Читать онлайн Руби, автора - Эндрюс Вирджиния, Раздел - Глава 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Руби - Эндрюс Вирджиния бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.88 (Голосов: 138)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Руби - Эндрюс Вирджиния - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Руби - Эндрюс Вирджиния - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Эндрюс Вирджиния

Руби

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 6
Место в моем сердце

– Если ты все это время знала, кто мой отец, Grandmere, почему же молчала? Где он живет? Как получилось, что у меня есть сестра? Почему все это нужно было держать в такой тайне? Почему ты прогнала деда жить на болото? – нетерпеливо выпаливала я вопросы один за другим.
Бабушка Катрин прикрыла глаза. Я знала, что так она набиралась сил. Будто пыталась проникнуть в свое второе «я» и извлечь оттуда энергию, делавшую ее кайенской целительницей, каковой она слыла в округе Тербон.
Мое сердце стучало медленно и тяжело, эти удары вызывали головокружение. Мир вокруг нас, казалось, замер. Будто каждая сова, каждое насекомое, даже ветерок затаили дыхание, ожидая ответа. Через некоторое время бабушка открыла свои темные глаза, которые теперь были затенены печалью, и решительно взглянула на меня, слегка покачивая головой. Мне показалось, что она, прежде чем начать, чуть слышно простонала.
– Я так долго страшилась этого дня, – наконец проговорила она. – Страшилась, потому что, только узнав все, ты поймешь, как глубока пропасть ада и вечного проклятия, куда сошел твой дед. Я страшилась этого дня, потому что, только узнав все, ты поймешь, насколько трагичнее, чем ты себе представляла, была короткая жизнь твоей матери. И еще я страшилась, что ты наконец узнаешь, как много из твоей жизни, из жизни твоей семьи, из твоей истории я утаила от тебя.
– Пожалуйста, Руби, не осуждай меня за это, – просила бабушка Катрин. – Я старалась быть тебе больше чем бабушкой. Я всегда старалась делать как лучше для тебя.
– И все же, – продолжала она, на мгновение взглянув вниз, на свои руки, лежащие на коленях, – я должна признаться, что была довольно эгоистична, потому что хотела оставить тебя рядом с собой, удержать в память о моей потерянной дочери. – Она вновь посмотрела на меня. – Если я согрешила, Господь простит меня, потому что мои намерения не таили зла. Я действительно старалась сделать для тебя как лучше, все, что могла, хотя и признаю, что у тебя могла бы сложиться намного более богатая, устроенная жизнь, если бы я отказалась от тебя в тот день, когда ты родилась.
Она откинулась на спинку стула и вновь вздохнула, будто тяжкий груз стал спадать с ее плеч и сердца.
– Grandmere, независимо от того, что ты сделала, независимо от того, что расскажешь мне, я буду всегда любить тебя так же, как любила, – заверила я бабушку.
Она мягко улыбнулась, а потом вновь стала задумчивой и серьезной.
– Правда состоит в том, Руби, что я не смогла бы продолжать жить, у меня не хватило бы сил, даже духовных сил, ради которых я была рождена, если бы тебя не было со мной все эти годы. Ты была моим спасением и моей надеждой. Ты и сейчас для меня спасение и надежда. Однако теперь, когда я все ближе и ближе подхожу к концу моих дней на этой земле, ты должна покинуть протоку и отправиться туда, где твое настоящее место.
– А где оно, Grandmere?
– В Новом Орлеане.
– Это из-за моей живописи? – кивнула я в ожидании ответа. Бабушка много раз и раньше говорила мне об этом.
– Не только из-за твоего таланта, – ответила она и, подавшись вперед, продолжала: – После того как Габриэль попала в беду с отцом Поля Тейта, она стала очень замкнутой и полюбила уединение. Она больше не хотела посещать школу, как бы я ее ни умоляла, так что, кроме людей, приходивших к нам, она не встречалась ни с кем. В какой-то мере она стала диким созданием, естественной частью протоки, отшельницей, живущей в гармонии с природой и любящей все ее проявления.
И Природа приняла ее в свои объятия. Красивые птицы, которых она любила, любили ее. Часто, выглянув из окна, я видела, как болотные ястребы стерегли ее, перелетая с дерева на дерево, следуя за ней вдоль канала.
Когда она возвращалась с прогулки, длившейся большую часть второй половины дня, в ее волосы всегда были вплетены красивые дикие цветы. Габриэль могла часами просиживать у воды, ослепленная ее приливами и течением, загипнотизированная пением птиц. Я начала думать, что лягушки, собиравшиеся вокруг нее, действительно с ней беседовали.
Ничто не наносило ей вреда. Даже аллигаторы поддерживали почтительное расстояние, выставив из воды свои глаза, чтобы только наблюдать за ней, когда она прогуливалась вдоль берегов болота. Будто болото и все его дикие обитатели считали ее своей сестрой.
– Она имела привычку брать нашу пирогу и управлялась с шестом не хуже своего отца. А путь она знала, безусловно, лучше его – никогда не натыкалась на мели и коряги. Она уходила в глубь болота, в места, редко посещаемые человеком. Если бы она захотела, то стала бы лучшим проводником по болоту, намного лучшим, чем даже Джек, – рассказывала бабушка.
– С течением времени Габриэль еще больше похорошела. Казалось, она пропитывалась красотой окружающей ее природы. Лицо напоминало распустившийся цветок, фигура стала нежной, как лепестки роз, глаза яркими, как солнечный свет, в полдень струящийся сквозь золотарник. Она ступала по земле легче болотных оленей, которые никогда не боялись ее и подходили вплотную. Я сама видела, как она гладила их по голове, – сказала бабушка, тепло улыбаясь, глубоко погруженная в свои воспоминания, воспоминания, которые я стремилась разделить с ней.
– Для моих ушей ничего не звучало милее, чем смех Габриэль, никакие драгоценности не сверкали ярче, чем сверкала ее нежная улыбка. Когда я была маленькой девочкой, значительно моложе, чем ты теперь, мой дедушка рассказывал мне историю о так называемых болотных феях, нимфах, которые жили в глубине протоки и показывались только тем, у кого было самое чистое сердце. Как я мечтала увидеть хоть одну. И конечно, мне это не удалось, но думаю, ближе всего к этой мечте была моя собственная дочка, моя Габриэль, – проговорила бабушка и вытерла со щеки одинокую слезинку.
Она глубоко вздохнула, откинулась назад и продолжала:
– Спустя немногим более двух лет после истории с мистером Тейтом очень красивый молодой креол прибыл из Нового Орлеана вместе со своим отцом стрелять на болоте уток. В городе они вскоре услышали о твоем деде, который, отдадим дьяволу должное, – продолжала бабушка, – был лучшим проводником на этой протоке.
– Этот молодой человек, Пьер Дюма, влюбился в твою мать, как только увидел ее выходящей из топей с птенцом рисового трупиала на плече. Ее волосы были длинными, до середины спины, и потемнели до красновато-каштанового цвета. У Габриэль были мои глаза – цвета воронова крыла, смуглая кожа Джека и зубы белее клавиш абсолютно нового аккордеона. Многие молодые люди, которым случалось проходить мимо и видеть ее, теряли покой, но Габриэль стала опасаться мужчин. Когда кто-нибудь из них останавливался поговорить с ней, она обычно просто коротко смеялась и исчезала так быстро, что парень, наверное, думал, будто она и вправду была болотным духом, одной из фей моего дедушки, – улыбнулась своим словам бабушка Катрин. – Но почему-то она не убежала от Пьера Дюма. О, это был высокий, эффектный и элегантно одетый молодой человек, но позже Габриэль сказала мне, что увидела что-то доброе и любящее в его лице и не почувствовала угрозы. Ну а я никогда не видела молодого человека, сраженного так быстро, как был сражен молодой Пьер Дюма. Если бы он мог в тот момент сбросить свою дорогую одежду и уйти в болота жить там с Габриэль, он бы так и поступил.
– Но дело заключалось в том, что он уже немногим более двух лет был женат. Семья Дюма – одна из наиболее старинных и богатых в Новом Орлеане, – заметила бабушка. – Эти семьи очень строго охраняют свою родословную. Браки хорошо продуманны и устраиваются так, чтобы поддерживать положение в обществе и защитить голубую кровь. Молодая жена Пьера, конечно же, происходила из глубоко уважаемой состоятельной старой креольской семьи.
Однако, к великой досаде отца Пьера, Шарля Дюма, жена его сына не могла зачать ребенка. Перспектива остаться без наследника пугала Шарля Дюма, да и самого Пьера. Но они были ревностными католиками, и о разводе не могло для них быть и речи. Невозможным представлялось и усыновление ребенка, потому что Шарль Дюма хотел, чтобы в венах всех его внуков текла кровь их рода.
Неделя за неделей по выходным дням Пьер Дюма и его отец, а чаще один Пьер, приезжали в Хуму и отправлялись охотиться на уток. Молодой человек стал больше проводить время с Габриэль, чем с Джеком. Естественно, я была очень обеспокоена. Даже если бы Пьер не был женат, его отец не захотел бы, чтобы сын привез домой дикую кайенскую девушку без древней родословной. Я предупредила об этом Габриэль, но она лишь взглянула на меня и улыбнулась, будто я пыталась остановить ветер.
«Пьер никогда не сделает ничего такого, что принесет мне страдание», – утверждала она. Вскоре молодой человек стал приезжать, даже не делая вида, что его цель – Джек и охота. Они с Габриэль упаковывали ленч и уезжали на пироге в глубь болота, в места, известные только моей девочке.
Бабушка сделала паузу и опять посмотрела на свои руки. Когда она спустя несколько минут вновь подняла глаза, они были наполнены болью.
– На этот раз Габриэль не сказала мне, что беременна. В этом не было нужды. Я и сама узнала все по ее лицу, а вскоре и по изменившейся фигуре. Когда я прямо спросила ее об этом, она просто улыбнулась и ответила, что хочет иметь младенца от Пьера, ребенка, которого она вырастит на протоке, чтобы он любил мир болот так же сильно, как она сама. Она заставила меня дать обещание, что в любом случае я должна непременно устроить так, чтобы ее ребенок жил здесь и научился любить те вещи, которые любит она. Господи, прости, но я в конце концов сдалась и пообещала то, о чем она просила, хотя это причинило боль моему сердцу – видеть ее в положении и знать, какая репутация ее ждет в наших местах.
Мы пытались скрыть то, что произошло на самом деле, рассказывая небылицы о незнакомце с fais dodo. Некоторые поверили, но для большинства это не имело никакого значения. Просто это было еще одним поводом свысока смотреть на Ландри. Даже мои лучшие друзья, улыбавшиеся мне в лицо, сплетничали за моей спиной. Многие семьи, кому я помогла знахарством, участвовали в этой возне.
Бабушка, прежде чем продолжить, сделала глубокий вдох, будто извлекая силы, в которых так нуждалась, из воздуха.
– Без моего ведома твой дед Джек и отец Пьера встретились и обсудили предстоящее рождение ребенка. Джек уже имел опыт по продаже незаконнорожденного ребенка Габриэль. Его страсть к азартным играм ничуть не ослабела, он продолжал проигрывать каждую свободную мелочь, оказавшуюся у него, да еще и сверх того. Он был кругом в долгах.
В последние полтора месяца беременности Габриэль Шарль Дюма сделал нам одно предложение. Пятнадцать тысяч долларов за ребенка Пьера. Дед, конечно, согласился. А в Новом Орлеане уже готовились выдумки, чтобы все считали, будто ребенка родила жена Пьера. Джек сказал об этом Габриэль, и это разбило ее сердце. Я была в ярости от его поведения, но самое худшее ожидало нас впереди.
Бабушка закусила нижнюю губу. Ее глаза были затянуты пеленой слез, слез, которые явно жгли ей глаза, но она отчаянно хотела рассказать всю историю до конца, прежде чем ослабеет от горя. Я быстро встала и подала ей стакан воды.
– Спасибо, дорогая, – проговорила она, отпила немного и кивнула головой. – Все в порядке.
Я вновь села, мои глаза, уши, сама душа были прикованы к каждому слову бабушки Катрин.
– Бедная Габриэль стала увядать от горя. Она чувствовала, что ее предали, и даже не отец. Она всегда принимала его дурные свойства и слабости так же, как принимала безобразные и жестокие вещи в природе. Для Габриэль недостатки ее отца были в порядке вещей, в том порядке, в каком они были задуманы.
Но готовность Пьера согласиться на сделку, сделать так, как велел его отец, – это совсем другое. Ведь они уже дали друг другу тайное обещание, как поступят с будущим ребенком. Пьер собирался посылать деньги и помогать растить младенца. Он был намерен приезжать еще чаще, чем теперь. И даже выразил желание, чтобы ребенок вырос на протоке, где он или она всегда бы оставались частью самой Габриэль и ее мира, мира, который, убеждал Пьер, он любит теперь больше, чем свой.
Когда Джек пришел и сказал ей о сделке и о том, что все стороны пришли к соглашению, она была настолько убита горем, что не оказала никакого сопротивления. Вместо этого она проводила долгие дни, сидя в тени кипарисов и яворов, глядя на болото так, словно мир, который она любила, вступил в заговор и тоже предал ее. Она верила в волшебство своего мира, поклонялась его красоте и была убеждена, что Пьеру тоже дорог этот мир. Но теперь ей пришлось познать истины, гораздо более прозаичные и жестокие, и самая худшая из них заключалась в том, что преданность Пьера своему миру и своей семье значила для него больше, чем обещания, данные ей.
Габриэль стала плохо есть, как бы я ни приставала и ни уговаривала ее. Я готовила всевозможные напитки из трав, чтобы дать питание ее организму, но она либо уклонялась от них, либо ее депрессия перевешивала их воздействие. В последние недели беременности она сделалась особенно болезненной. Вокруг глаз образовались темные круги. Она совершенно обессилела, стала вялой и спала большую часть дня.
Я, конечно, видела, какой громадиной она стала, и знала почему. Но не сказала ни слова ни Джеку, ни Габриэль. Я боялась, что как только дед узнает об этом, тут же бросится заключать новую сделку.
– Знала почему? – спросила я. – Что?
– Что Габриэль предстояло родить двойню.
На какой-то момент мое скачущее сердце замерло. Осознание того, что сказала бабушка, громом отозвалось в моем мозгу.
– Двойню? Значит, у меня есть сестра-близнец? – Такая возможность никогда не приходила мне в голову, даже после того, как я увидела, насколько сильно я похожа на маленькую девочку, которую держал за руку на фотографии Пьер Дюма.
– Да, она и была ожидаемым младенцем, она родилась первой, и я уступила ее в ту ночь Джеку. Никогда не забуду той ночи, – проговорила бабушка. – Джек сообщил семье Дюма, что у Габриэль начались роды. Те приехали в своем лимузине и ожидали всю ночь снаружи, не заходя в дом. Они привезли с собой няньку, но я не разрешила ей войти в мой дом. В окне лимузина, где нетерпеливо ожидали Дюма, я заметила зажженную дорогую сигару отца Пьера.
Как только родилась твоя сестра, я обмыла ее и вынесла Джеку, который решил, что я действую с ним заодно. Он выскочил на улицу с малышкой и получил деньги за ребенка. Когда он вернулся в дом, ты была уже вымыта, завернута и лежала на руках твоей ослабевшей матери.
Дед увидел тебя и пришел в ярость. Почему я не сказала ему, что ожидается двойня? Мыслимо ли выбросить на ветер еще пятнадцать тысяч долларов?
Он решил, что время еще не упущено, и направился было к Габриэль, чтобы забрать тебя у матери и броситься за лимузином. Я ударила его прямо по лбу сковородкой, которую держала при себе как раз для этой цели, и он потерял сознание. К тому времени, когда он пришел в себя, я упаковала все его веши в два мешка и затем выгнала его из дома, угрожая рассказать всему миру о том, что он сделал, в случае, если он не оставит нас в покое. Я выбросила его вещи, он подобрал их и ушел жить в охотничью хижину. С тех пор там и живет. И мы еще хорошо от него отделались.
– А что случилось с моей мамой? – спросила я так тихо, что не была уверена, произнесла ли эти слова.
Наконец слезы бабушки прорвались. Они свободно лились по ее щекам зигзагами к подбородку.
– Двойные роды в ее ослабленном состоянии были ей не по силам, но, прежде чем Габриэль закрыла глаза в последний раз, она посмотрела на тебя и улыбнулась. Я быстро пообещала ей то, о чем она просила. Я буду растить тебя здесь, на протоке. Ты будешь воспитываться почти как она сама. Ты узнаешь наш мир и нашу жизнь, а когда придет время, ты узнаешь и то, что я рассказала тебе сейчас. Последние слова Габриэль ко мне были: «Спасибо, ma m?re, ma belle m?re».
Голова бабушки склонилась, плечи задрожали. Я быстро подошла, чтобы обнять ее, тоже плача с ней вместе о матери, которую никогда не видела, никогда не знала, никогда не слышала, как она произносит мое имя. Что расскажет мне о ней? Кусочек ленты, которую она носила в своих темных с краснинкой волосах, какая-то ее одежда, несколько старых выцветших фотографий? Никогда не знать звука ее голоса или ощущения ее груди, когда она обнимает и утешает меня, никогда не прятать лицо в ее волосах и не чувствовать ее губ на моих младенческих щеках, никогда не слышать ее чудесного невинного смеха, который описывала бабушка, никогда не мечтать, как многие девочки, вырасти такой же красивой, как мама, – вот мука, выпавшая на мою долю.
Как могла я теперь любить или хотя бы быть снисходительной к человеку, который волею судьбы стал моим настоящим отцом, который предал доверие и любовь моей матери, разбил ее сердце и обрек на гибель?
Бабушка Катрин вытерла слезы, выпрямилась и улыбнулась мне.
– Ты сможешь простить меня, Руби, за то, что все это я держала в тайне до сего времени? – спросила она.
– Да, Grandmere. Я знаю, ты сделала это из любви ко мне, чтобы защитить меня. А мой настоящий отец, он узнал когда-нибудь о том, что случилось с моей матерью, он узнал обо мне?
– Нет, – бабушка покачала головой. – Это одна из причин, почему я поощряла твои занятия рисованием и почему хотела, чтобы твоя работа была выставлена в галерее Нового Орлеана. Я надеялась, что однажды Пьер Дюма услышит о Руби Ландри и заинтересуется.
То, что ты никогда не знала своего отца и свою сестру, причиняло мне глубокую боль и тревожило совесть. А теперь я сердцем чувствую, что ты должна их узнать, и это скоро произойдет. Если со мной что-нибудь случится, Руби, обещай мне и поклянись, здесь и теперь, что отправишься к Пьеру Дюма и расскажешь все о себе.
– С тобой ничего не случится, Grandmere, – возразила я.
– И все же обещай мне, Руби. Я не хочу, чтобы ты оставалась здесь и жила с этим… этим негодяем. Обещай! – потребовала бабушка.
– Обещаю, Grandmere. А теперь давай закончим этот разговор. Ты устала, тебе нужно отдохнуть. Завтра будешь как новенькая, – сказала я.
Бабушка улыбнулась и погладила меня по голове.
– Моя красивая Руби, моя маленькая Габриэль. Ты совершенно такая, какой мечтала видеть тебя твоя мать, – проговорила старушка. Я поцеловала ее в щеку и помогла подняться.
Никогда бабушка Катрин не выглядела такой старой, как когда поднималась к себе в спальню. Я последовала за ней, чтобы быть уверенной, что с ней все в порядке, и помогла старушке улечься в постель. Потом, как это часто она делала со мной, я подтянула одеяло к самому ее подбородку, встала на колени и поцеловала, желая спокойной ночи.
– Руби. – Бабушка схватила меня за руку, когда я собралась уходить. – В сердце твоего отца должно быть что-то очень хорошее, несмотря на то что он совершил, не зря же твоя мать так сильно полюбила его. Ищи в нем только хорошее. Оставь место в своем сердце для любви к этой доброй части отца, и когда-нибудь ты обретешь покой и радость, – предсказала она.
– Хорошо, Grandmere, – ответила я, хотя не могла себе представить, что смогу почувствовать к отцу что-либо, кроме ненависти. Я потушила свет и оставила бабушку в темноте искать на ощупь призраки ее прошлого.


Я вышла на галерею и села в качалку, глядя в ночь и стараясь разобраться в том, что рассказала бабушка Катрин. У меня есть сестра-близнец. Она живет где-то в Новом Орлеане и, может быть, сейчас так же, как и я, смотрит на те же звезды. Только она не знает обо мне. А каково будет ей, когда в конце концов она все узнает? Станет ли она такой же счастливой и взволнованной от перспективы встречи со мной, как я? Ее вырастили креолкой в мире богатых креолов Нового Орлеана. Неужели мы стали совсем разными? Я задумывалась об этом не без некоторого опасения.
А что мой отец? Конечно, он не знал о моем существовании. Как он поведет себя? Может, посмотрит на меня свысока и не захочет признать? Будет ли ему стыдно? Решусь ли я отправиться к нему, ведь бабушка предполагала, что когда-нибудь это случится? Само мое присутствие невероятно осложнит его жизнь.
И все же… Я не могла не ощущать любопытства. Каков он был на самом деле, этот человек, завоевавший сердце моей красивой матери? Мой отец, таинственный смуглый незнакомец с моих картин.
Глубоко вздыхая, я смотрела сквозь темноту на ту часть протоки, которая была освещена серебром бледной луны. Я всегда чувствовала здесь глубину тайны, окружающей мою жизнь. Я всегда слышала шептание в тенистых уголках леса. И действительно, животные, птицы, особенно болотные ястребы, казалось, хотели поведать мне о том, кто я и что случилось пятнадцать лет назад. Темные пятна в моем прошлом, трудная жизнь, напряженность и беспорядок в отношениях бабушки Катрин и дедушки Джека сделали меня более взрослой, чем мне бы хотелось в мои пятнадцать лет.
Иногда я завидовала другим девочкам-подросткам, беспечно веселящимся, не отягощенным обязанностями и заботами, которые заставляли меня чувствовать себя значительно старше своих лет. Но то же самое было и с моей бедной матерью. Как быстро пролетела ее жизнь. Только что она была подобна наивному ребенку и жила, исследуя, открывая мир, как ей казалось, среди вечной весны, но затем внезапно накатились черные тучи и похитили ее улыбку, ее смех замер где-то в болотах, она выцвела и постарела, как лист преждевременной осенью ее короткой жизни. Как несправедливо. Если существуют рай и ад, думала я, то они находятся прямо здесь, на земле. Не нужно умирать, чтобы туда попасть.
Измученная, с головой, кружащейся от откровений, я поднялась с качалки и быстро отправилась спать, выключая по пути свет и оставляя за собой след темноты, ведущий в мир демонов, которые с таким азартом играли нашими ранимыми сердцами.
Бедная Grandmere, подумала я и прошептала молитву, сколько ей пришлось пережить, но это не помешало ей заботиться о других и особенно обо мне, не ожесточило ее и не сделало циничной. Никогда еще я не засыпала, храня в сердце такую любовь к ней, никогда бы не поверила, что буду засыпать, плача о моей умершей матери, матери, которую я никогда не знала. Но я все же плакала, и гораздо сильнее, чем о самой себе.
На следующее утро бабушка с большим трудом поднялась и отправилась на кухню. Я слышала ее медленные, тяжелые шаги и решила, что во что бы то ни стало подбодрю ее и приведу в свойственное ей оживленное состояние. Во время завтрака я не вела разговоров о вчерашнем дне и не задавала вопросов о прошлом. Вместо этого я болтала о нашей работе и особенно о новой картине, которую задумала написать.
– Это будет твой портрет, Grandmere, – сказала я.
– Мой? О нет, милая. Я вовсе не гожусь для этого. Такая старая, морщинистая…
– Ты совершенство, Grandmere. Я хочу написать тебя сидящей в качалке на галерее. Я попытаюсь изобразить большую часть дома, но главной на картине будешь ты. В конце концов, много ли в мире портретов кайенских духовных целителей? Уверена, если сделаю портрет хорошо, в Новом Орлеане заплатят за него большие деньги, – добавила я для убедительности.
– Я не привыкла рассиживать целый день и служить моделью для художника, – ворчала бабушка Катрин, но я знала, что она согласится. Для нее это стало бы вполне оправданным отдыхом от изнурительной работы на ткацком станке и кропотливой вышивки скатертей и салфеток.
В тот же день я принялась за бабушкин портрет.
– Это не означает, что я должна буду надевать одну и ту же вещь каждый день, пока ты не закончишь картину? – спросила старушка.
– Нет, Grandmere. Как только я напишу тебя в одном из платьев, мне уже не нужно будет видеть тебя в нем постоянно. Картина уже отпечаталась здесь, – сказала я, указывая на свой висок.
Над портретом бабушки я работала очень усердно и довольно быстро, сосредоточившись на том, чтобы схватить ее черты наиболее точно. Каждый раз бабушка засыпала в кресле в середине сеанса. Я считала, что ей было присуще какое-то умиротворение, и пыталась выразить это на полотне. Однажды я решила, что на перилах должен сидеть рисовый трупиал, а затем мне пришло в голову вписать в картину выглядывающее из окна лицо. Я ничего не сказала бабушке, но лицо, которое сначала нарисовала карандашом, а затем выписала красками, было лицом моей матери. Для вдохновения я использовала старые фотографии.
Пока я работала, бабушка не просила показывать ей картину. Ночью я держала ее в своей комнате завешенной, потому что хотела удивить бабушку по окончании работы. Но вот портрет был закончен, и вечером после обеда я объявила об этом бабушке.
– Уж конечно, ты изобразила меня лучше, чем я есть на самом деле, – проговорила старушка, садясь в ожидании, когда картина будет внесена и открыта. Долго она не говорила ничего, выражение ее лица не менялось. Я подумала, что картина ей не понравилась. Но затем бабушка повернулась ко мне и посмотрела на меня так, будто увидела привидение.
– Это передано тебе, – прошептала она.
– Что, Grandmere?
– Дар, духовность. Не такой, как мой, другой. Художественный дар, видение. Когда ты пишешь, ты видишь больше того, что открыто для глаз других людей. Ты видишь суть, то, что стоит за внешностью. Я часто ощущала дух Габриэль в этом доме. – Бабушка поглядела вокруг. – Как много раз я останавливалась, глядя на дом, и видела ее выглядывающей из окна, улыбающейся мне или задумчиво смотрящей на болото, на птицу, на оленя. И, Руби, она всегда смотрела именно так, – сказала бабушка, кивая на картину. – Когда ты рисовала, ты тоже видела Габриэль, она была перед твоим духовным взором. Она была в твоих глазах, благодарение Богу. – Бабушка протянула ко мне руки, чтобы я подошла и она могла обнять и поцеловать меня.
– Это прекрасная картина, Руби. Не продавай ее.
– Не буду, Grandmere.
Бабушка сделала глубокий вдох и стерла крошечные слезинки с уголков глаз. Затем мы направились в столовую, чтобы решить, куда повесим картину.


Лето по календарю приближалось к концу, но этого не было заметно на протоке. Температура и влажность держались на той же высокой отметке, что и в середине июля. Удушающая жара, казалось, плыла в воздухе, волна за волной придавливала нас, бесконечно растягивая дни и отягощая нашу работу.
Всю осень и начало зимы бабушка Катрин, как обычно, занималась целительством, особенно помогая своими травяными снадобьями и духовным воздействием пожилым. Эти люди считали, что она с большим сочувствием относится к их артритам и болям, к их желудочным и поясничным недугам, к их головным спазмам и переутомлению, чем обычные врачи. Бабушка хорошо понимала их, потому что страдала от тех же болезней.
Однажды в начале февраля, когда небо было туманно-голубым, а облака походили на клочки дыма, тут и там разбросанного от края и до края горизонта, на нашу подъездную дорожку въехал, подпрыгивая и подавая сигнал, маленький грузовичок. Мы с бабушкой сидели на кухне за ленчем.
– Кто-то попал в беду, – проговорила она и поспешила к парадной двери.
Это был Рауль Бальзак, живший в десяти милях вниз по протоке и занимавшийся ловлей шримса. Бабушка очень хорошо относилась к его жене Бернадин и время от времени лечила ее мать от прострела, пока та не покинула мир в прошлом году.
– Мой сын, миссис Ландри, – закричал Рауль из грузовичка. – Ему всего пять лет. Он весь горит, это что-то ужасное.
– Укус насекомого? – быстро спросила бабушка.
– Ничего не можем обнаружить на теле, чтобы сказать определенно.
– Сейчас соберусь, Рауль, – сказала она и вошла в дом за своей медицинской корзинкой и атрибутами духовного врачевания.
– Мне поехать с тобой, Grandmere? – спросила я, когда бабушка спешила к выходу.
– Нет, милая. Оставайся дома и приготовь обед. Сделай свою вкусную джамбалайю, – добавила она и направилась к грузовичку Рауля. Мужчина помог ей забраться в кабину и быстро уехал, опять подпрыгивая на подъездной дороге. Я понимала, почему он был так обеспокоен и напуган, и, как всегда, гордилась бабушкой Катрин: ведь именно к ней приходили за помощью, именно в нее так сильно верил Рауль.
Днем я сделала то, что просила бабушка. Я занималась нашим обедом и слушала по радио кайенскую музыку. В прогнозе погоды обещали ливень, к тому же с молниями и громом. Атмосферные помехи по радио свидетельствовали о том же. И точно, вскоре небо стало темно-пурпурного цвета, что часто предшествовало яростному шторму. Я беспокоилась за бабушку и, закрыв ставнями все окна, подошла к двери, ожидая и высматривая пикап Рауля. Но дождь полил раньше, чем появился грузовичок.
Начался град, перешедший вскоре в грохочущий ливень, который, казалось, готов был просверлить дыры в нашей металлической крыше. Дождь волна за волной проносился с ветром над протокой, над яворами и кипарисами, сгибая и скручивая их, срывая листья и целые ветки с деревьев. Низкий, грохочущий в отдалении гром вскоре обрушился на наш дом настоящими взрывами, заставившими небо полыхать огнем, как при пожаре. Ястребы пронзительно кричали, все живое пыталось найти убежище, куда можно было заползти, спастись от грома и дождя. Перила крыльца стонали; казалось, весь дом вращается и скручивается от ветра. Я не могла припомнить такого свирепого шторма и чтобы я была так им напугана.
Наконец шторм начал отступать, тяжелые капли сделались более мелкими, ветер постепенно стихал и становился менее порывистым, пока не превратился просто-напросто в свежий ветерок. И вскоре быстро наступила ночь, так что я не видела ущерба, нанесенного штормом. Но дождь продолжал моросить еще не один час.
Я надеялась, что Рауль пережидал бурю и поэтому не привез пока бабушку. Но проходили часы, шторм утихал, пока не превратился наконец в легкие брызги, а грузовичок все не появлялся. Я нервничала и жалела, что у нас нет телефона; большинство людей на протоке его имели, хотя не думаю, что линия выдержала бы напор подобного шторма, и тогда телефон был бы бесполезен.
Наш ужин давно был готов и стоял в горшке на маленьком огне. Есть мне совсем не хотелось, но в конце концов я немного поела и убрала со стола. Бабушка все еще не возвращалась. Следующие полтора часа я провела на галерее в ожидании, просто уставившись в темноту, пытаясь заметить огни фар грузовичка Рауля. Время от времени появлялась машина, но каждый раз это был кто-то другой.
Наконец, почти через двенадцать часов после первого своего приезда, грузовичок Рауля свернул на нашу подъездную дорогу. Я ясно разглядела в кабине мужчину, его старшего сына Жана, но не видела бабушки Катрин. Я сбежала с крыльца галереи, как только пикап остановился.
– Где бабушка? – вскричала я, прежде чем Рауль смог заговорить.
– Она сзади. Отдыхает.
– Что?
Я бросилась к задней части грузовичка и увидела там бабушку, лежащую на старом матрасе и накрытую одеялом. Матрас был разложен на широком листе фанеры и заменял кровать детям Рауля, когда они всей семьей отправлялись в длительные путешествия.
– Grandmere! – закричала я. – Что с ней? – обратилась я к подходящему ко мне Раулю.
– Она свалилась в изнеможении несколько часов назад. Мы хотели оставить ее на ночь, но она настаивала, чтобы ее привезли домой, и мы не смели ей отказать. Она сбила жар у моего мальчика. С ним будет все хорошо, – улыбнулся Рауль.
– Я рада, мистер Бальзак, но бабушка…
– Мы поможем вам внести ее в дом и уложить в постель, – сказал он и кивнул Жану. Мужчины опустили задний борт грузовичка, вместе сняли щит и матрас, на котором лежала бабушка. Старушка пошевелилась и открыла глаза.
– Grandmere, – проговорила я, взяв ее за руку, – что случилось?
– Я просто устала. Так устала, – пробормотала бабушка. – Со мной все будет в порядке, – добавила она, и ее веки закрылись так быстро, что меня охватила тревога.
– Скорее, – проговорила я и бросилась вперед открывать дверь. Мужчины подняли старушку наверх в ее комнату и переложили с матраса на кровать.
– Можем ли мы что-нибудь сделать для тебя, Руби? – спросил Рауль.
– Нет, я позабочусь о ней сама, спасибо.
– Поблагодари ее еще раз за нас, – сказал Рауль. – Моя жена что-нибудь пришлет утром, и мы заедем узнать, как миссис Ландри.
Я кивнула головой. Они уехали. Я сняла туфли с бабушки и помогла ей раздеться. Она была будто одурманена чем-то, едва открывала глаза, еле двигала руками и ногами. Думаю, она не понимала, что я укладываю ее в кровать.
Всю ночь я просидела рядом с бабушкой, ожидая, что она проснется. Она несколько раз стонала, но не просыпалась до утра. Я почувствовала, как она толкает мою ногу: я заснула на стуле.
– Grandmere, – вскрикнула я, – как ты себя чувствуешь?
– Все в порядке, Руби. Просто слабость и усталость. Как я попала домой и оказалась в кровати? Что-то ничего не помню.
– Мистер Бальзак и его сын Жан привезли тебя в грузовичке и внесли наверх.
– А ты сидела всю ночь и караулила меня?
– Да.
– Ты моя бедняжка, – с трудом улыбнулась она. – Я пропустила твою джамбалайю. Она была вкусная?
– Да, Grandmere, хотя я слишком волновалась за тебя, чтобы поесть как следует. Что случилось?
– Напряжение от того, что мне пришлось сделать, думаю так. Этого бедного малыша укусила змея, но на ступне ноги трудно было увидеть ранку. Он бегал босиком по болотной траве и, очевидно, побеспокоил змею, – сказала бабушка.
– Grandmere, но ты никогда не была до такой степени измучена после миссии исцеления.
– Со мной будет все хорошо, Руби. Пожалуйста, дай мне просто стакан холодной воды.
Я подала. Бабушка медленно выпила, а потом вновь закрыла глаза.
– Я только немножко еще отдохну, а потом встану, милая, – проговорила она. – А ты иди и что-нибудь поешь. Не беспокойся. Иди.
Я неохотно подчинилась. Когда я возвратилась наверх, бабушка снова крепко спала.
Перед ленчем она проснулась, но цвет ее лица оставался восковым, а губы синими. Она была слишком слаба, чтобы сесть без моей помощи. Мне пришлось приподнять ее, а потом она попросила помочь ей одеться.
– Я хочу посидеть на галерее, – объяснила бабушка.
– Сначала нужно что-нибудь поесть.
– Нет-нет, я просто хочу посидеть на галерее. Бабушка тяжело оперлась на меня, чтобы встать и пойти. Я еще никогда так за нее не боялась. Когда она откинулась на качалке, то выглядела так, будто вновь совершенно ослабела, но через мгновение она открыла глаза и слабо улыбнулась мне.
– Мне бы только выпить немного теплой воды с медом, дорогая.
Я быстро принесла ей стакан, и она пила мелкими глотками и тихо покачивалась в кресле.
– Наверно, я устала больше, чем предполагала. – Бабушка повернулась и посмотрела на меня таким отдаленным взглядом, что в глубине души я запаниковала. – Руби, я не хочу, чтобы ты испугалась, но хочу, чтобы ты кое-что сейчас для меня сделала. Это поможет мне чувствовать себя менее… менее обеспокоенной за себя саму, – проговорила она, взяв мою руку. Ее ладони были холодными и липкими.
– Что, Grandmere? – Я почувствовала, как слезы собираются у меня на глазах и жгут мне веки. Горло будто перехватило, надолго, а сердце сжалось так, что едва билось. Кровь моя застыла, а ноги превратились в куски свинца.
– Я хочу, чтобы ты пошла в церковь и привела отца Раша, – проговорила бабушка.
– Отца Раша? – Кровь отлила от моего лица. – О, почему, Grandmere? Почему?
– Просто на всякий случай, дорогая. Так мне будет спокойней. Пожалуйста, милая. Будь сильной, – попросила бабушка.
Я кивнула головой и проглотила слезы. «Не буду плакать перед ней», – подумала я и быстро поцеловала старушку.
Прежде чем я повернулась, чтобы идти в церковь, она вновь схватила мою руку и притянула к себе:
– Руби, помни свои обещания. Если со мной что-нибудь случится, ты не останешься здесь. Помни.
– Ничего с тобой не случится.
– Знаю, милая. Но на всякий случай. Обещай снова. Обещай.
– Обещаю, Grandmere.
– Ты отправишься к нему, к твоему настоящему отцу?
– Да, Grandmere.
– Хорошо. – Бабушка вновь закрыла глаза. – Хорошо.
Я взглянула на нее, а потом сбежала вниз с крыльца галереи и понеслась в город. Я бежала, заливаясь слезами, я плакала так сильно, что заболела грудь. И очень быстро, сама не знаю как, не успев опомниться, оказалась у церкви.
Экономка отца Раша ответила на мой звонок. Ее звали Эдди Кошран, и работала она у священника так долго, что уже невозможно было и припомнить, когда ее не было в этом доме.
– Моей бабушке Катрин нужен отец Раш, – сказала я быстро, и в голосе моем слышалась паника.
– Что случилось?
– Она… она очень… она…
– О Господи, он только что отправился к парикмахеру. Я пойду за ним и пошлю к вам.
– Спасибо.
Всю дорогу я бежала, грудь моя готова была разорваться, и, уже остановившись наконец перед нашим домом, я почувствовала в своем боку острое покалывание. Бабушка все еще сидела на галерее в своей качалке. Я не заметила, что она не раскачивается в кресле, пока не подошла поближе к крыльцу. Бабушка просто сидела с полузакрытыми глазами, а на худых белых губах играла слабая улыбка. Как напугала меня эта слабая счастливая улыбка…
– Grandmere, – прошептала я в страхе. – Как ты?
Бабушка не ответила и не повернулась в мою сторону. Я прикоснулась к ее лицу и поняла, что она уже остыла.
Тогда я упала на пол галереи и обняла ее ноги. Я все еще сидела в том же положении и плакала, когда наконец пришел отец Раш.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Руби - Эндрюс Вирджиния



Мне показалось, что это произведение скорее повесть чем роман.Все какое то незавершенное.Непонятно, стала ли героиня художницей, встретила ли свою любовь, избавилась ли от наивности? Зачем автору делать сестер-близнецов абсолютно одинаковыми,не считая того, что насколько одна порочна,другая добродетельна,и под конец истории посадить злую сестру в инвалидное кресло? Зло наказано,но всё равно, не убедительно как-то.Короче 6/10
Руби - Эндрюс ВирджинияЛенок
2.10.2012, 18.02





Упс...Sorry...Оказывается есть продолжение этого романа. Я не внимательно изучила этого автора. Предыдущий мой комент не объективен.
Руби - Эндрюс ВирджинияЛенок
2.10.2012, 19.39





Дешевое американское чтиво "о страданиях героини, совершенной во всех отношениях". Совсем не понравилось.
Руби - Эндрюс ВирджинияМарина
11.07.2013, 20.11





Очень интересная книга,как маме другие произведения этой писательницы! И она делает сестер близнецами не случайно, а чтобы показать, что они очень похожи внешне, но совершенно разные внутри. Это доказывает только то, что внешность обманчива и по ней нельзя судить человека
Руби - Эндрюс ВирджинияМария
15.05.2014, 18.07





Очень интересная книга,как маме другие произведения этой писательницы! И она делает сестер близнецами не случайно, а чтобы показать, что они очень похожи внешне, но совершенно разные внутри. Это доказывает только то, что внешность обманчива и по ней нельзя судить человека
Руби - Эндрюс ВирджинияМария
15.05.2014, 18.07





Очень понравилась первая книга. Буду читать дальше. До этого читала историю Хевен. Супер!!!
Руби - Эндрюс ВирджинияЮля
3.01.2015, 11.56








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100