Хантли, заботился о том, чтобы его не беспокоили. Хантли включил телевизор — послушать первую передачу новостей. И пока он слушал и смотрел, в голове неотступно крутились те три вопроса, оставшиеся без ответа. Он словно пробирался по лабиринту, разматывая клубок ниток. Почему кто-то перерезал телефонный провод, ведший в комнату Элизабет? Почему исчез Эдди Кинг? Почему кому-то понадобилось убивать Даллас? На четвертый вопрос — кто убил Даллас? — можно было ответить только вместе с теми тремя. Но, размотав до конца клубок, Хантли нашел выход из лабиринта, и ему все стало ясно.
Никто не хотел убивать Даллас. Но кому-то было нужно лишить Элизабет связи с внешним миром. И кто-то испортил ее телефон, чтобы быть уверенным, что в течение ночи она ни с кем связаться не сможет. И тот же человек ошибся в бассейне, как он сам и служанка, приняв Даллас за Элизабет из-за купальной шапочки.
Убийца Даллас был уверен, что это племянница Камерона. И потом сбежал, как сбежал Эдди Кинг, оставив на дне бассейна свою жертву, уверенный, что ее смерть будет расценена как несчастный случай.
Есть только одна причина, почему Кинг пошел на убийство: он очень опасался Элизабет. Каким-то образом, возможно благодаря пьяной болтовне Даллас, он узнал, что она говорила с Хантли, и догадался, что она в курсе их заговора. Поэтому, спасая себя, он и попытался ее убить. Хантли он не опасался, потому что тот был его сообщником. А Элизабет боялся. Она вполне могла выдать и его, и своего дядюшку.
Вот поэтому он перерезал провод ее телефона и прокрался в бассейн. Интересно, подумал Хантли, как будет себя чувствовать Кинг, когда узнает, что убил не ту женщину? Хантли немедленно должен сделать две вещи. Во-первых, найти Элизабет и сказать ей, чтобы она вернулась во Фримонт, где она будет в безопасности, и во-вторых, рассчитаться со своим верным другом Эдди Кингом. Во всяком случае, это его долг перед Даллас.
Воскресный Нью-Йорк похож на вымерший город. На улицах почти не было людей и машин. Непривычная тишина казалась зловещей. Элизабет сидела в такси, поглядывая на опустевшие тротуары и дорогу. Утро было холодное, небо затягивалось тучами. Выглянувшее было солнце скрылось, и мартовский день обещал быть сырым и унылым. Машина Элизабет осталась во Фримонте, и она сразу как вошла в квартиру вызвала такси. Проверив в сумочке, на месте ли адрес Келлера, Элизабет вышла из дома всего лишь десять минут спустя, как уехал Питер Мэтьюз. Ей было необходимо поскорее увидеться с Келлером. Люди Лиари уже шли по пятам. Чего стоил один этот вопрос: «Ты возвращалась в Штаты одна?..» Это говорит о том, что они близки к истине.
А эти два убийства в Бейруте? Арабская девушка Соуха, которая была задушена? Совпадения быть не может. Деньги, исчезнувший европеец, с которым она жила. Как только Мэтьюз назвал это имя, Элизабет сразу поняла, что речь идет о девушке Келлера.
— Леди, вы знаете кого-нибудь, у кого есть синий «шевроле»? — первый раз обратился к Элизабет шофер. Она еще поблагодарила Бога, что ей попался не болтливый водитель. Некоторые из них не умолкают всю дорогу.
— Нет. А что?
Шофер взглянул на нее через плечо. У него было полное темное лицо, заросшее щетиной.
— За нами следует синий «шевроле», — сказал шофер. — Он появился сразу, как только вы сели ко мне.
— Вы уверены? Уверены, что он следует за нами?
— Конечно уверен. Вы посмотрите, на дороге совсем нет машин. Я его сразу заметил. Вам лучше выйти. Я не хочу неприятностей.
— О нет, пожалуйста, провезите меня еще немного, — попросила Элизабет. — Вот десять долларов, возьмите.
Она посмотрела в заднее стекло и увидела машину, которая повернула вслед за ними. Какая же она дура, что не подумала об этом! Конечно же, Мэтьюз приказал следить за ней. А она чуть не привела их к Келлеру, как Питер и рассчитывал. Ее всю трясло от злости. Он специально это подстроил. И в своей профессии он так же бесчестен, как в любви.
— Высадите меня на Лексингтон-авеню, — сказала Элизабет водителю.
— О'кей.
Человек за рулем «шевроле» ехал со средней скоростью, что позволяло ему держать такси в поле зрения. Когда он остановился перед светофором, впереди него оказалось шесть машин. Элизабет посмотрела в заднее окно. Синий «шевроле» был не виден за другими машинами. Ничего не сказав шоферу, Элизабет открыла дверцу и, слегка пригнувшись, перебежала на тротуар. Она остановилась перед витриной магазина. Машины на дороге тронулись. В стекле витрины отразился проехавший мимо «шевроле».
Элизабет сняла с шеи шелковый шарф и повязала голову. Пошел холодный моросящий дождь. Она шла, поглядывая, не покажется ли свободное такси. Дождь усилился, ветер бросал ей в лицо струи воды. Такси не появлялось. Элизабет шла медленно, держась возле кромки тротуара. Она уже прошла пол-улицы, вся промокла, как вдруг заметила медленно ехавшее свободное такси. Она остановила машину и села.
— Моррис-отель. Уэст, Тридцать девятая улица. «Шевроле» следовал за такси до конца улицы. Водитель вдруг обнаружил, что такси поехало медленнее, как будто искало пассажира. Он нагнал его и, проехав мимо, увидел, что машина пуста. Выругавшись, он схватил радиотелефон: «Говорит Рыжий Чарли, прием. Я потерял из виду пассажирку. Она где-то вышла. Нет, никакой надежды». Она обхитрила его с искусством профессионала. Ему приказали вернуться на свой пост напротив ее дома и ждать.
Элизабет нерешительно вышла из машины. Шофер взял плату за проезд и чаевые и впервые взглянул на Элизабет. Выражение его лица сказало ей о Моррис-отеле больше, чем его обшарпанный вход.
— Желаю хорошо провести время, — сказал шофер и уехал.
Элизабет никогда не была в таких местах. Она прошла внутрь, стараясь не смотреть на журналы с голыми девицами на обложках и порнографические альбомы. Поднявшись по грязной лестнице, остановилась возле стола хозяина. Он читал какую-то бульварную газетенку, ковыряя в зубах спичкой. Рядом на блюдце лежала дымящаяся сигарета. Поодаль стояла пустая чашка из-под кофе. На столе виднелись мокрые круги. Он, видимо, не мылся и не брился и спал прямо в рубашке. Услышав на лестнице шаги Элизабет, он метнул на нее быстрый взгляд и снова уткнулся в газету.
— Мне нужен мистер Келлер, — сказала Элизабет, удивляясь, как сильно у нее колотится сердце. Ей никогда и в голову не приходило, что в таком месте могут напасть, ограбить, пока она сама не очутилась здесь. Газета с броскими черными заголовками немного опустилась, и на нее уставились заляпанные очки.
— Проваливай! — открылся и закрылся рот. — У нас здесь не бордель!
— Мне нужен Келлер, — повторила Элизабет. — Он поселился здесь в пятницу. Пожалуйста, у меня очень важное дело. Я знаю, что он здесь.
Газета снова опустилась, на этот раз пониже. Маленькие глазки ехидно глянули на нее сквозь призматические стекла. Он ничего не сказал. Но Элизабет поняла. Открыв кошелек, она заколебалась, не зная, сколько ему дать, но потом вытащила первую попавшуюся под руку банкноту:
— Вот десять долларов. Отведите меня, пожалуйста, к нему.
— А как он выглядит? — спросил хозяин. — У нас тут живут три парня, но с таким именем нет никого.
Ну конечно же! Как она наивна! Келлер, конечно, не сказал своего настоящего имени.
— Крупный мужчина, невысокий, но с хорошей фигурой. Светловолосый, с голубыми глазами. Он не американец...
Элизабет в нерешительности умолкла, теряя надежду. Глаза ее наполнились слезами. Она готова была броситься вниз и выскочить на улицу. Стул под хозяином заскрипел.
— Я провожу вас.
Келлер смотрел по телевизору программу новостей. Главным событием был завтрашний парад в честь Дня святого Патрика. Келлер сидел перед телевизором, напряженно уставясь на экран. Ведущий подробно рассказывал о предстоящей службе в соборе, перечислял приглашенных: мэр Нью-Йорка, губернатор, кандидат в президенты Джон Джексон, вице-президент, который был католиком. Список был длинным. Кандидат от Демократической партии Патрик Кейси впервые за всю свою политическую карьеру вынужден будет пропустить торжественную мессу. Он расследует причины волнений в центральных штатах. Ведущий вновь вернулся к Джексону. Присутствие на торжественной мессе выразителя интересов белого населения юга, где к римскому католичеству относятся с таким же суеверным ужасом, как к черной магии, расценивалось как попытка завоевать популярность среди враждебно настроенных к нему поляков, ирландцев и итальянцев. Комментарий ведущего сопровождался кадрами кинохроники: Джексон, выступающий на митинге, на съезде, позирующий перед кинокамерой вместе с женой и четырьмя детьми.
Келлеру не понравилась его физиономия — худое, с тонкими губами лицо, обрамленное зачесанными назад седыми волосами. Маленькие узкие глазки притворно-слащаво смотрели сквозь стекла очков в стальной оправе. Кадр сменился, и теперь на экране появился кардинал. Келлер быстро выключил телевизор. Он не хотел ничего слушать о Регацци, не хотел видеть его лицо. Это помешает ему завтра выполнить свою миссию.
Услышав стук в дверь, Келлер подумал, что это опять, наверное, пришел хозяин требовать плату за ночлег.
— Что надо? — крикнул Келлер, но ответа не последовало. В дверь снова постучали. — Кто там?
— Это я, Бруно. Открой, пожалуйста.
Келлер осторожно открыл дверь и отступил. Не дожидаясь, пока он что-то скажет, Элизабет вошла в комнату и бросилась ему в объятия.
— Слава богу, я нашла тебя, — только и сказала она.
Келлер на мгновение застыл. Он поднял было руку — погладить ее по волосам, как делал всегда, когда обнимал ее. Но потом опустил ее и отстранился. Он не верил своим глазам, что она здесь.
— Как ты меня нашла? Зачем ты пришла сюда?
Элизабет сняла мокрое пальто и оглянулась вокруг.
— Ты записывал адрес на блокноте, и я потом обнаружила его. Но не это сейчас главное, важно только, зачем я сюда пришла.
— Зачем же? Между нами все кончено. Я на прощание послал тебе розы. Я не хочу тебя здесь видеть, Элизабет. Надевай пальто и уходи. — Келлер подошел к двери.
— Тебе не удастся меня прогнать, — спокойно сказала Элизабет. Лицо и волосы у нее были мокрые от дождя. — И бесполезно меня дальше обманывать. Я знаю, зачем ты сюда приехал. Чтобы убить Джона Джексона, как хотят мой дядя и Эдди Кинг, который нанимал тебя. Я пришла предложить тебе вдвое больше, только чтобы ты не делал этого.
В комнате воцарилась тишина. Слышно было, как проехала по улице машина. Потом гул мотора замер вдали. Келлер молчал. Сердце громко стучало в груди.
— Почему ты не сообщила полиции?
— Потому что сначала хотела найти тебя. Как я могла тебя выдать, Бруно? Ведь я же люблю тебя.
— Это не должно тебя касаться, — сердито сказал Келлер. — Я тебе и раньше говорил — не суйся не в свое дело. Последний раз прошу, иди домой!
— Нет, это мое дело. — Элизабет зажгла сигарету и села на единственный стул. — Наша разведка уже занимается этим. Они узнали, что Эдди Кинг — агент коммунистов. Вот на кого ты работаешь — на коммунистов.
— А как же твой дядя?
— Он не знает правды, и они используют его. Но он тоже не лучше. Это он платит тебе. Убить человека для него тоже ничего не значит. — Элизабет встала, протянув к нему руки, но Келлер не тронулся с места.
— Ну ладно, тогда я тебе расскажу все, — сказала Элизабет. — Если деньги не могут заставить тебя отказаться от участия в деле, то, может быть, тебя убедят мои слова. Ты никогда не получишь обещанных денег. Как только ты убьешь Джексона, тут же убьют и тебя, как ненужного свидетеля. И это еще не все. Они, кажется, убили в Бейруте твою девушку.
Келлер подскочил к Элизабет со стремительностью зверя, бросающегося на свою жертву. Он схватил ее за плечи и потряс.
— Соуху! О чем ты говоришь? Что случилось с Соухой?
— Пусти, мне больно, — спокойно сказала Элизабет. — Я тебе сейчас все объясню. Ее задушили, а другого человека вместе с семьей взорвали в его машине. Он работал в аэропорту, какой-то, кажется, коммерсант.
— Это Фуад, — сказал Келлер. — Фуад Хамедин. Откуда ты знаешь, что это Соуха? Кто тебе сказал?
— Мой бывший любовник, Питер Мэтьюз. Он работает теперь в ЦРУ, американской разведке, и он встретился со мной. Хотел разузнать об Эдди Кинге. Я обещала последить за ним и сообщить. Мэтьюза я видела сегодня утром. Он мне и сказал об этих убийствах. Сказал, что девушку звали Соуха. У нее оказался большой счет в банке. И у того коммерсанта тоже. Мэтьюз говорит, что так всегда поступают — в первую очередь убирают маленьких людей, чтобы не оставалось следов. И с тобой они собираются разделаться так же.
— Коммерсант — это, конечно, Фуад, — бормотал Келлер, — значит, девушка — моя Соуха. Я оставил ей десять тысяч долларов перед отъездом. Думал, если не вернусь, она будет обеспечена. — Келлер сел на кровать, зажав руки между коленями. — Я найду тех, кто это сделал, и убью их.
— У тебя не будет такой возможности, — сказала Элизабет. — Весь заговор может провалиться. Стоит мне только рассказать Питеру Мэтьюзу, что я знаю, и всех арестуют. Но я сделаю это завтра, после того, как ты уедешь.
Келлер не слушал ее. Соуха погибла. Ее задушили, как сказала Элизабет. Он мог себе представить, как это произошло. Он знал профессиональных убийц — арабов, которые действовали с помощью узловатых шнуров. Келлер не плакал с тех пор, как ребенком жил в сиротском приюте. Как ему хотелось схватить за горло этого убийцу и душить, и душить его, как он удушил своим шнуром Соуху. Значит, они убили ее и Фуада тоже. Он однажды видел его жену и упитанных избалованных ребятишек. Взорвались в машине.
Очень ловко подстроено. Сразу видно, работали профессионалы. И с ним они разделаются так же надежно, как только он выйдет из собора. А может и раньше...
— Ты можешь улететь сегодня же, — говорила Элизабет. До сих пор она держала себя в руках. Убеждала его спокойно, нежно и решительно. Она исчерпала все свои возможности, но, кажется, так и не убедила его. Он даже не слушал, что она говорит.
— Ты сказала, что знаешь все об этом заговоре? — Келлер взглянул на нее. Глаза у него запали. — Но ты ошибаешься. Ты не знаешь одной вещи. Вернее, двух. План этот не провалится, потому что он будет осуществлен завтра утром. И убит будет не этот Джексон, о котором ты все твердишь, а кардинал Регацци.
— Не может быть! — вскрикнула Элизабет. — Дядя сказал, что это Джексон! Он не убил бы кардинала! Он не хочет, чтобы Джексон стал президентом...
— Значит, этот мистер Кинг заставляет его оплачивать совсем не то убийство, — медленно сказал Келлер. — Вот, взгляни. — Он протянул ей план. — Твои коммунисты хотят убрать именно кардинала. Мне он показался хорошим человеком. Может быть, поэтому он им и не нравится. — Келлер неожиданно согнулся, и Элизабет услышала какие-то странные звуки.
— Зачем ее-то убили? Ведь она не знала ничего и никому не могла бы ничего сказать. Ей-то за что такая смерть?
Элизабет встала и подошла к Келлеру. Сев рядом с ним на постель, она обхватила его руками.
— Я не знала, что ты любил ее, — тихо сказала она, и какое-то горькое чувство сжало ей сердце. — Мне так жаль, что пришлось сказать тебе об этом. Повернись ко мне, дай мне тебя утешить.
— Мне очень жалко ее, — наконец сказал Келлер, разрешая Элизабет обнимать себя. — Я хотел позаботиться о ней, потому что она мне верила. От жизни она получала одни пинки. Я оставил ей деньги, паспорт. Думал, доброе дело делаю, а принес ей только несчастье. У нее ничего не было в жизни.
— У нее был ты, — задумчиво сказала Элизабет. — Наверное, это все, что ей было нужно. Так же, как мне.
Келлер повернул голову и взглянул на нее. Ей показалось, что с тех пор, как она вошла в эту комнату, он постарел. Морщины вокруг глаз и рта стала глубже.
— Тебе? Что могу дать я такой женщине, как ты? Соухе я мог дать вещи, которых у нее никогда не было. А у тебя они есть с самого рождения. — Он не упрекал ее, просто констатировал факт.
Глаза Элизабет застлали слезы.
— Но я тебе уже сказала, я люблю тебя. Ты говоришь, что ничего не можешь дать мне. Разве ты не понимаешь, какое это счастье — быть любимой и любить так, как ты меня научил? Бруно, посмотри на меня, послушай! Я не знаю, есть ли разница между твоей Соухой и мной. Может быть, она не так велика, как ты думаешь. Я знаю только одно: ты значишь для меня больше всего на свете. Без тебя я и жить не хочу! — Элизабет взяла свою сумочку и трясущимися руками нашарила в ней сигарету. — Даже когда я узнала, что ты приехал сюда для того, чтобы за деньги убить человека, мои чувства к тебе не изменились. Мне было все равно, дорогой, совершенно безразлично. Единственное, чего я хочу — это спасти тебя и быть с тобой вместе.
— Это невозможно, — сказал Келлер. — И ты это знаешь. Если я не сделаю, что мне велено, они убьют меня. А если сделаю... ты лучше меня знаешь, что меня ждет. Выхода для нас с тобой нет. — Келлер крепче обнял ее. — И не может быть в таком грязном деле. Мне не следовало забывать — мое место на самом дне жизни. И нечего было высовываться.
— Твое место со мной рядом! — горячо воскликнула Элизабет. — Ты не знал в жизни счастья, ты мне сам говорил. А сейчас у тебя есть возможность быть счастливым. Дорогой, мы можем уехать прямо сейчас. Уйдем отсюда, поедем в аэропорт Кеннеди и через два часа уже сможем лететь в любой конец земного шара. Ты ведь не совершил никакого преступления. У тебя есть паспорт. А у меня — деньги. Бруно, умоляю, уедем со мной!
Келлер ничего не ответил, только крепче прижал ее к себе. Он никогда не верил, что она любит его, хотя она и говорила об этом раньше. Как может любить его такая богатая женщина, у которой есть все и которая может выбрать любого мужчину, кого только захочет. Другое дело — та несчастная бездомная девчонка в Бейруте, потерявшая сознание от голода. У нее были основания любить мужчину, который дал ей кров и пищу и ласково обращался с ней. Элизабет плакала. Келлер часто видел, как плачут женщины. В деревнях они оплакивали своих близких, погибших в жестокой войне; проститутки плакали, боясь расправы за то, что обкрадывали своих клиентов. Слезы не трогали Келлера. Но видеть, как плачет Элизабет, ему было невыносимо. Он повернул ее к себе лицом и отшвырнул недокуренную сигарету. Поцеловал, нежно погладил по волосам своей сильной рукой.
— Перестань. Я не люблю, когда ты плачешь. Не надо плакать из-за меня.
— Уедем со мной, — просила его Элизабет. — Без тебя они не смогут совершить это убийство.
— Если не я, то это сделает кто-то другой. На свете полно людей, кто за пятьдесят тысяч долларов убьет кого угодно. Если я скроюсь, их это не остановит. И не вернет Соуху или детей Фуада.
— Да, их уже ничто не вернет, — тихо сказала Элизабет. Она держалась с трудом. Ей не удалось убедить его. Но почему? Почему он не хочет бросить эту ужасную затею и уехать с ней? А потом, когда он будет в безопасности, она расскажет Лиари все. И тогда кардинал будет спасен, а Кинга арестуют, и может даже и ее дядю. Ей было безразлично, что станется с другими, лишь бы спасти Келлера. Если все это — настоящая любовь, то какое счастье, что она случается только раз в жизни...
— Но ты не убьешь кардинала?
Келлер взглянул в заплаканное, полное отчаяния лицо Элизабет:
— Нет. Кардинала — нет. Это я тебе обещаю. Они заплатили мне половину. Принесли сегодня утром. А почему твой дядя хочет убрать этого Джексона?
— Ой, дорогой, не знаю. Какое это имеет значение? Дядя говорит, что он погубит Америку, если станет президентом. Начнутся расовые беспорядки, забастовки... всякие беды. Но какое нам до этого дело?
— Но это на руку твоему приятелю Кингу, а? Подорвать твою страну изнутри?
— Бруно, о чем ты думаешь? Бруно... — в отчаянии воскликнула Элизабет, поняв, в каком направлении работают его мысли. — Выбрось это из головы. Какое тебе дело до американской политики? Это тебя никак не касается. Или нас с тобой. Есть ЦРУ, полиция. Вот пусть они и занимаются всем этим. А не ты. Не ввязывайся в эту безумную затею, в которой ты даже ничего не понимаешь.
— Нет, что такое нечестная игра, я понимаю, — спокойно возразил ей Келлер. — Сначала тебя нанимают, а потом убивают твою девушку. А как сделаешь свое дело, прикончат и тебя. Я это очень хорошо понимаю. Это совсем не трудно.
— Я не дам тебе это сделать. — Элизабет повернулась к нему и стала целовать его. Губы у нее были соленые от слез. — И даже не пытайся, Бруно. Ты уедешь со мной, и мы будем счастливы...
Келлер сдерживался, стараясь не допустить близости с ней, и перестал ее ласкать, но Элизабет плакала, прижимаясь к нему, и он не выдержал. Они не замечали ни грязной комнаты, ни убогой обстановки, потеряв ощущение времени и места. Казалось, они снова в квартире Элизабет, как в тот первый раз. Только тогда она нервничала, стыдилась своей страсти, целиком подчинившись его воле. Теперь же она была с ним на равных. Ею владело не только физическое желание, но в еще большей степени чисто женская убежденность, что таким способом можно заставить мужчину изменить свои намерения.
Успокоившись, они какое-то время лежали молча. Келлер, кажется, устал больше нее, будто ему почему-то изменили силы.
— Ну, так ты уедешь со мной? У меня в Мексике есть дом. Это место называется Куэрнавака. Там очень красиво, Бруно. Дом принадлежал моей матери. Там мы будем в безопасности. Местечко это спрятано за садами императрицы Карлотты. Мама очень любила этот дом и завещала его мне. Мы будем счастливы, начнем новую жизнь. Нас никто никогда не найдет.
Келлер ничего не ответил.
— Ну пожалуйста, дорогой. Уедем со мной.
Если он сбежит и обманет их, то те, что взорвали машину Фуада Хамедина и убили Соуху, не дадут ему уйти далеко с их двадцатью пятью тысячами. Даже если он оставит Соуху неотмщенной, он не должен впутывать в это дело Элизабет, ведь оно может кончиться смертным приговором.
— Кто-нибудь да найдет нас. Друзья мистера Кинга, например. Ничего из этого не выйдет.
— Нет, выйдет! — горячо возразила Элизабет. — О моем доме никто не знает. Я никогда не была в Мексике. Мама купила этот дом, обставила его, но не жила в нем. Нам только нужно завтра сесть в самолет, и мы исчезнем. И, может быть, в один прекрасный день ты даже женишься на мне, — сказала она, улыбнувшись.
Келлер прижал ее к себе и поцеловал. Мексика. Может быть, из этого что-то и выйдет. Почему бы ему и не уехать с ней? Но только не на ее условиях. Нет, он не сбежит, как трус, дав им возможность найти кого-то еще и осуществить свой замысел! Он не сможет жить ни в Мексике, ни где-то еще с этими мыслями.
— Хорошо, я уеду с тобой, — сказал Келлер. — Встретимся в аэропорту. Где и во сколько мне ждать?
— В здании Восточной авиакомпании, возле мексиканского офиса. — Элизабет прижалась к нему, стараясь сохранять спокойствие. От радости ей хотелось и смеяться, и плакать одновременно. — В одиннадцать часов. Бруно, дорогой, я так счастлива, что ты согласился. А насчет Кинга не беспокойся. Я рассчитаюсь с ним, после того как мы уедем. Я не могла сказать ЦРУ правду, не выдав тебя. Но, когда мы будем в Куэрнаваке, пусть ЦРУ их всех посадит, включая и моего дядюшку.
— А как же ты говоришь, что никто не узнает, где мы?
— Завтра утром перед отъездом я отправлю им письмо. Вот и все.
— Тебе пора домой, — сказал Келлер. — Темнеет, а здесь плохой район. По здешним улицам ходить опасно. — Он помог ей надеть пальто и на мгновение прижал ее к себе.
В дверях Элизабет обернулась:
— Значит, ты приедешь в аэропорт? Не передумаешь? Смотри, не выкинь какой-нибудь глупости! Обещаешь?
— Обещаю. Кто приедет первый, подождет.
Келлер спустился по грязной лестнице вместе с Элизабет и проводил ее до двери. Последний раз поцеловал, чувствуя, что хозяин подглядывает за ними с верхней площадки.
— До свидания, будь осторожна.
— Пойду собираться, дорогой. Итак, в одиннадцать, в здании Восточной авиакомпании. Не хочу даже прощаться.
Келлер закрыл за ней дверь и поднялся к себе. На полу валялся план собора. Келлер поднял его и поджег горящей спичкой. Потом раскрошил обуглившийся листок. Утром он был в соборе святого Патрика. Впервые, как покинул приют, присутствовал на мессе. И точно знал, куда завтра идти.
* * *
В своей квартире на Парк авеню Эдди Кинг готовился к отъезду. Упаковал чемоданы, искрошил в дробилке, которую специально держал для этих целей, все бумаги и сбросил все в унитаз, смыв водой.
С сожалением оглядел свою квартиру. Он прожил в ней почти семь лет. У него была красивая картина семнадцатого века с изображением Рождества Христова. Она привлекла его изысканностью форм и цвета, безмятежностью композиции. Религиозное же содержание, как любая другая аллегория, не имело для него значения. У Кинга возникло искушение вырезать холст из рамы и увезти с собой. Но потом он решил, что это глупо. Если его чемоданы будут досматривать, а в Аргентине, наверное, будут, картину обнаружат, и это может привлечь к нему внимание. Придется оставить ее здесь, как и остальные вещи. После его исчезновения все это будет осмотрено и сфотографировано сотрудниками госбезопасности.
Было пять часов. Самолет на Буэнос-Айрес отправлялся через два часа. Не верилось, что после стольких лет изгнания он возвращался домой. Воспоминания о России поблекли, время их исказило. Он уехал из страны, когда там царили послевоенная разруха и сталинский террор, теперь официально заклейменный. Многое изменилось, не осталось знакомых лиц. Эта перспектива в известном смысле его пугала. Но, с другой стороны, он испытывал огромное облегчение. Его время истекло. Удача вот-вот изменит ему. И первый сигнал тому — убийство племянницы Камерона. Когда человек его статуса вынужден прибегать к таким низкопробным методам, значит, ему пора собираться домой. Нервы у него после этого сдали. Он это понял, когда уезжал из Фримонта. Его трясло; руки, державшие руль, взмокли.
Ему не приходилось применять насилие с тех пор, как он проходил подготовку. Он не испытывал ни угрызений совести, ни отвращения. Просто он боялся, что может что-то не получиться, что заметят, как он, раздетый и мокрый, выходит из бассейна. Оказывается, он не так уж молод, как думал. Возраст сказывался на нервах, и не только возраст, а праздная жизнь и отсутствие тренировок. До вечера ему надо было уехать, и он гнал домой на дикой скорости, чтобы успеть собраться.
Он заслужил вознаграждение. По американским меркам его, возможно, не назовешь щедрым, но с точки зрения жизни в Советском Союзе это немало. Он будет пользоваться привилегиями наравне с новоявленной элитой — учеными, людьми, занимающими руководящие посты, политиками, верными слугами КГБ. У него будут комфортабельная квартира, загородная дача и работа в Министерстве внутренних дел.
Кинг налил себе виски и бросил в бокал два кубика льда. Жаль, что его не будет здесь завтра, когда осуществится его грандиозный замысел. Убийца застрелит любимца народа, кардинала католической церкви, и тут же умрет сам. Агент Кинга доложил ему, что Келлер приходил в собор. Он застрелит его, как только Келлер попытается скрыться. Неизбежная проверка личности убитого пригвоздит к позорному столбу Хантли Камерона и похоронит надежды на победу на выборах президента-демократа. А Кинг сможет следить за приходом к власти Джона Джексона и наступлением в Америке хаоса уже из Москвы, словно наблюдая из безопасного места за извержением вулкана. Смерть Мартино Регацци положит этому начало. Кинг взглянул на часы. В аэропорт ехать еще рано. Он включил телевизор и уселся перед ним с бокалом виски — полюбоваться последний раз на американский образ жизни.
Он успел как раз ко второй части программы, которую смотрел Келлер. Но, в отличие от Келлера, не выключил телевизор, когда на экране появился Регацци. Он наблюдал за ним с интересом. Взяв бутылку, он собрался налить себе еще порцию виски, и в этот момент его настигло сообщение о смерти невесты Хантли Камерона. Кинг не уронил бутылку, он так и застыл с нею в поднятой руке. По спине и шее у него потек холодный пот... Остановка сердца во время купания в роскошном бассейне мультимиллионера во Фримонте. Кинг подался вперед, впившись взглядом в телевизор, отказываясь воспринимать вылетающие из аппарата слова. Даллас! В бассейне была убита Даллас! Не Элизабет Камерон, а Даллас! Он убил не ту женщину! А другая, та, что ходила к своему дяде и может погубить всю его операцию, жива! Кинг поднялся с кресла и выключил телевизор. Он не справился со своей задачей. И нервный срыв, который он испытал по дороге в Нью-Йорк, оказывается, имел под собой почву. Возможно, Хантли и не сказал ничего Элизабет, но риск был слишком велик, и нельзя терять ни минуты. Поэтому он и совершил убийство, чтобы свести на нет этот риск, но запорол все дело. Кинг был так зол, что не сразу даже смог снять телефонную трубку. Он проклинал Элизабет, набирая номер своего запасного агента в Вашингтоне. Операция подготовлена, завтра она будет осуществлена. Все мысли Кинга были сосредоточены на опасности, которая грозит его замыслу, если Элизабет сумеет до утра предупредить полицию о покушении на Джексона. Но даже если она не сделает этого, она посвящена в их план и может показать под присягой, что ее дядя никогда не помышлял об убийстве Регацци. Одного этого достаточно, чтобы заткнуть ей рот как можно быстрее. Он назвал агенту ее имя и адрес. «Срочно, срочно», — кричал он в трубку. Если они не сумеют сделать это быстро, вся ответственность ляжет на них. Через два часа его здесь уже не будет.
Кинг повесил трубку, и тут же в дверь позвонили. На мгновение он растерялся. Он никого не ждал, никто даже не знал, что он в Нью-Йорке. Раздался второй звонок, на этот раз более продолжительный и настойчивый. Кинг пошел в переднюю и открыл дверь, готовый обругать непрошеного гостя.
За дверью стояли двое мужчин в штатском и в шляпах. Тот, что был повыше, снял свою шляпу:
— Мистер Кинг?
— Что вам нужно? Я сейчас ухожу, — сказал Кинг, готовый захлопнуть перед ними дверь.
Тот же мужчина протянул руку. На ладони у него лежал полицейский значок.
— Мы из ФБР. Пройдемте, пожалуйста, с нами.
Решение арестовать Кинга принял Лиари. После того как был потерян след Элизабет и упущена возможность найти ее бейрутского спутника, Лиари понял, что необходимо схватить главного подозреваемого и попытаться что-либо узнать у него. Даже если он ни в чем не признается — а Лиари не сомневался, что допрос агента такого ранга не даст ничего, — его арест может спугнуть сообщников, и они откажутся от выполнения своего плана.
Лиари напомнил Мэтьюзу, что завтра — день святого Патрика, и добрая половина политических мишеней штата Нью-Йорк соберется в одном месте. Благодаря ошибке Мэтьюза им не удалось поймать убийцу, он, к сожалению, на свободе и может выполнить свое задание.
Мэтьюз предложил съездить к Элизабет и привезти ее сюда.
— Какой от этого теперь толк, дурень ты безмозглый! — рявкнул на него Лиари. — Она успела предупредить того парня. Весь смысл был в том, чтобы она навела нас на него. Но ты все загубил! Ослушался моего приказа, положился на собственную глупую башку и все завалил!
Впервые Питеру Мэтьюзу нечего было возразить. Он стоял перед столом Лиари, выслушивая поток оскорблений. Что-что, а уж отчитать кого-то за ошибку Лиари умел!
— Теперь слушай, что ты должен сделать. — Лиари исчерпал всю свою ярость и сейчас был холоден и зол. — Будешь делать то, что должен был сделать этот идиот Форд. Проворонить таким образом девчонку! Боже мой, да это же старый, всем известный способ! Теперь днем и ночью за ней будешь следить сам. Сиди в машине и не смей спать, иначе... Думается мне, что если она так спелась с этим парнем, что рискует спасать его, то как только он решит удрать, она сбежит с ним. Конечно... — Лиари умолк, решив подкрепиться глотком неизменного кофе. — Конечно, благодаря твоему головотяпству они могли уже и смыться... Но время покажет. Если она вернется домой, надежда есть. Не спускай с нее глаз и возьми с собой пистолет. Тебе он может пригодиться, если вдруг объявится ее милый. А теперь проваливай с глаз долой!
Мэтьюз медлил в нерешительности:
— Простите, сэр...
Лиари метнул на него сердитый взгляд:
— Завалишь что-нибудь еще, пеняй на себя.
Мэтьюз вышел. Проходя через приемную, гдя сидела за машинкой секретарша Лиари, он состроил кислую гримасу. Она сочувственно улыбнулась ему и покачала головой. У нее не бывало выходных. А когда приняли решение об аресте Кинга, вызвали весь персонал, который работал всю ночь. Полиция доставила Кинга к Лиари через черный вход и уехала.
После того как ЦРУ разберется с Кингом, его отправят обратно в Федеральное бюро расследований и предъявят официальное обвинение. Но до тех пор, возможно, пройдет не одна неделя. Мэтьюз выбрал машину с двусторонним радиотелефоном и поехал на Пятьдесят девятую улицу восточной части города. Элизабет ускользнула от его шпика. Весь этот день Мэтьюз пытался понять, где он просчитался с Элизабет. Она не профессиональный агент и ни на кого не работает. Он сделал ставку на это обстоятельство и проиграл. И все-таки дело не в этом, хотя Лиари и считает, что она отделалась от «хвоста» с ловкостью профессионала. Мэтьюз не был согласен с этим, но возразить не посмел. Во многих вещах он разбирался хуже Лиари, но женщин знал хорошо. Если речь идет о спасении любимого человека, даже глупая женщина может действовать очень умно. А Элизабет далеко не глупа. Она заметила, что за ней следят, — а может быть, ей сказал таксист — и сбежала из машины. Это говорит о ее уме и находчивости, но не о предательстве. Он больше не злился на нее, даже за то, что она перехитрила его, а, наоборот, проникся уважением. Теперь он видел в ней не заложницу, а противника. Но ему был нужен тот, кого она оберегает. Мэтьюз остановил машину недалеко от ее дома и вошел в подъезд.
— Добрый вечер, мистер Мэтьюз, — приветствовал его портье. — Отвезти вас наверх?
— Нет, спасибо, — ответил Мэтьюз. — Я забежал посмотреть, не оставила ли мисс Камерон для меня мой атташе-кейс.
— Нет, мне она ничего не оставляла, и в швейцарской тоже ничего нет. Правда, мисс Камерон только что пришла.
— Тогда я забыл его, наверное, не здесь, — пожал плечами Мэтьюз и улыбнулся привратнику. — Придется, кажется, наведаться еще в пару мест. Всего хорошего!
Он вышел и сел в машину. Мэтьюз был высокого роста, и ему было тесно на переднем сиденье. А впереди часы утомительного ожидания. Он позвонил в офис и коротко доложил: «Объект в своей квартире. Выполняю приказание, жду».
Ожидание могло быть долгим, а, возможно, и очень коротким, если свидание состоится рано.
Когда Элизабет вошла, в квартире звонил телефон. Это был Хантли. Он говорил торопливо, не давая ей ничего ответить, коротко сообщил о смерти Даллас, а когда Элизабет в ужасе что-то воскликнула, он грубо оборвал ее, велев заткнуться и слушать, что говорит он. Даллас убили по ошибке, приняв ее за Элизабет. Кинг исчез. Хантли был уверен, что жизнь Элизабет под угрозой. Она немедленно должна приехать во Фримонт. Здесь она будет в безопасности. Хантли выжидательно умолк, хотя сам приказал Элизабет молчать. Наступила пауза. Он вдруг закричал, думая, что их прервали.
— Ты слышишь меня? Найди Мэтьюза и скажи ему, чтобы он тебя привез сюда!
Просить защиты у Мэтьюза? Элизабет невольно улыбнулась:
— Я не смогу приехать во Фримонт, дядя. У меня завтра утром назначена встреча.
— Не будь дурой! — кричал в трубку Хантли. — Ты что, не понимаешь, что Кинг прикончил Даллас, думая, что это ты? Может, он уже подбирается к тебе!
— Не беспокойся. Ничего со мной не случится. Я завтра уезжаю, — сказала Элизабет и повесила трубку.
Даллас мертва! Элизабет содрогнулась от ужаса. Несчастная женщина! Бедная, обманутая женщина! Она так надеялась, что Хантли сможет полюбить ее и вознаградить за преданность! Как она мечтала выйти за него замуж! Элизабет вспомнила ее увядающее лицо, ее подобострастный голос, изрекающий банальности, и разрыдалась, потрясенная жестокой иронией судьбы, так бессмысленно распорядившейся жизнью Даллас. Но едва ли не большей иронией, о которой не подозревала Элизабет, было то, что она оказалась единственной, кто оплакал смерть Даллас Джей.
Элизабет пошла в спальню и начала упаковывать чемодан. Она не хотела брать много вещей, но драгоценности решила собрать. Возможно, придется кое-что из них продать, пока оформляется перевод денег. Отбирая одежду, которую она намеревалась взять для своей новой жизни, Элизабет отвлеклась и забыла о телефонном разговоре с дядей и об убийце, который, возможно, уже поднимается в лифте к ней. Она пошла в переднюю и закрыла входную дверь на засов. Потом по внутреннему телефону позвонила портье.
— Я не хочу, чтобы меня сегодня беспокоили. Если кто придет, скажите, что я уехала во Фримонт. И не разрешайте никому подниматься сюда. — Это собьет Кинга со следа. Элизабет вдруг заметила, что дрожит.
Она всегда боялась Кинга, подсознательно чувствовала, что за его улыбкой, его утонченностью скрывается что-то зловещее. И физическое отвращение, которое он вызывал у нее, было следствием этого страха. Вспомнив белые бейрутские розы и то мгновение в оранжерее Фримонта, когда он поднес ее руку к губам, а она отдернула, Элизабет почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Хантли сказал, что Кинг убил Даллас, думая, что это она, Элизабет. Но каким образом, зачем? Он, видимо, догадался, что она узнала о предстоящем убийстве, и пытался убить ее, чтобы она не раскрыла заговор. Отчего она дрожит? Наверное, в квартире прохладно? Но нет, температура здесь всегда постоянная — +22. Элизабет вернулась в спальню и закончила сборы. Проверила, сколько при ней денег, и стала искать номер Восточной авиакомпании.
Только так, все время что-то делая, мечтая о предстоящей поездке, можно было не поддаться панике, не думать, что в данный момент делает Эдди Кинг. Она убеждала себя, что никто не сможет подняться на ее этаж, а если даже кому-то удастся проскользнуть мимо портье, все равно он не проникнет в ее квартиру, потому что дверь заперта на засов. Хорошо, что она живет на двенадцатом этаже — никто не влезет и в окно. Однако, обнаружив, что стоит спиной к окнам, Элизабет обернулась. Восточная авиакомпания с середины марта работала по новому расписанию. Самолет на Мехико отправлялся в полдень. Элизабет заказала два билета и сообщила номер телефона своего транспортного агента. Ей ответили, что компания свяжется с ним и оставит ей два билета в своем офисе в аэропорту.
С Келлером они встречаются в одиннадцать — времени у них будет достаточно, чтобы успеть на самолет. Элизабет пошла на кухню и приготовила себе кофе. Она с утра ничего не ела, и сейчас ей тоже ничего не хотелось. Но, может быть, если она заставит себя что-то проглотить, то прекратится эта дрожь?
— Наверное, это от усталости и голода, — вслух сказала Элизабет.
Она в безопасности, никто до нее не доберется. Ей нечего бояться. Она приготовила омлет и поела, внушая себе, что ей стало лучше.
Она сидела на кухне, пила кофе и вспоминала то первое утро, когда она готовила Келлеру завтрак. Ему не понравились вафли. Элизабет не смогла уснуть в ту ночь, потрясенная и смущенная тем, что произошло. Предчувствие не обмануло ее, как и в случае с Кингом. Истина открылась ей в тот момент, когда Келлер, обозлившись, поцеловал ее. Не для того, чтобы соблазнить ее, а чтобы оскорбить, наказать за высокомерие, проучить на будущее. Ее богатство, ее утонченность не имели никакого веса в глазах настоящего мужчины. Он дал ей понять, что ее ждет, если она не будет с ним считаться. Она полюбила его с того самого момента. А может быть, и раньше, еще в самолете. Задолго до той ночи, когда они стали любовниками.
Они вместе летели в Америку и завтра вместе ее покинут. Возможно, навсегда. Элизабет не могла представить себе свою новую жизнь и судила о ней лишь по тому времени, что они прожили вместе в ее квартире. Впервые в жизни она была счастлива. Любовь — это чудо! Даже сегодня днем в этой убогой комнате, где они говорили о смерти, это было прекрасно! Келлер дал ей свободу в самом главном — научил ее быть самой собой, любить без оглядки, ничего не стыдясь. Вот это и есть истинная эмансипация женщины, а всякое там равенство, экономическая независимость, изнурительная борьба за равные правы с мужчинами — это лишь обман. Истинная свобода — это та, что дал ей Келлер. Общество обесценило любовь, рассматривая ее только как физический акт, обсуждая только ее техническую сторону, будто речь идет об автомобиле. То, что она испытывает к Келлеру и он к ней, не поддается никаким измерениям или определениям. Их любовь уникальна. Это любовь придает ей смелость; вот она сидит у себя в квартире, зная, что по ошибке вместо нее убита другая женщина и что убийца не успокоится, пока не доберется до нее. Любовь понуждает ее порвать с родиной и уехать в изгнание с любимым человеком.
Это чувство оказалось сильнее всех условностей, по меркам которых человек, готовый за деньги убить другого, не достоин любви. Сегодня днем, заливаясь слезами, в отчаянии, что может потерять его, Элизабет сказала Келлеру, что любит его и ей безразлично, кто он и чем занимается. И если даже он не послушает ее и завтра пустит в ход свое оружие, а затем сумеет скрыться и приехать в аэропорт, она все равно уедет с ним.
И это так же просто и неизбежно, как встреча первых на земле мужчины и женщины, полюбивших друг друга наперекор запрету.
* * *
Собор святого Патрика закрылся в десять часов. В девять пятьдесят небольшие группки верующих все еще бродили по собору, несмотря на попытки церковных служителей выпроводить их. Свет над главным проходом выключили, закрыли все боковые двери за исключением той, что выходила на Мэдисон авеню. Монсеньер Джеймсон был на ногах с шести утра, а вздремнуть днем, что так необходимо в его возрасте, не было времени. Он почти весь день провел с кардиналом, отрабатывая окончательный вариант его завтрашней проповеди. Голова у него разламывалась от боли, но он приписывал это скорее беспокойству по поводу речи, чем недосыпанию и усталости. После каждой правки кардинала проповедь все больше принимала форму полемики, становилась все более бескомпромиссной. Джеймсон уже отчаялся смягчить ее. Он просто поднял руки вверх, сдаваясь, чем вызвал улыбку кардинала, и сказал: «Да поможет нам Бог, Ваше преосвященство. К вечеру проповедь будет готова».
Это была уничтожающая критика существующей политической системы. Перед нею меркли даже яростные нападки на нацистскую Германию во время войны. Джеймсон не слышал ничего подобного. Монсеньер был человеком осторожным, не любил политики и политических деятелей и весь сжимался от словесных гранат, которыми кардинал намеревался завтра забросать Джона Джексона. Но в то же время пафос этих страстных обличений находил отклик в его кельтской душе. Вечером, жуя бутерброд вместо ужина и глотая бесконечный кофе, Джеймсон сел за перепечатку проповеди. Он осуждал кардинала за то, что тот делает, но в то же время не мог подавить в себе гордость за свою причастность к проповеди. Теперь его уже не тяготили долгие часы работы. Он не жаловался и даже находил, что его обязанности стали менее обременительными. Но понять Регацци до конца так и не мог. Это все равно, что наблюдать за молнией. Вы видите вспышку, но не надейтесь досконально разглядеть ее. А раньше он вообще не понимал кардинала. Наверное, нелегко проникнуть в душу святого, ибо тот, кто предан Богу и людям, сам нелюдим и одинок, как его кардинал.
Обремененный заботами о тех, кто не имеет защитников в коридорах власти, кардинал забывал, наверное, о неудобствах своих сотрудников. Но временами он, видимо, старался помнить об этом и тогда отсылал Джеймсона спать, смущая его. Кардинала тоже беспокоила его проповедь. Он опасался, что там сказано слишком мало, в отличие от своего секретаря, считавшего, что сказано слишком много.
Закончив печатать, Джеймсон последний раз перед сном пошел осмотреть собор. Какой-то верующий, встав со скамьи, торопливо ринулся к выходу, грубо задев по дороге Джеймсона. Тот подавил в себе совсем не христианское желание обозвать его хамом, повернулся и пошел назад по главному проходу. День святого Патрика был его любимым церковным праздником. Он любил его больше Рождества, не осмеливаясь признаться в этом. Родители Джеймсона были первым поколением ирландских иммигрантов из графства Керри. Как и Регацци, он вырос в многодетной бедной семье. Но ирландские экспатрианты были людьми честолюбивыми и упорно трудились, чтобы выбиться из нищеты, заставившей их покинуть родные места. Они слышали, что Америка — страна благоприятных возможностей. Так это или не так, но они твердо решили попытать счастья.
Отец Джеймсона был человеком суровым. Он добивался послушания своих чад с помощью кулаков и ремня. Но работал он ради них, и поэтому трое из его сыновей смогли поступить в колледж. Четвертый сын и две дочери умерли в ранней юности от туберкулеза, свирепствовавшего в кельтских окраинах. Смерть брата побудила Патрика Джеймсона стать священником. Они были очень дружны, и младший всегда говорил ему, что хочет стать священником. После его смерти это желание словно передалось старшему Патрику. Джеймсон чтил своего отца, но любить этого ожесточенного, невежественного и властного человека было невозможно. Свою же мать он считал святой. Это была простая добрая женщина, преданная своей религии и мужу. Ее покорность стала ее силой. Дети буквально отождествляли ее с образом Святой Девы, чье изображение висело над каждой детской кроваткой.
Джеймсон поговорил с двумя дежурными, стоявшими у главного входа. Потом подошел к двум переодетым полицейским:
— Все в порядке?
— Гарри проверил все жертвенники, а я — исповедальни, — ответил агент ФБР. — Нигде ничего не обнаружено. Можете быть спокойны, монсеньер.
— Надеюсь, в кафедру не подложили бомбу? — пошутил Джеймсон, но полицейские не улыбнулись. Какие-то холодные мрачные типы, подумал он, как в плохом гангстерском фильме.
— Мы с Гарри будем здесь до утренней мессы, потом нас сменят двое других, пока к торжественной мессе не прибудет специальный наряд.
— На мой взгляд, это полный абсурд, — сказал монсеньер. — Никто не осмелится осквернить собор святого Патрика! Не знаю, почему вы не оставите нас в покое? Лучше бросьте свои силы на процессию.
— Главные мишени в процессиях не ходят, — ответил агент, которого звали Гарри. — Должностные лица не осмеливаются теперь показываться на улицах. Думаю, вы понимаете почему. Последний раз, когда я здесь был, тут служили реквием по Бобби Кеннеди.
Джеймсон пошел назад по главному проходу. Он очень устал, но надо было еще отнести проповедь кардиналу.
Мартино Регацци сидел у себя в кабинете и читал детектив. С тех пор как секретарь впервые застал его за этим делом, он каждый раз пытался прочитать название книги. Регацци повернул ее обложкой вверх, сказав себе, что эта криминальная история оказалась менее интересной, чем предыдущая. Детективы — единственное, что он позволял себе в качестве отдыха. Сегодня нервы его были напряжены до предела, а мозг перевозбужден. И только час, проведенный с детективным романом классического типа, с непременным перечнем подозреваемых, мог расслабить его и дать возможность немного поспать.
Регацци отложил книгу в сторону, когда, постучав, вошел Джеймсон. Кардинал, наверное, и не обратил бы внимания ни на его усталое лицо, ни на страдальчески наморщенный от боли лоб, если бы Джеймсон, расхрабрившись, вдруг не сказал:
— Ваше преосвященство, если вы не ляжете спать, вы завтра не сможете произнести свою проповедь. Мне очень хочется забрать ее и не отдавать вам до утра.
— Не беспокойтесь, Патрик, — сказал кардинал. — Я уже прочел половину этого превосходного детектива. Завтра я вам дам его.
— Я такие книги не читаю, — сказал Джеймсон и положил отпечатанные листки на стол кардинала. — Проповедь готова. Я напечатал ее в трех экземплярах.
— Прекрасно. — Регацци начал читать первую страницу и неожиданно спросил:
— Вы смотрели сегодня передачу Эй-би-си «Сыновья святого Патрика»?
— Нет, я в это время работал. Что, хорошая передача?
— Да нет, — сказал кардинал. — Все те же видные политики, миллионеры, старые аферисты. Церковь представляли четыре епископа и два кардинала. Если это все, чем располагает святой Патрик, то помоги ему Бог! Кто-то раскопал, что прабабушка Джона Джексона была ирландкой. И тут же показали его самого в профиль. Очень ловкий ход! Как и его завтрашний визит сюда. Знаете, Патрик... — Черные глаза кардинала сверкнули со всей яростью его сицилийских предков. — Если бы не возможность высказать все ему лично, я бы не допустил его в свой храм.
— Надеется завоевать симпатии избирателей. Так прямо цветные католики и отдали ему свои голоса! Как будто им не известна его позиция!
— А послезавтра, Бог даст, они узнают и позицию церкви которая с ними заодно. Вы были в соборе, там все в порядке?
— Все как всегда. За исключением полицейских и переодетых сыщиков. Все облазили в погоне за призраками.
Меры предосторожности, принимаемые в соборе по распоряжению правительства, раздражали Джеймсона. Даже недавние политические убийства не изменили его отношения к этому. Ему казалось немыслимым, чтобы в его соборе могло произойти нечто подобное. Регацци знал мнение Джеймсона, но, в отличие от него, ценил заботу федеральных и городских властей, хотя и презирал меры предосторожности, считая, что смерть приходит, когда наступает ее время, и ничто не может ей помешать. Подобное отношение к жизни, да еще с налетом сицилийского фатализма, очень затрудняло охрану кардинала.
— Если и произойдет какое-то убийство, то его совершите вы своей проповедью, Ваше преосвященство, — сказал Джеймсон. — Остается только надеяться, что вы не навлечете на себя гнев Святейшего Престола. — Джеймсон вздохнул. Он и его поколение не верили в либерализм центра римско-католической церкви. — Ватикан — сторонник дипломатии, и ему не понравится ваша убийственная критика.
— Вот тут-то вы и заблуждаетесь, — сказал Регацци. — Я уверен, Его святейшество одобрит ее. Я отправлю ему один экземпляр проповеди вместе с письмом, где излагаю свои мотивы.
— Но, пока он получит ее, проповедь уже будет произнесена, — заметил секретарь.
Изможденное лицо Регацци тронула слабая улыбка.
— Да, конечно. Но ведь речь идет не о внутренней политике, а об общечеловеческих принципах. Нет низших рас, и только невежественные, обремененные предрассудками люди, занятые собой, не видят печати Божьей на лицах своих собратьев. Наступит день, когда мое место на главном престоле займет человек с черным цветом кожи, наподобие тому, как у власти в Белом доме был католик. Зло не может победить, ибо душа людей преисполнена добра. С Божьей помощью Джон Джексон выползет завтра из собора на четвереньках.
— Вас обвинят в том, что вы помешали ему стать президентом.
— Этого я и добиваюсь. — Регацци опустил взгляд на лежащую перед ним проповедь и что-то быстро написал на полях. — Благодарю вас, Патрик, я забыл особо подчеркнуть этот момент.
— Мне можно идти спать? Я вам больше не нужен, Ваше преосвященство?
— Нет, нет! Больше ничего не нужно! Завтра у нас всех будет трудный день. Спокойной ночи, да благослови вас Господь!
И вас тоже, думал про себя монсеньер, направляясь в свою спальню. Ведь за такие взгляды людей линчевали. С этими нерадостными мыслями не так просто было уснуть.
* * *
В понедельник Келлер вышел из своей комнаты в половине девятого. Под рукой он нес аккуратный сверток с деньгами, похожий на обычный почтовый пакет. Свежевыбритый, в темном костюме, в котором он летел в Америку, — прямо скромный иностранец-турист, которому не хватило только фотокамеры. С деньгами у Келлера возникли проблемы. Он не был уверен, что вернется в отель. Да если бы он и оставил деньги там, хозяин, у которого наверняка есть второй ключ, непременно обшарит всю комнату. В собор тоже нельзя войти со свертком, пока его не проверят. Инструкции на этот счет были совершенно четкими.
Утро было холодное. Келлер поежился и поднял воротник пальто, которое он купил по настоянию Элизабет. Жаль только, что оно не такое толстое и теплое, как хотелось бы. Холод был пронизывающий. Келлер засунул руки в карманы, чтобы сохранить гибкость пальцев. Хлопчатобумажные перчатки не грели.
Он вышел с большим запасом времени на случай, если заблудится или произойдет какая-нибудь непредвиденная задержка, что всегда может случиться с неопытным путешественником в чужом городе. Как ехать на метро, он помнил хорошо. В четверть десятого Келлер был уже в кафе самообслуживания в квартале от собора. Он был голоден, но яичницу с ветчиной желудок не принимал. От одного вида глазастых яиц на розовой американской ветчине его могло стошнить прямо на стол. Он выпил кофе, который ему показался жидким, и съел плохо пропеченную булочку. За прилавком с бутербродами и горячими напитками он заметил дверь с надписью: «Туалет». Официантка, убиравшая грязную посуду, показала ему, где мужская комната. Он никогда не слышал, чтобы так странно называли туалет. Келлер спрятал сверток с деньгами за сливной бачок. На пару часов такое место вполне подойдет. Потом вернулся к своему столику и допил кофе. Он мог бы оставить деньги в комнате, мог бы выбросить их по пути в урну для мусора. Но нет, как бы не так! Деньги — это часть уговора, который они уже нарушили. Но по крайней мере этот пункт Келлер заставит их выполнить. Ему заплатили, чтобы он убил человека, и он это сделает. У профессионалов есть своя гордость. Наемный солдат сражается за своих хозяев так же яростно, как и патриот, иначе он потеряет свое вознаграждение. Убийца получает свой гонорар и убивает, как обещал. Даже подонки общества имеют свой кодекс чести. Но если его нарушают, доверять им неблагоразумно. Они могут стать очень опасными.
Келлер купил газету. На первой полосе был помещен крупный портрет Джона Джексона. Это была дешевая низкопробная газетенка, гоняющаяся за сенсациями. Келлер не стал ничего читать, внимательно вглядываясь в фотографию Джексона. Да, его расчет верен. Он все тщательно продумал, отодвинув на задний план эмоции, связанные с гибелью Соухи. То, что он собирался сделать, сорвет план убийства кардинала. Его фотография тоже была здесь, поменьше форматом, чем портрет кандидата в президенты. Даже такая дешевая газетка признавала в нем защитника бедноты и борца за права цветных. Когда Элизабет упрекнула Келлера в том, что он работает на коммунистов, смысл сказанного ею тогда не дошел до него. Он просто решил, что она имеет в виду профессионалов другого рода — политиков, взяточников и хапуг. О коммунизме Келлер знал только то, что видел во Вьетнаме, и ему это не понравилось. Под пули посылали простых людей. Человеку протыкали брюхо штыком и при этом провозглашали лозунг всемирного братства. Коммунисты считают себя представителями народа, но это не мешает им усмирять тот же народ с помощью танков. Келлер не питал симпатий ни к какой идеологии, мирской или религиозной, не доверял ни одной из них. Если бы коммунисты были искренни в своих убеждениях, то такой человек, как кардинал Регацци, должен пользоваться у них почетом. Но вместо этого они собираются убить его, потому что он не на их стороне. Им нужны президент-расист, кровавые столкновения, гражданская война, чтобы проводить свою политику. Что им стоит задушить какую-то одну арабскую девушку, если для них ничего не значат миллионы жизней! Но Кинг и те, кто стоит за ним, поплатятся за убийство девочки крахом своих грандиозных планов. И сделает это он, Келлер, такой же маленький и ничтожный по их меркам человек, как Соуха Мамолиан и ей подобные.
Джону Джексону никогда не быть президентом Америки, как не быть гражданской войне и грозным внутренним потрясениям, способным открыть путь коммунистам. Потому что убийца, которого они наняли, помешает этому и убьет Джексона.
Келлер застегнул пальто, спасаясь от холодного мартовского ветра, и направился к собору, две серые башни которого были видны издали. К десяти часам собор стал заполняться людьми. Слышался сдержанный шум: люди занимали свои места, перешептывались, покашливали. И над всеми этими звуками плыла негромкая красивая мелодия гимна, исполняемого на прекрасном органе над входом. Келлеру был хорошо знаком путь. Два дня назад он провел здесь целый час, делая вид, что рассматривает жертвенники, а на самом деле запоминая каждую деталь. Он прошел в широко распахнутые массивные бронзовые двери с изображением Христа и его апостолов, а также трех святых, покровителей Нью-Йорка. Его остановили двое мужчин.
— Что у вас в пальто, мистер?
Келлер, не споря, снял пальто и отдал им. Люди, проходя мимо, с удивлением смотрели на эту сцену, оглядывались. Но Келлер был не единственным, кого останавливали. Мужчину с портфелем тоже задержали и попросили открыть портфель. Он сердито спорил. Отдав пальто агенту службы безопасности, Келлер поднял руки. Второй агент ловко ощупал его, чтобы убедиться, что у него нет с собой оружия.
— Простите за беспокойство, — извинилась охрана, пропуская Келлера. — Правила безопасности в эти дни очень строгие.
— Все в порядке, — ответил Келлер и, свернув влево, пошел по проходу вперед. Поднялся по нескольким ступенькам и остановился позади высокой ограды из красного дерева, скрывающей почти весь алтарь за исключением резной арки. Специальная исповедальня ютилась в углу, вклиниваясь в стену. Несколько человек бродили в этой части собора. Трое из них настороженно прохаживались взад и вперед и явно были не из прихожан. Келлер заметил, что один из церковных служителей подошел к ним и о чем-то заговорил. Внимание их было отвлечено разговором. Келлер оглянулся вокруг. Возле исповедальни в этот момент никого не было и никто не смотрел в эту сторону. Келлер так часто проигрывал в уме эту сцену, что теперь сориентировался мгновенно. Он нырнул за зеленую занавеску исповедальни и протянул руку к стене. Нащупал что-то длинное и мягкое. Просунул одну руку в рукав и вышел. На виду у всех, кто поднимался по ступенькам ему навстречу, Келлер поправил на себе одеяние церковного служки и подошел к статуе святой Розы из Лимы. Сердце колотилось чуть сильнее обычного, но он нарочно испытывал себя. Приблизившись к стойке с зажженными свечами, поправил одну-другую, с которых на пол капал воск. Люди проходили мимо или останавливались неподалеку и, преклонив колена, молились, принимая его за церковного служителя. Келлер снова повернул к исповедальне. Одно дело взять приготовленный для него хитон и другое — приподнять крышку подставки и достать пистолет. Теперь сердце забилось сильнее. Спрятав руки под балахон, Келлер надел свои хлопчатобумажные перчатки. Неподалеку стояла еще одна кабина для исповеди, с такими же занавесками, сдвинутыми на одну сторону. Келлер подошел и, передвинув занавеску на место, заглянул вовнутрь. Потрогал подставку. Крышки у нее не было. Ту, другую подставку, наверное, специально переоборудовали. Он снова поднялся по ступенькам и пошел к алтарю. Массивная резная ограда закрывала ярко освещенное святилище. Проход к алтарю был неширокий и местами совсем темный. Келлер точно знал, где расположены две двери, о которых ему говорил связной. Через ту, что ближе к исповедальне, выйдут кардинал со свитой священников и прислужников. Позади нее — другая дверь, та, которая выходит на Пятьдесят первую улицу. Возле нее снаружи стоит охранник — последняя опасность на пути к спасению. Келлер прошел мимо обеих дверей и увидел то, что и ожидал. У первой дежурили четверо мужчин, у второй — один. Связной, который инструктировал Келлера, говорил, что пусть его не беспокоит охранник, который стоит с внутренней стороны двери. Он взглянул на него и заметил, что тот как-то уж очень пристально наблюдает за ним. Наверняка это их человек, тот, который приготовил для него балахон и оружие и который пропустит его, когда он будет убегать.
Келлер отвел взгляд. Он вспомнил, что ему говорила Элизабет: «Как только ты убьешь Джексона, тут же убьют и тебя, чтобы не допустить твоего ареста». Тут же. Сразу после его выстрела. И сделает это, завершив всю операцию, именно этот охранник. Когда Келлер попытается скрыться через эту дверь, он его убьет. Сообщник Кинга станет национальным героем, пристрелив убийцу кардинала. А заодно избавит заговорщиков от риска, что убийца пойман и сможет их выдать.
Не глядя больше на этого человека, Келлер повернулся и подошел к исповедальне. Он не пытался нырнуть туда незаметно. Раздвинул занавески и вошел, делая вид, будто что-то осматривает. Рядом с небольшим решетчатым отверстием, за которым сидел священник во время исповеди, висел головной электронный телефон для глухих. Келлер потянул кверху край подставки, и часть крышки открылась. Он запустил руку в узкое углубление, выдолбленное в дереве. Пистолет был там. Келлер спрятал его в карман пальто под хитоном и вышел из темной кабины.
— Все в порядке? — услышал он голос одного из охранников, стоявших у двери, откуда должен был выйти кардинал. Тот тоже подошел к кабине.
— Да, — быстро сказал Келлер. — Я просто хотел убедиться.
— Лишний раз проверить не помешает. Сегодня все может случиться, раз здесь будет этот гад. Следи за цветными на своем участке. За ними надо особенно приглядывать.
— Так и сделаю, — кивнул Келлер то ли агенту ФБР, то ли полицейскому или кому-то там еще. Он держал правую руку в кармане, сжимая пистолет. Посмотрел на часы. Было двадцать пять минут одиннадцатого. Главный вход уже закрыли. Органная музыка стала громче. Собор был полон. Все смотрели на небольшую группу людей в проходе. Это были почетные привилегированные гости, идущие занимать отведенные им места. Келлер никого из них не знал. Он стоял наверху ступенек, которые вели к проходу. Среди десятка этих мужчин и женщин, рассаживающихся в первых трех рядах по обе стороны главного прохода, Джексона не было. Он не пришел. Наверное, в последнюю минуту его предупредили. На него уже один раз покушались. Келлер узнал об этом накануне из телевизионной передачи. Наверное, у Джексона сдали нервы.
Но тут он заметил еще группку людей, приближающихся с противоположной стороны. Рука его в правом кармане напряглась, когда он узнал это худое лицо с зачесанными назад седыми волосами и очки в поблескивающей стальной оправе на курносом носу. Джон Джексон вместе со своими сопровождающими вошел с бокового входа. Это было сделано явно для того, чтобы избежать встречи с враждебно настроенной толпой, собравшейся перед главным входом собора. Келлер стоял у колонны, с которой свешивалась фигура какого-то готского святого, застывшего в вечном парении над землей. Из угла, где стояла эта колонна, Келлеру был виден пышный трон, где во время мессы будет сидеть Регацци. Он видел, как Джексон раскланивается направо и налево. Его рот фанатика немного кривился в улыбке. У него была манера нервно поджимать нижнюю губу. На экране телевизора это не так заметно, как сейчас.
Келлер прикинул, что расстояние до Джексона не более пяти метров. Но угол прицела очень неудобный. Потребуется много времени, чтобы поймать цель на мушку с уверенностью, что пуля пробьет ему лоб и вонзится в мозг.
Раздался мощный органный аккорд. Под потолком собора поплыла торжественная мелодия. Все встали. Словно отдаленный рокот грома прокатился по собору. Келлер обернулся. Позади него в конце бокового прохода дверь из апартаментов кардинала открылась. Кардинал со свитой вошел в собор. Хор запел вступительный гимн торжественной мессы.
* * *
— Который час? — в третий раз задавал Кинг один и тот же вопрос в течение, как ему казалось, последнего часа.
— Час, когда вы начнете честное признание, мистер Кинг.
С ним разговаривали очень вежливо и корректно. Их было трое — обычное количество следователей для этой стадии допроса. Двое спрашивали, один вел протокол. Все среднего возраста. Главный следователь был похож на профессора колледжа: спокойный, с седеющими, довольно длинными волосами. Он снял свой пиджак, и это было единственной передышкой в допросе, который длился всю ночь без остановки. Грубости по отношению к Кингу не допускали. Он, как человек опытный, понимал, что на такой ранней стадии этого можно не опасаться. Но все равно ему было страшно, пока его спускали в лифте и вели по пустынным коридорам, освещенным лампами дневного света.
Допрос начался вежливо, бесстрастно, словно Кинг не представлял для них никакого интереса и все это скоро кончится. Он отвечал на вопросы, исходя из своей вымышленной биографии. И в течение девятнадцати часов не отступил от этой версии ни на шаг. Он валился от усталости, голова раскалывалась от усилий сосредоточиться, и это при том, что пока они не прибегали к жестким мерам.
Кишу дали стул, но он был очень неудобным, и у него болели ягодицы и затекли ноги. Ему предложили кофе, но он отказался.
— Не бойтесь, в него ничего не подсыпано, мистер Кинг, — насмешливо сказал главный следователь. — Мы такими методами не действуем.
Он взял чашку Кинга и отпил из нее глоток. В конце концов Кинг выпил кофе, в котором сейчас он так нуждался. Он не ощущал страха, потому что был человеком смелым, а к обстоятельствам, в которых оказался, готовился в течение многих лет. И все же он был потрясен больше, чем следовало бы. Спасение казалось таким близким, а возможность попасться становилась все менее и мене вероятной, и он уже начал думать, что этого никогда не случится. Но все-таки случилось. Оставался час до отъезда, когда его арестовали. Он все еще не понял, как они вышли на него. Ни о Бейруте, ни о Хантли Камероне пока не заикались. Все, чего они добивались, — это признания, что он не Эдди Кинг. Но такое признание грозило ему опасными последствиями, потому что лишало надежного прикрытия. Но, с другой стороны, его упорство оттягивало время, давая возможность нанести им решительный удар. Об убийстве, которое должно совершиться этим утром, они ничего не знали. А сейчас уже, наверное, утро. Часы у него отобрали, и здесь, в подвале, он не мог сориентироваться, который час, и поэтому без конца задавал один и тот же вопрос.
— Вас что-то очень интересует время, мистер Кинг, — приступил к допросу второй следователь, давая передохнуть главному. — Но у нас время не имеет никакого значения. Вы можете застрять здесь на несколько дней, если будете упрямиться. На недели. Вы скоро не сможете сидеть на этом стуле, а кроватей у нас нет.
— Я хочу встретиться со своим адвокатом, — снова повторил Кинг. Он продолжал настаивать на этом, потому что так повел бы себя ни в чем не повинный человек. Он не надеялся, что убедит их. Они знают о нем уже достаточно и будут продолжать допрос, пока он не сдастся. Ни бить, ни применять какие-то наркотические средства они не станут. Просто не дадут ему спать, пока не доведут до галлюцинаций и полного изнеможения. А потом, дав восстановить минимум сил, растолкают и снова будут допрашивать. Но ему и не нужно сопротивляться до бесконечности. Надо только продержаться, пока он не убедится, что Регацци убит и политический заговор, имеющий целью приход в Белый дом Джона Джексона, на пути к осуществлению.
Вот тогда он им кое-что расскажет о себе, ровно столько, чтобы вырваться из подвала. Он имел право выдать нескольких второстепенных агентов, которыми можно пожертвовать и которые не могли бы ничего рассказать в случае их ареста. Кинг не возражал, чтобы его судили как советского агента, руководившего советской шпионской сетью под прикрытием журнала. Ему дадут двадцать — тридцать лет, но задолго до этого уже будут вестись переговоры о его освобождении в рамках обычного в таких случаях обмена. КГБ никогда не покидал в беде своих крупнейших агентов. Им было обещано, что их не оставят отбывать свой срок в капиталистических тюрьмах, и КГБ с помощью шантажа, похищений и обмена всегда сдерживал свое слово. Но если станет известно о его причастности к убийству Регацци, тогда не только его план потерпит полный крах, — ибо слух об иностранном заговоре отвлечет общественное внимание от тщательно подготовленных улик против Хантли и Демократической партии, — но и самому Кингу вынесут смертный приговор. Даже Розенбергов не смогли спасти.
— С какого времени вы действуете под именем Эдди Кинга? С тысяча девятьсот сорок пятого, когда он умер в концлагере? Нам это известно, мистер Кинг. Мы знаем, как было состряпано ваше досье.
— Нет никакого досье, — повторил Кинг, в какой уже раз за эту ночь. — Меня зовут Эдвард Ричард Кинг, я родился в Миннесоте, живу в Нью-Йорке и не имею понятия, о чем вы говорите. Я был интернирован, провел три года в концлагере, а потом жил во Франции, пока в пятьдесят четвертом не вернулся домой. Я вам это говорил уже сто раз. Больше мне сказать нечего, пока я не увижусь со своим адвокатом.
Следователи о чем-то посовещались, но о чем, Кингу не было слышно. Опершись лбом на руку, он на мгновение закрыл глаза, пользуясь передышкой. Элизабет Камерон — вот где величайшая и единственная за всю службу ошибка. В ту ночь во Фримонте он оставил ее в живых. Решил подождать до утра, а потом по ошибке убил эту содержанку Хантли. Но его люди должны прикончить ее, иначе правда о покушении может стать известна. Узнав о его аресте, Элизабет догадается о его причастности к заговору. Она может доказать, что речь никогда не шла об убийстве Регацци, а Хантли был обманут. Рука Кинга стала влажной от выступившего на лбу пота. Мало того, что он попался, он еще может провалить крупнейшее в своей жизни задание. Если это случится, его лишат поддержки. Его оставят здесь в наказание. В назидание другим. Но нет, его люди должны добраться до Элизабет. Обязательно доберутся.
Он позвонил своему лучшему агенту, который организовал операцию с Регацци. На его счету столько удачных дел! Люди Кинга нашли его в армии. Он работает и на них, и на преступную организацию в Нью-Йорке, владеющую миллионным состоянием. Кинг поднял голову. На него смотрели трое мужчин.
— Мне нужно в туалет, — сказал Кинг.
Его отвели в небольшой туалет в конце комнаты, где разрешили облегчиться, не закрывая двери. Который час? Кингу хотелось повернуться и закричать, требуя, чтобы ему сказали. Человек имеет право знать, который час. Кинг сердито одернул себя. Это первый признак нервного перенапряжения и физической усталости. Ему еще предстоит долгий путь, прежде чем он сможет позволить себе роскошь сорваться. Вернувшись, он заметил, что в комнате появились трое других мужчин. Стенографист, зевнув и потянувшись, уступил свое место одному из пришедших. Остальные о чем-то совещались. Мужчина, стоявший позади, сказал:
— Ну все. Застегивайтесь и садитесь.
Это пришла новая команда — сменить первую. Если они работают сменами по десять часов, то он, значит, провел здесь всю ночь и сейчас уже наступило утро понедельника. Кинг взял себя в руки. Надо продержаться еще немного. Дать убийце сделать свое дело в соборе и потом погибнуть самому. И дать тому человеку из преступной организации возможность расправиться с Элизабет Камерон. Тогда он сможет немного расколоться. Чуть-чуть, чтобы сбросить напряжение и задать работу следователям. Кинг вернулся к своему стулу, сел, поморщившись, и взглянул на новые лица перед собой.
— Итак, джентльмены, может быть, вы разрешите мне позвонить своему адвокату?
* * *
Питер Мэтьюз не спал всю ночь. Он сидел скрючившись на тесном для него водительском месте, глотал таблетки бензедрина и курил. Элизабет не появлялась. В дом заходили разные люди, в том числе и несколько мужчин, среди которых мог быть и ее подопечный. Лиари считает, что они попытаются скрыться вместе. Мэтьюз больше не старался придумать что-нибудь получше, он просто сидел, как ему приказано, и ждал. Дважды за ночь он звонил, докладывая о себе, и спрашивал, как идет допрос Кинга. «Без перемен» — отвечали ему. Другого он и не ждал. Питер знал этот тип людей. Только дурак может недооценивать мужество и выдержку первоклассного советского разведчика. Мэтьюз считал, что с Кингом обращаются слишком мягко. Человек физически здоровый, с крепкими нервами, может выдержать недели две и не сломаться.
Мэтьюз устал, был зол на себя и взвинчен стимулирующими таблетками, не дававшими ему заснуть. Жаль, что Кинг не попал в его руки. Он бы с парой помощников уже к концу дня выбил из него признание. К восьми часам уже рассвело, и город вновь ожил после уик-энда. Городской шум нарастал, по улице, где стояла его машина, неслись потоки транспорта. К Мэтьюзу подошел полицейский инспектор, замерзший и злой в этот неприятный час мартовского утра.
— Двигай отсюда! Не видишь что ли: здесь запрещено парковаться!
Мэтьюз достал свое удостоверение. Ничего не сказав, зажав в ладони карточку, он поднес ее к лицу полицейского.
— Простите, сэр.
Полицейский отошел, грязно выругавшись по адресу ФБР, а заодно и всех ирландцев и Дня святого Патрика. Уличное движение в этот день становилось для полиции сущим адом. То и дело образовывались заторы, потому что из-за этого чертового парада были целиком перекрыты Сорок третья, Сорок четвертая, Сорок пятая и Сорок шестая улицы, а также Пятая авеню вплоть до Восемьдесят шестой улицы, ведущей от Центрального парка к Третьей авеню. Полицейский злился, когда его принимали за ирландца, и, чтобы показать свое отношение к этой дурацкой клоунаде, каждый год 17 марта направо и налево сыпал, словно конфетти, штрафными квитанциями.
Питер Мэтьюз спрятал удостоверение в карман. Он жалел, что не захватил с собой термос с горячим кофе. Оставить же свой пост хоть на минуту он не решался из-за боязни, что может пропустить Элизабет.
Он решил поставить машину поближе к выходу, на площадке для жильцов этого дома. Можно дать портье пятерку и договориться с ним. Они были давними знакомыми, и Мэтьюз старался сохранять с ним хорошие отношения. Не обращая внимания на яростные гудки и ругань, доносившиеся из идущих по улице машин, которым он перекрыл движение, Мэтьюз пересек проезжую часть и въехал на парковочную площадку. Обогнав фургон по ремонту телевизоров, Мэтьюз занял единственное свободное место, поставил машину на тормоз и выключил мотор. Фургон остался без места для парковки, и он остановился позади Мэтьюза, наполовину загородив въезд.
Мэтьюз ожидал, что шофер сейчас начнет скандалить. Он наблюдал в зеркало, как тот вылез из кабины. Это был молодой темноволосый парень, коренастый, в белом комбинезоне с красной надписью на спине: «Ремонт телевизоров». Но шофер прошел мимо, ни слова не сказав. Помахивая холщовой сумкой, поднялся по трем ступенькам парадного с желто-черным навесом над входом, где были указаны номера квартир. Мэтьюз машинально следил за ним, слегка удивленный тому, что шофер фургона запросто дал ему опередить его и занять единственное свободное место. Нью-йоркские шоферы и при более спокойном движении не отличались вежливостью. А уж ремонтники полезли бы бить морду человеку, занявшему у них под носом свободное место. Возможно, сказалось действие бензедрина, а может быть, сработало природное чутье, которым наделен один из миллионов и которое отличало Питера Мэтьюза от других молодых сотрудников Лиари. Он и сам не знал, откуда вдруг возникло это ощущение опасности. Любой ремонтник поднял бы скандал. А почему этот промолчал? Почему он не такой, как все?.. Мэтьюз в ту же секунду выскочил из машины, бегом поднялся по ступенькам и толкнул стеклянную дверь.
В вестибюле никого, кроме портье, не было. Мэтьюз взглянул на лифт. Горел красный огонек, значит, лифт пошел вверх.
Мэтьюз не стал терять время. Теперь это было не только чутье, а уверенность. Человек в белом комбинезоне был подозрителен.
— Куда поехал этот ремонтный мастер? — быстро спросил он портье.
— К мисс Камерон. Он сказал, что она звонила в мастерскую и вызвала мастера, потому что у нее не работает телевизор. Еще он добавил, что у них сегодня много вызовов, потому что люди хотят посмотреть парад...
Это, конечно, брехня. Мэтьюз бросился ко второму лифту и открыл дверь. Комбинезон и фургон. Вот как проник сюда человек, которого она оберегала. В любую минуту они могут улизнуть, не вызывая никаких подозрений. Вот почему он ничего не сказал, когда Мэтьюз занял его место. Боялся привлечь к себе внимание. Но как раз эта попытка остаться незаметным и подвела его больше, чем если бы он учинил скандал.
Мэтьюз вытащил пистолет и спустил предохранитель, как только лифт остановился на двенадцатом этаже.
Элизабет была в гостиной, когда раздался звонок в дверь. Она проснулась на рассвете, прислушиваясь к малейшему звуку, дрожа от страха. Пошла в кухню, приготовила себе кофе, стараясь успокоиться. Входная дверь была закрыта на засов. Вряд ли кто осмелится забраться к ней по фасаду здания. Бояться нечего, осталось всего несколько часов до отъезда в аэропорт.
Она была уже одета и готова выйти, когда раздался этот звонок. Чтобы добраться сегодня утром до аэропорта Кеннеди, потребуется не меньше полутора часов. Упакованный чемодан уже стоял у двери. В ручной сумке у нее лежало письмо, которое она написала ночью. Оно было адресовано Фрэнсису Лиари. Она опустит его, перед тем как они с Келлером пойдут на посадку. Но, когда раздался звонок, она замерла от ужаса.
Снова послышался звонок, на этот раз более короткий, а потом стук в дверь. Келлер! Это, наверное, Келлер. Передумал и решил заехать за ней. Дверь заперта на засов и цепочку. Никто не сможет войти, пока она не откроет ее изнутри. Элизабет подошла к двери:
— Кто там?
Человек, который приносил Келлеру инструкции, отступил на шаг от двери. В руках у него был автомат Шмайсера, который он достал из холщовой сумки. Он приготовился обстрелять дверь. И только хотел удостовериться, стоит ли эта женщина на линии огня. Автоматная очередь прорежет эту дверь, как горячий нож кусок масла. И располосует жертву почти надвое.
— Мисс Камерон? Это вы?
Элизабет ответила, и в тот же миг Мэтьюз, выскочив из второго лифта, выстрелил в затылок человеку в комбинезоне. Автомат выпал из его рук, и он, согнувшись, свалился ничком на пол.
В затылке зияла черная дыра, из нее хлестала кровь. Мэтьюз подошел и, вытащив из-под него автомат, поставил его на предохранитель. Да, все было обставлено ловко и профессионально. Таким оружием можно убить через закрытую дверь, как через бумагу.
— Элизабет? Открой, это Питер. Давай выходи, посмотри, кого ты скрывала!
Он услышал, как она вскрикнула, а потом лихорадочно стала отодвигать засов и греметь цепочкой. Дверь распахнулась. Элизабет перевела взгляд с Мэтьюза на труп мужчины, лежавшего в позе младенца в утробе. Мэтьюз протянул ей автомат.
— Вот из этой штуковины твой дружок собирался пальнуть в тебя. Хорош избранничек, ничего не скажешь! Что произошло, Лиз? Милые поссорились?
Элизабет медленно подняла голову.
— Я никогда не видела этого человека, — сказала она. — О боже мой! А я подумала... — Она осеклась, приложив руку ко рту. — Боже мой! — повторила она опять. — Когда я услышала выстрел, а потом твой голос, я подумала...
— Подумала, что я убил твоего дружка, да? — Мэтьюз перешагнул через труп и со злостью грубо втолкнул Элизабет в прихожую. — Иди в комнату, пока я втащу его. Нам нужно поговорить.
— Не надо, — взмолилась Элизабет. — Пожалуйста, не втаскивай его сюда... ой, все в крови...
Она заплакала, отвернув лицо и судорожно вздрагивая. Мэтьюз втащил труп в кухню.
— Ковер можно почистить, — сказал он. — Я же спас тебе жизнь. Перестань хлюпать! Если водишься с людьми такого сорта, приходится потом расхлебывать эту кашу.
Оставив дверь в кухню открытой, так, чтобы можно было приглядывать за Элизабет, Мэтьюз обыскал карманы убитого. Никаких документов при нем не было. Ничего, кроме десяти долларов, расчески, полупустой пачки сигарет и дешевой зажигалки, в его карманах он не обнаружил.
Элизабет съежившись сидела в кресле. Ее била дрожь. Еще бы секунда, и Мэтьюз не успел бы ее спасти. А она-то, дура, думала, что двенадцатый этаж и запертая дверь защитят ее от Эдди Кинга.
Мэтьюз вернулся в гостиную. Слава богу, он закрыл дверь в кухню.
— Вот, возьми сигарету.
— Спасибо, Пит.
Он хотел найти ей что-нибудь выпить, чтобы она немного успокоилась, но потом передумал. Пусть подрожит. Легче будет сломать ее. Как все это невероятно, думал Мэтьюз, поглядывая на нее сверху. Не верится, что они оба оказались в подобной ситуации. Заговор, шпионаж и убийство. Он не мог себе представить, чтобы сидевшая напротив женщина могла иметь ко всему этому отношение. Но ведь несколько минут назад он обнаружил у ее дверей наемного убийцу. Значит, она действительно связана с этим темным миром.
— Ну а теперь скажи мне правду. Если это не тот парень, которого ты привезла из Бейрута, то кто он? Почему он хотел тебя убить?
— Наверное, его подослал Эдди Кинг, — сказала Элизабет. Она сидела оцепенев от ужаса. Пережитый шок не давал ей в полной мере осознать смысл случившегося. — Кинг приехал на конец недели во Фримонт. Я узнала, что он и мой дядя замышляли, поэтому он и хотел избавиться от меня. Но по ошибке убил любовницу Хантли, Даллас Джей. Хантли вчера вечером звонил мне, предупредил. Я не послушала его. Думала, что я в безопасности здесь.
Элизабет закрыла глаза. Она была так бледна, что Мэтьюз подумал, что надо бы ей принести чего-нибудь выпить, а то как бы она не упала в обморок!
— А где тот, другой, с которым ты собираешься встретиться? — Он кивнул на чемодан, все еще стоявший у двери. — Нельзя больше обманывать, Лиз. Ты должна сказать мне.
Элизабет посмотрела на свои часики. Это была очаровательная модель Картьера из белого золота, с крохотным циферблатом. Она едва различила стрелки сквозь слезы. Было почти десять.
— Я люблю его, Питер. И не выдам его вам. Он не совершил ничего плохого.
Если она задержится, Келлер приедет в аэропорт, будет ждать ее. Но если она не появится, он улетит один.
— Какой заговор ты обнаружила во Фримонте?
— Мой дядя и Эдди Кинг намеревались убить Джексона.
— А ты привезла убийцу, — сказал Мэтьюз, покачав головой. — Нам известно, что ты вернулась в Штаты с кем-то. Известно уже давно. Когда я тебе позвонил, он был у тебя, да?
— Да. Ему некуда было деться, и я разрешила ему пожить у меня. Я не знала, что ему предстояло сделать. Ты не поверишь, но он тоже не знал. До вчерашнего дня. Я виделась с ним, Пит. И уговорила обмануть их. Это его девушку задушили в Бейруте. Он любил ее. Ему дали большие деньги. Я предлагала ему больше, но он не взял. — Элизабет подняла голову и взглянула на Пита. В глазах ее не было вызова, только отчаянная мольба поверить ей. — Он не такой, как ты думаешь, Пит. Он никогда не взял бы у меня денег. Он обещал мне, что встретится со мной и мы уедем отсюда. Никакого убийства не произойдет. У вас нет оснований задерживать его.
Мэтьюз не стал угрожать ей. Он заметил, что она взглянула на часы, и сразу понял, что она будет держаться до конца. Ничего не скажет, пока этот человек не уедет отсюда. Очень вероятно, что они собирались встретиться в аэропорту Кеннеди. Элизабет надеется заговорить его, пока ее приятель не сядет в самолет. Мэтьюз закурил.
— Значит, вот кого они хотели убить — Джексона. Не скажу, что я из-за него лишусь сна.
Мэтьюз выпрямился, приняв более непринужденную позу. Он даже привычно ухмыльнулся и, к удивлению Элизабет, подошел и положил ей руку на плечо.
— У тебя ужасный вид, — сказал он. — Я принесу тебе чего-нибудь выпить.
— Я ничего не хочу, — сказала Элизабет. Потом вдруг отвернулась и заплакала. — Какое счастье, что ты оказался здесь, — всхлипывая, сказала она. — Еще минута, и он застрелил бы меня.
— Да, очередь из этой игрушки сделала бы из тебя отбивную. Выпей это, тебе станет лучше. — Элизабет повиновалась. Какое облегчение, что он взял на себя инициативу, что можно хоть на несколько минут опереться на него. Мэтьюз именно этого и добивался. Он наклонился и обнял ее за плечи.
— Знаешь, Лиз, — мягко сказал он, — мне не хочется быть мерзавцем, но ты ведь понимаешь, что я обязан выполнить свой долг. Тебе известно, против кого работает Лиари. Нам необходимо было задержать Эдди Кинга, и я тебе могу сообщить новость, дорогая. Мы арестовали его. Прошлой ночью.
— Арестовали? Ты не обманываешь?
— Его сейчас допрашивают, — сказал Мэтьюз.
Ее нежный рот был так близко, от волос исходил запах духов. А этот сукин сын, наверное, здорово попользовался ею, пока они жили тут две недели вместе. Знатно, наверное, повеселились, раз она готова сбежать с ним, зная, что он не лучше того убийцы, что лежит сейчас на кухне. Может быть, убийцы — мастера в любви? И между искусством любить и убивать есть что-то общее? Может быть, женщины испытывают особо острое удовольствие, ложась в постель с убийцей?
— Ты и правда любишь этого парня? — спросил Мэтьюз. Ему были видны ее часы. Время шло. Было уже двадцать минут одиннадцатого.
— Да, — еле слышно призналась Элизабет. — Я люблю его, Пит. И он меня тоже. — И вдруг в ней проснулась безумная надежда. Она повернулась к нему, оказавшись почти в его объятиях. — Ты дашь мне встретиться с ним? О Пит, умоляю, разреши мне поехать к нему!
Мэтьюз ответил не сразу, сделав вид, что раздумывает.
— Не знаю, Лиз, имею ли я на это право. Мне приказано доставить его на допрос.
— Но зачем вам это? Я же все рассказала. Написала письмо Лиари, где все объяснила. Вам не нужен Бруно. Он знает меньше, чем я сообщила вам! Пожалуйста, Питер, если в тебе есть жалость, если ты кого-то когда-либо любил, разреши мне уйти и не следи за мной!
Мэтьюз продолжал обнимать ее, похлопывая по плечу, разрешая ей просить и умолять его и как бы давая ей все больше и больше надежды. И когда он встал, она была уверена, что уговорила его.
— Я всегда был к тебе неравнодушен, Лиз. Может быть, я не решился жениться на тебе, но какие-то чувства остались. Я никого, кроме тебя, не любил. Так и быть. Если ты так сильно любишь его, значит, он стоит того. Я ухожу. Отвезу письмо Лиари и договорюсь с полицией, чтобы дали твоему другу уехать. Бери чемодан и уходи. Я ничего не вижу.
Элизабет подошла к нему и обняла за шею. Потом поцеловала, оставив на его губах привкус слез, пролитых о другом.
— Спасибо, Питер.
Мэтьюз пошел в кухню и захлопнул за собой дверь. Дверь на черный ход была закрыта на два засова, сверху и снизу. Мэтьюз отодвинул их и выбежал в коридор. Оба лифта еще стояли на двенадцатом этаже. Он уже был в лифте и закрыл двери, когда услышал, как Элизабет захлопнула входную дверь. Мэтьюз спустился в вестибюль раньше нее. Портье не было видно. Он пытался убрать с дороги фургон, мешавший заехать на стоянку жильцу дома, который, сидя в машине, сердито наблюдал за его действиями. Мэтьюз вскочил в машину и отъехал раньше, чем Элизабет спустилась вниз.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Наемник - Энтони Эвелин

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7

Ваши комментарии
к роману Наемник - Энтони Эвелин



та даже я написала бы лучше!это ж надо молодой красивой богатой леди влюбится в неотесанного мужлана.да еще и за 5 дней совместных завтраков ,обедов и ужинов.ну и бред
Наемник - Энтони Эвелинвика
27.12.2011, 0.23





Приключенческий сюжет интересный, а любовный роман - фигня. Героинька совсем дура, да еще и дура безнравственная. Влюбилась от недотраха в первого же мужика, который ее умело потискал, и наплевать ей, что он за деньги людей убивает. Чем он, в сущности, лучше того, кто убил эту его арабскую девушку? Да ничем. И во что там влюбляться-то? Никаких привлекательных человеческих качеств в ггерое не показано, только хороший секс и ласковое отношение к героиньке после секса, что выгодно отличало его от ее предыдущего любовника. Так и напрашивается вывод, что по мнению автора женщине больше ничего и не надо. А единственный интересный герой в этом романе второстепенный - кардинал-итальянец. Вот с ним бы любовный роман я почитала.
Наемник - Энтони ЭвелинНатали Н
27.07.2015, 22.32








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100