Читать онлайн Долгая ночь, автора - Эндрюс Вирджиния, Раздел - Глава 8 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.64 (Голосов: 14)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Эндрюс Вирджиния

Долгая ночь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 8
Мама становится чужой

После кончины Евгении дом на плантации становился для меня все мрачнее и мрачнее. И тому была одна причина: я больше не слышала, как мама, встав рано утром, отдает распоряжения горничным, чтобы те убрали портьеры с окон, не слышала ее пения о том, что людям как цветам, нужен солнечный свет, солнечный свет… ласковый, ласковый солнечный свет. Я не слышала ее смеха, когда она говорила:
– Ты не обманешь меня, Тотти Филдс. Никто из моих горничных на это не способен. Я знаю, вы все боитесь отдернуть занавески, потому что тогда я увижу как взметнувшаяся пыль пляшет в лучах света.
До смерти Евгении мама заставляла суетиться всю прислугу, дергать за шнуры занавесок, чтобы дневной свет мог проникать в дом каждое утро. Везде был смех и музыка и ощущение, что мир в самом деле просыпается. Конечно, в доме были закутки, которые находились слишком далеко от окна, чтобы до них доходил луч утреннего или полуденного солнца или даже свет от канделябра. Но когда моя маленькая сестренка еще была жива, я обычно проходила по длинным широким коридорам, не обращая внимания на тени, и никогда не испытывала холода или подавленности, потому что знала, она меня ждет, чтобы поздороваться, и ее лицо сияет улыбкой.
Сразу после похорон комната Евгении была вымыта, из нее убрали по возможности все, что напоминало о ней. Мама не выносила и мысли о том, чтобы просто посмотреть на вещи, принадлежавшие Евгении. Она приказала Тотти упаковать всю одежду Евгении в сундук, отнести его на чердак и запихнуть в какой-нибудь угол. До того, как личные вещи Евгении – ее шкатулка для украшений, расчески и заколки, духи и прочие принадлежности туалета – были упакованы, мама спросила у меня, не хочу ли я что-нибудь взять себе. Не то, что я не хотела их взять. Я просто не могла взять что-либо. В этот момент я была немного похожа на маму. Присутствие вещей Евгении в моей комнате еще больше терзало бы мое сердце.
Но Эмили неожиданно проявила интерес к шампуням и солям для ванны. Неожиданно ожерелья и браслеты Евгении перестали быть глупыми безделушками, предназначенными поощрять тщеславие. Она, как стервятник, спускалась в комнату Евгении и обыскивала комоды и шкафы, злорадно заявляя свои права на ту или иную вещь. С ухмылкой Эмили шествовала за мной и мамой; ее длинные худые руки нагружались книгами Евгении или другими вещами, которые когда-то были ценными для моей маленькой сестренки. Я хотела содрать улыбку с лица Эмили, как кору с дерева, чтобы показать всем, кто она на самом деле – зло, ненавистное создание, которое наслаждается чужим горем и болью. Но мама не возражала против того, что Эмили берет вещи Евгении. Для мамы это было то же самое, что убрать эти вещи на чердак: мама почти не заходила в комнату Эмили.
Скоро после того, как постель была убрана, ее комоды, шкафы и полки были опустошены, а занавески и портьеры задернуты, комната была опечатана и плотно закрыта, как могила. Я поняла по маминому взгляду в комнаты Евгении, что никогда больше ее нога не ступит в эту комнату. Больше всего она хотела бы не обращать внимания на эту комнату и все, что ее окружает, и, если это возможно было бы, то лучше, чтобы ее совсем не было.
Мама изо всех сил старалась прекратить эти страдания, стереть эту трагедию и чувство боли от потери. Я знала, что ей хочется запереть свои воспоминания о Евгении, так же как сундук. В своем желании мама зашла так далеко, что убрала из своей комнаты фотографии, где была изображена Евгения. Она положила одну маленькую фотографию Евгении на дно комода для одежды, а большие – разложила на дне шкафов. Если я вдруг упоминала Евгению, мама обычно закрывала глаза, зажмуривалась и, казалось, что она страдает от невыносимой головной боли. Уверена, что она также затыкала уши и ждала, пока я не прекращу этот разговор, и затем продолжала заниматься тем, чем была занята до этого.
Папа тоже не упоминал Евгению даже во время обеденных молитв. Он не спрашивал о ее вещах, я же постоянно спрашивала маму, почему она убрала почти все фотографии Евгении и куда она их положила. Только Лоуэла и я думали о Евгении и время от времени вспоминали о ней вместе.
Иногда я посещала ее могилу. Вначале некоторое время я прибегала туда сразу после школы, разговаривала с ней над надгробной плитой. Слезы застилали мои глаза, когда я рассказывала дневные новости так же, как при жизни Евгении я спешила после школы к ней в комнату. Но постепенно встречающая меня тишина начала брать свое. Все труднее было представить, Евгения улыбается или как смеется. С каждым днем эта улыбка и смех все больше стирались из памяти. Моя маленькая сестренка действительно уходила. Я понимала, что мы не забываем людей, которых мы любим, но свет и тепло, ощущаемые в их присутствии, тают, как зажженные свечи в темноте, пламя все уменьшается и уменьшается, а время уносит нас вперед, все дальше от последнего мгновения.
Несмотря на все мамины попытки игнорировать и забыть эту трагедию, смерть Евгении подействовала на нее сильнее, чем я могла это представить. Ей не стало легче ни от того, что комната Евгении теперь была закрыта, а все, что напоминало о ней, спрятано, ни от того, что все избегали при ней упоминать имя Евгении. Мама потеряла ребенка, которого нянчила и о котором заботилась, и постепенно, сначала не так явно, она начала впадать в продолжительное состояние скорби.
Неожиданно мама перестала красиво одеваться, делать яркий макияж и прическу. Теперь она носила одно и то же платье изо дня в день и не замечала, что оно помялось или испачкалось. Не то, чтобы у нее не хватало сил, чтобы причесаться, но у нее даже не было желания попросить Лоуэлу или меня сделать это для нее. Маму больше не интересовали собрания ее приятельниц, и уже месяцами она никого не принимала дома, вскоре гости перестали приезжать в Мидоуз.
Я заметила, что мама с каждым днем становилась все бледнее и бледнее, а глаза ее всегда были печальными. Проходя мимо ее комнаты, я видела, что она лежит на своем диванчике, но не читает, а бессмысленно смотрит в пространство.
– С тобой все в порядке, мама? – спрашивала я, и она, прежде чем ответить, смотрела на меня некоторое время, как-будто вспоминала, кто я такая.
– Что? О, да, да, Лилиан. Я просто задумалась. Ничего страшного.
Потом на ее лице появилась пустая натянутая улыбка, и она пыталась читать, но когда я взглянула на нее снова, я обнаружила, что ничего не изменилось: закрытая книга лежит на коленях, взгляд тусклый и безжизненный, истерзанная отчаянием мама опять лежала, уставившись в пространство.
Если папа замечал что-либо, он никогда не говорил об этом при мне и Эмилии. Он не делал замечаний по поводу ее долгого молчания за обеденным столом, папа ничего не говорил о том, как мама выглядит, не выражал недовольства по поводу ее печального взгляда или наступающих время от времени приступов плача. После смерти Евгении, мама часто, без видимой причины, начинала плакать. Если это происходило за обеденным столом, она поднималась и выходила из столовой. Папа, моргая наблюдал, как она уходит, и снова принимался за еду. Однажды вечером, после шести месяцев со дня кончины Евгении, когда мама в очередной раз покинула столовую, я заговорила.
– Папа, ей становится все хуже и хуже, – сказала я, – она больше не читает, не слушает музыку и не хлопочет по хозяйству. Она не хочет видеть своих подруг и больше не ходит в гости на чай.
Папа откашлялся, вытер губы и усы, прежде чем ответить мне.
– На мой взгляд, это не так уж и плохо, что она больше не засиживается с этими болтушками, постоянно сующими свой нос в чужие дела. Она ничего от этого не теряет, поверь. А что касается этих глупых книжек, то я проклинаю тот день, когда она принесла первую в дом. Моя мать никогда не читала романов и не просиживала весь день, слушая музыку на Виктроле, скажу я тебе.
– Но что ей делать со всем этим временем? – спросила я.
– Что ей делать? Ну… ну, она могла бы работать, – отрезал он.
– Но я считала, что у тебя достаточно слуг.
– Да! Но я говорю не о работе в поле или в доме. Она могла бы присматривать за моим отцом или за мной, следить за порядком в доме. Она должна быть как капитан на судне, – гордо сказал папа, – и выглядеть как жена крупного землевладельца.
– Но, папа, это так на нее не похоже. Она не читает книг, не встречается с подругами. Мама совсем о себе не заботится. Она такая грустная, ее не волнуют ни ее прическа, ни платья, ни…
– Она слишком была занята тем, чтобы быть всегда привлекательной, – язвительно заметила Эмили. – Если бы она больше времени отдавала чтению Библии и регулярно посещала церковь, то не была бы такой подавленной сейчас. Что сделано, то сделано. Это было веление Господа, и оно свершилось. Мы должны быть благодарны Богу за это.
– Как ты можешь говорить такие жестокие слова? Это же ее дочь умерла, наша родная сестра!
– Моя сестра, а не твоя.
– Мне плевать на твои слова. Евгения также была моей сестрой, и я была ей более сестрой, чем ты, – заявила я.
Эмили рассмеялась. Я посмотрела на папу, но тот продолжал жевать, глядя перед собой.
– Мама такая печальная, – повторила я, качая головой. Я почувствовала, что слезы наворачиваются мне на глаза.
– Причина маминой депрессии в тебе! – обвинила меня Эмили. – Ты ходишь тут с серым лицом, на глазах вечно слезы. Ты изо дня в день напоминаешь ей о смерти Евгении. Ты ни на мгновение не оставляешь ее в покое, – объявила она. Ее длинная рука с вытянутым костлявым пальцем, протянувшись через стол, уткнулась в меня.
– Нет.
– Довольно! – сказал папа. Он нахмурил свои темные густые брови и сердито посмотрел на меня. – Твоя мать сама дошла до состояния трагедии, и я не позволю сделать это предметом обсуждения за обеденным столом. Я не желаю видеть вытянутые лица, – предупредил он. – Понятно?
– Да, папа, – сказала я.
Папа тут же развернул газету и начал жаловаться на цены на табак.
– Они собираются задушить мелких фермеров. Это просто очередной способ погубить Старый Юг, – проворчал он.
Почему это было важнее для него, чем то, что случилось с мамой? Почему все, кроме меня, оставались слепы и не замечали того ужасного периода, который для нее наступил, как она изменилась и потускнела. Я спросила об этом Лоуэлу. Убедившись, что ни Эмили, ни папа не слышат, она ответила:
– Никто так не слеп, как те, кто не видят.
– Но если они ее любят, Лоуэла, как, несомненно, должны, почему они предпочитают не обращать внимания на это?
Лоуэла посмотрела на меня так, что я все поняла без слов. Папа должен был любить маму, думала я, как-то по особенному. Ведь он женился на ней, он хотел детей от нее, и они у них были; он выбрал ее и сделал ее хозяйкой плантации, она носила его имя. Я знала, как это много для него значит.
А Эмили – несмотря на ее полные ненависти и подлости поступки, ее фанатичную религиозность и твердость – все еще оставалась дочерью своей мамы. Это была ее мать, которая постепенно умирала. Эмили должна была жалеть ее, сострадать ей, хотеть помочь.
Но, увы, Эмили продолжая больше времени отводить молитвам, чтению Библии и пению церковных гимнов. И когда Эмили читала свою Библию или молилась, мама сидела или стояла не двигаясь, на ее милом лице лежала тень, глаза – безжизненны и неподвижны как у загипнотизированного человека. Когда религиозные чтения Эмили заканчивались, мама бросала на меня взгляд, полный глубокого отчаяния и удалялась в свою комнату.
Тем не менее, хотя мама питалась не очень хорошо после смерти Евгении, я заметила, что ее лицо округлилось, и в талии она располнела. Когда я обратила на это внимание Лоуэлы, она сказала:
– Не удивительно.
– Что ты имеешь в виду? Почему – не удивительно, Лоуэла?
– Это все из-за мятного ликера, сдобренного бренди, и конфет. Она просто фунтами их ест, – сказала Лоуэла, покачав головой, – она совсем не слушает меня. Нет, мэм. Все, что я ей говорю, от нее отскакивает как от стенки, и я слышу только собственное эхо в этой комнате.
– Бренди! А папа знает?
– Подозреваю, что да, – сказала Лоуэла. – Но все, что он сделал, так это приказал Генри принести очередной ящик бренди. – Она с отвращением покачала головой. – Это к добру не приведет.
Я запаниковала. Жизнь Мидоуз была печальна без Евгении, но без мамы – она стала бы просто невыносимой. В семье со мной остались бы только папа и Эмили. Я поспешила к маме и нашла ее сидящей за туалетным столиком. Она была одета в один из своих шелковых пеньюаров и в бургундский халат. Мама причесывалась, но ее движения были медленнее, чем это обычно бывает. Мгновение я стояла в дверях, рассматривая маму: она сидела, не шелохнувшись, невидящим взглядом уставившись на свое отражение.
– Мама, – крикнула я, садясь рядом с ней. – Хочешь, я сделаю что-нибудь для тебя?
Сначала я подумала, что она меня не слышит, но она глубоко вздохнула и повернулась ко мне. Я услышала запах бренди, и мое сердце упало.
– Здравствуй, Виолетт, – сказала она и улыбнулась. – Сегодня вечером ты выглядишь так мило, но впрочем ты всегда выглядела мило.
– Виолетт? Я – не Виолетт, мама. Я – Лилиан. Мама посмотрела на меня, но я была уверена, что она меня не слышит. Затем мама повернулась и снова принялась рассматривать свое отражение в зеркале.
– Ты хотела посоветоваться со мной насчет Аарона, да? И ты хотела спросить меня, стоит ли тебе позволять что-то большее, чем держаться с ним за руки. Мама ведь тебе ничего не сказала. Хорошо, – сказала она, оборачиваясь ко мне с улыбкой. Ее глаза сияли, но каким-то странным светом. – Я знаю, что вы уже занимались кое-чем еще, а не просто держались за руки, да? Послушай меня, Виолетт, нет смысла отпираться. Не возражай, – сказала мама, дотрагиваясь пальцами до моих губ. – Я не выдам твоих секретов. Почему бы сестрам не хранить их секреты сообща? Дело в том, – сказала мама, снова разглядывая себя в зеркале, – что я завидую тебе. У тебя есть тот, кто любит тебя, по-настоящему любит. У тебя есть тот, кто женится на тебе не из-за твоего имени или положения в обществе. Этот человек не считает женитьбу очередной деловой сделкой. У тебя есть тот, кто заставит твое сердце трепетать. О, Виолетт, как бы мне хотелось на мгновение поменяться с тобой местами. – Мама снова повернулась ко мне. – Ну не смотри на меня так. Ты же прекрасно знаешь, что я ненавижу свой брак; я ненавидела его с самого начала. Стоны и причитания, которые ты слышала из моей комнаты в ночь накануне свадьбы были агонией. Мама была расстроена из-за того, что папа – в ярости. Мама боялась, что я подведу их. Ты знаешь, что для меня было важнее доставить им удовольствие, выйдя замуж за Джеда Буфа, чем себе? Я чувствовала себя… Я чувствовала себя как человек, который приносит себя в жертву во славу Юга. Так оно и было, – твердо сказала мама. – Не смотри на меня так, Виолетт. Лучше пожалей меня. Пожалей, потому что я никогда не испытывала прикосновения губ мужчины, который любил бы меня так же, как Аарон любит тебя. Пожалей меня, потому что мое тело никогда так не трепетало в объятиях моего мужа, как твое в объятиях Аарона. Я проживу еще полжизни, пока не умру; замужество за человеком, которого ты не любишь и который не любит тебя означает… только существование, а не жизнь, – сказала она и отвернулась к зеркалу.
Мама подняла руку и снова медленно принялась поглаживать волосы.
– Мама, – я дотронулась до ее плеча. Она не слышала меня, мама была далеко в своих мыслях, переживая те мгновения, которые она провела с моей настоящей матерью много лет тому назад.
Неожиданно она начала напевать одну из своих любимых мелодий. Потом глубоко вздохнула, и ее грудь поднялась и опала как-будто на ее плечах лежало свинцовое покрывало.
– Я так устала сегодня, Виолетт. Поговорим завтра утром, – она поцеловала меня в щеку. – Спокойной ночи, дорогая сестренка, сладких снов. Знаю, что твои сны будут приятнее моих, но так и должно быть. Ты это заслужила, ты достойна всего, что прекрасно и хорошо.
– Мама…
У меня перехватило дыхание, и я проглотила набежавшие слезы. Она подошла к кровати, медленно сняла халат, забралась под одеяло. Я подошла к ней и погладила по голове. Глаза ее были закрыты.
– Спокойной ночи, мама, – сказала я. Казалось, она уже крепко спит. Я погасила керосиновую лампу на ее столике и ушла, оставив ее во мраке ее прошлого, настоящего и, что страшнее всего, во мраке будущего.
В течение следующих месяцев мама периодически впадала в эти мрачные грезы. Эмили игнорировала все, что происходило с мамой, а папа относился к этому со все растущей нетерпимостью и все больше времени проводил вдали от дома. Но когда он возвращался, от него несло виски или бренди, его глаза были налиты кровью и полны такого гнева, возможно, из-за неудач в бизнесе, что я даже не пыталась пожаловаться. Иногда мама выходила к обеду, особенно, когда папы не было дома, но чаще оставалась у себя в комнате. Обычно, если за столом сидели только мы с Эмили, я старалась побыстрей поесть и уйти. Потом Эмили перестала обращать внимание на это. Папа оставлял очень четкие и подробные инструкции о том, как должны содержать дом, когда он уезжает.
– Эмили, – объявил он однажды вечером за обедом, – ты самая умная, возможно, даже умнее, чем твоя мама сейчас, – добавил он. – Если я уезжаю, а твоей маме становится хуже, главной становится Эмили, и ты должна относиться к ней с тем же уважением и покорностью, как и ко мне. Понятно, Лилиан?
– Да, папа.
– То же самое – и для слуг, и они знают. Я полагаю, что все будут следовать тем правилам и выполнять те же обязанности, что и при мне. Выполняй свою работу, молись и веди себя достойно.
Эмили, как губка впитывала эти новые обязанности, дающие ей дополнительно силу и власть. И теперь, когда мама была в состоянии безумья, а папа в очередной поездке, которые в последнее время участились, Эмили обходила весь дом, заставляя горничных переделывать большую часть того, что они сделали, нагружая бедного Генри одной работой за другой. Однажды вечером перед обедом, когда папа был в отъезде, а мама закрылась в своей комнате, я попросила Эмили относиться ко всем хоть немного с сочувствием.
– Эмили, Генри стареет. Он уже не может делать много и так быстро, как это было раньше.
– Тогда ему нужно было отказаться от своей должности, – твердо сказала она.
– И что ему делать? Ведь Мидоуз для него больше, чем место работы, это его дом.
– Это – дом для Буфов, – напомнила она мне. – Это – дом только для этой семьи, а те, кто не носит фамилию Буфов, но живет здесь, остается в Мидоуз только по нашей милости. И не забывай, Лилиан, что это и тебя касается.
– Какая ты отвратительная. Как может сочетаться в тебе набожность и такая жестокость?
Она холодно улыбнулась.
– Ты говоришь словами дьявола, который очерняет тех, кто действительно верит в Бога. Есть только один путь, чтобы победить дьявола – молитвы и религиозная преданность. Здесь, – сказала она, сунув мне Библию. В это время в столовую вошла Лоуэла, чтобы накрыть на стол, но Эмили запретила ставить еду на стол. – Унеси это, пока Лилиан не прочитает молитвы, – приказала она.
– Но вы уже прочитали молитву, и все уже готово, мисс Эмили, – возразила Лоуэла. Она гордилась своим умением готовить и терпеть не могла подавать на стол остывшую или подогретую еду.
– Унеси это, – резко сказала Эмили. – Начинай с этого места, которое я отметила, – приказала она мне, – читай.
Я открыла Библию и начала. Лоуэла, покачав головой, вернулась с едой на кухню. Я читала страницу за страницей, пока не прочитала целых пятнадцать страниц, но Эмили считала, что этого недостаточно. Когда я попыталась закрыть Библию, она потребовала продолжить чтение.
– Но, Эмили, я голодна, и уже поздно. Я уже прочитала больше пятнадцати страниц!
– И прочитаешь еще пятнадцать! – заявила она.
– Нет, не буду, – дерзко ответила я и захлопнула Библию. Губы ее побелели, и словно пощечину ощутила ее свирепый, полный ненависти и презрения взгляд.
– Тогда отправляйся в свою комнату без ужина. Ну, – приказала она. – А когда папа вернется, то обязательно узнает о твоем поведении.
– Мне все равно. Ему следует узнать и об этом, и о том, как ты жестоко обходишься со всеми в этом доме, о том как все расстроены и поговаривают об уходе.
Я выбежала из столовой. Сначала я пошла в мамину комнату, надеясь, что она заступится за меня, но мама уже спала, поев немного того, что принесла ей Лоуэла. Расстроенная, я отправилась в свою комнату. Я была злой, уставшей и голодной. Вдруг я услышала робкий стук в дверь. Это была Лоуэла, которая принесла мне поднос с едой.
– Если Эмили увидит, она пожалуется папе на твое неповиновение, – сказала я, неохотно забирая у нее поднос.
– Ничего страшного, мисс Лилиан. Я слишком стара, чтобы беспокоиться об этом. Дело в том, что дни мои здесь сочтены. На этой неделе я скажу об этом Капитану.
– Сочтены? Что ты имеешь в виду, Лоуэла?
– Я собираюсь покинуть Мидоуз и уеду жить к моей сестре в Южную Каролину. Она ушла на пенсию со своей работы, пришло время и для меня.
– О, нет, Лоуэла, – закричала я. Она была для меня больше, чем семья или прислуга по дому. Сколько раз я прибегала к ней с порезанным пальцем или разбитой коленкой. Лоуэла выхаживала меня во время всех моих болезней в детстве, штопала, подшивала мою одежду. Когда умерла Евгения, Лоуэла больше других утешала меня, а я – ее.
– Мне жаль, дорогая, – сказала она, но затем улыбнулась. – Но не волнуйся за себя. Ты уже большая и умная девочка. И скоро у тебя будет свой собственный дом, и ты тоже сможешь уехать отсюда. Она крепко обняла меня и ушла.
Мысль о том, что Лоуэла покинет Мидоуз, наводила на меня тоску. Мне уже не хотелось есть, и я бессмысленно уставилась на еду, которую она принесла, без всякого интереса тыкала вилкой в картофель и мясо. Неожиданно дверь в мою комнату распахнулась, и на пороге я увидела Эмили.
– Я так и думала, – сказала она. – Я видела, как Лоуэла кралась тайком. Ты пожалеешь об этом, да вы обе пожалеете, – пригрозила она.
– Эмили, единственное, о чем я сожалею, что умерла бедняжка Евгения, а не ты, – отрезала я. Она, побагровев, онемела. Затем, подняв плечи, молча повернулась, и ушла. Я слышала стук ее каблуков в коридоре, затем хлопнула дверь ее комнаты. Я глубоко вздохнула и принялась за еду. Я знала, что мне потребуются силы, чтобы выдержать то, что за этим последует.
Мне не пришлось долго ждать. Когда вечером вернулся папа, Эмили встретила его в дверях и сообщила ему о моем поведении за столом, и о том, как мы с Лоуэлой ослушались ее приказов. Я рано легла спать, и меня разбудил звук тяжелых папиных шагов в коридоре. Его ботинки тяжело стучали по полу, и неожиданно он распахнул дверь моей комнаты. В проеме двери я увидела его силуэт. В руке он держал толстый ремень из воловьей кожи. Мое сердце глухо забилось.
– Зажги лампу, – приказал он.
Я поспешила выполнить приказ. Затем он вошел в комнату и закрыл за собой дверь. Его лицо было красным от гнева, я почувствовала запах виски. Казалось, что он в нем просто выкупался.
– Ты пренебрегаешь Библией, – сказал папа. – Ты богохульствуешь за обеденным столом? – Его гнев был не только в голосе, взгляд его черных глаз был прикован ко мне. Я едва дышала от страха.
– Нет, папа. Эмили просила меня прочитать, и я сделала это. Я прочитала больше пятнадцати страниц, но она не позволила остановиться, а я была голодна.
– Так для тебя телесное желание выше духовного?
– Нет, папа. Я и так достаточно много прочитала из Библии.
– Ты не можешь знать, что достаточно, а что – нет. Я говорил тебе, чтобы ты подчинялась Эмили так же, как и мне! – сказал он, приближаясь ко мне.
– Я так и делала, но Эмили была слишком несправедлива и жестока не только со мной, но и с Лоуэлой и Генри и…
– Отверни одеяло! – приказал он. – Отверни!
Я быстро повиновалась.
– Повернись на живот, – последовал приказ.
– Папа, пожалуйста, – умоляла я. Я расплакалась, он стиснул мои плечи и грубо перевернул меня. Затем он поднял мою ночную рубашку так, что вся спина оказалась голой. Сначала я почувствовала только прикосновение его ладоней, как будто он мягко меня поглаживал. Я было обернулась, но он заорал на меня:
– Отвернись, дьявол!
И в этот же момент я почувствовала первый удар. Ремень врезался в мою плоть. Я завизжала, но удары сыпались один за другим.
Папа и раньше бил меня, но никогда он не порол меня так остервенело. После первого удара я была слишком ошеломлена, чтобы заплакать, я давилась своими рыданиями. Наконец, папа решил, что достаточно меня наказал.
– Никогда, никогда не перечь приказам в этом доме и никогда не хлопай Библией по столу, как будто это обычная книга, – медленно, с расстановкой проговорил он.
Мне хотелось все высказать, но я усилием воли постаралась подавить это желание.
Мое тело так сильно горело, что боль дошла до сердца, и мне казалось, что ремень рассек мое тело пополам. Я не двигалась и еще некоторое время слышала, что он стоял надо мной, тяжело дыша. Затем он повернулся и вышел из комнаты. Я лежала без движения, уткнувшись лицом в подушку, до тех пор, пока мои слезы не вырвались наружу.
Но через минутку я снова услышала шаги. Я застыла в ужасе, решив, что он вернулся. Затылком почувствовала, что кто-то стоит рядом. Я повернулась и увидела, что рядом со мной, опустившись на колени, стоит Эмили. Я видела наклон ее головы, но могла смотреть на нее только с ненавистью. Она подняла голову и поставила свои острые локти на мои ссадины так, что я почувствовала боль с новой силой. В ее руках была стиснута толстая черная Библия. Я застонала, протестуя, но Эмили не обращая внимания, только сильней облокотилась, чтобы я не могла отодвинуться.
– Кто выроет яму, тот и попадет в нее, а кто пройдет через изгородь, того укусит змей, – начала она.
– Уйди от меня, – хрипло взмолилась я. – Эмили уйди от меня. Ты делаешь мне больно.
– Слова, слетающие с уст мудреца, – милосердие, – продолжала она.
– Уйди от меня. Убирайся! – закричала я. – Убирайся! – и я наконец, почувствовала, что ее усилия ослабли. Она поднялась, но осталась стоять рядом, пока не закончила чтение и не закрыла Библию.
– Да воздастся ему, – сказала она и удалилась.
Раны так болели, что я не могла сидеть, единственное, что мне оставалось – это лежать и ждать, когда боль утихнет.
Вскоре после визита Эмили ко мне пришла Лоуэла. Она принесла с собой целебную мазь.
– Бедняжка, – сказала она. – Моя бедная малышка.
– О, Лоуэла, не покидай меня. Пожалуйста не оставляй меня, – умоляла я.
– Я не покину тебя прямо сейчас, но я нужна и моей сестре, и мне придется уехать.
Она крепко обняла меня, и мы посидели так вместе некоторое время. Затем она поправила одеяло и укрыла меня. Поцеловав меня в щеку, она удалилась. Мне все еще было ужасно больно, но руки Лоуэлы значительно облегчили мои страдания. Успокоенная Лоуэлой, я наконец, смогла заснуть.
Я знала, что нет смысла жаловаться маме на случившееся. На следующее утро она спустилась к завтраку, но почти не разговаривала. Когда бы мама не поднимала на меня взгляд, казалось, что она вот-вот расплачется. Мама не заметила, как больно и неудобно было мне из-за воспаленных ран на спине. И я знала, что стоит мне пожаловаться, папа придет в бешенство.
Эмили читала отрывки из библии, а папа возвышался над столом, как феодал, едва удостоив меня взглядом. Ели в полной тишине. Наконец, когда завтрак близился к концу, папа откашлялся, как обычно он это делал перед каким-нибудь объявлением.
– Лоуэла сказала мне, что она намеревается оставить свою службу через две недели. У меня были подозрения на этот счет, поэтому я уже послал за парой, которая ее заменит. Их фамилия – Слоуп: Чарлз и Вера. У Веры годовалый сын, которого зовут Лютер, но она заверила меня, что ребенок не помешает выполнению ее прямых обязанностей. Чарлз поможет Генри в его работе, а Вера будет работать на кухне и, конечно, сделает все возможное для… для Джорджии, – сказал он, переводя взгляд на маму. Она сидела теперь с еще более глупой улыбкой и слушала так, как будто она еще один ребенок в этом доме. Закончив речь, папа положил салфетку на стол и встал. – У меня несколько срочных дел, решение которых займет несколько недель, поэтому время от времени я буду уезжать на пару дней. Полагаю, что больше не будет повторения тех происшествий, которые были раньше, – твердо сказал он, хмуро глядя на меня. Я быстро опустила взгляд. Затем папа развернулся и удалился из столовой.
Неожиданно мама захихикала как школьница, прикрыв рот ладонью.
– Мама, в чем дело?
– Она рехнулась с горя, – сказала Эмили. – Я говорила об этом папе, но он не обратил внимания.
– Мама, в чем дело? – спрашивала я, испугавшись еще больше.
Она убрала руку и так закусила губу, что кожа вокруг побелела.
– Я знаю одну тайну, – сказала она, украдкой посмотрев на Эмили, а затем на меня.
– Тайна? Какая тайна, мама?
Она наклонилась над столом, предварительно взглянув на дверь, в которую вышел папа, и затем повернулась ко мне.
– Вчера я видела папу, выходящим из мастерской. Он был там с Белиндой, и ее юбка была задрана, а панталоны – спущены, – сказала она.
Я онемела на мгновение. Кто эта Белинда?
– Что?
– Она говорит чепуху, – сказала Эмили. – Идем, нам пора уходить.
– Но, Эмили…
– Оставь ее, – приказала Эмили. – С ней все будет в порядке. Лоуэла за ней присмотрит. Собирайся, а то мы опоздаем в школу. Лилиан! – рявкнула она, увидев, что я не двинулась с места.
Я поднялась, не отрывая взгляда от мамы, которая, откинувшись, снова захихикала, прикрывая рот рукой. Меня бросило в дрожь от увиденного, но Эмили нависла над столом, словно тюремный надзиратель с кнутом, ждущий моего повиновения. У меня было тяжело на сердце, казалось, что в моей груди – булыжник. Неохотно я поторопилась выйти из-за стола, взяла книги и последовала за Эмили.
– Кто эта Белинда? – вслух подумала я, и Эмили повернулась, усмехаясь.
– Девушка-рабыня на плантации отца, – ответила она. – Уверена, мама просто вспомнила что-то действительно случившееся в прошлом, что-то отвратительное и дьявольское, то, о чем, я уверена, тебе бы понравилось слушать.
– Нет, мама очень больна! Почему папа не пошлет за доктором?
– Нет доктора, который бы ее вылечил, – сказала Эмили.
– Что же с ней?
– Она виновна, – ответила Эмили с довольным видом. – Виновна, что не была предана Богу, как следовало бы. Она знала, что ее греховное поведение и безнравственность дали дьяволу силы жить в нашем доме. Возможно, даже в твоей комнате, – добавила она. – И он забрал у нас Евгению. Теперь она раскаивается, но уже слишком поздно. Мама сошла с ума из-за своей вины. Обо всем этом написано в Библии, – добавила она с кривой улыбкой. – Прочитай сама!
– Ты все врешь! – выпалила я.
Но Эмили просто холодно улыбнулась и ускорила шаги.
– Ты отвратительная лгунья. Мама не виновата. В моей комнате нет дьявола, и он не забирал Евгению!
Лгунья! – кричала я, и слезы текли по моим щекам. Эмили исчезла за поворотом. Это было для меня счастливым избавлением. Я медленно пошла дальше, а слезы капали до тех пор, пока я не дошла до Нильса, который ждал меня у развилки, ведущей к его дому.
– Что случилось, Лилиан? – закричал он, подбегая ко мне.
– О, Нильс!
Мои плечи так сотрясались от рыданий, что он бросил книги и обнял меня. Сумбурно, всхлипывая, я рассказала ему о случившемся, что меня избил папа, что мама становится все более странной.
– Ну, ну, – сказал он, нежно покрывая поцелуями мои лоб и щеки. – Мне жаль, что так получилось. Если бы я был старше, я бы пришел и устроил ему за это, – объявил он. – Уж точно.
Он так уверенно это произнес, что я перестала плакать и подняла голову. Вытирая слезы, я заглянула ему в глаза и увидела в них такой гнев, и поняла, как сильно Нильс любит меня.
– Я с радостью пережила бы эту боль, которую причинил мне папа, если бы хоть что-нибудь было бы сделано для моей бедной мамы, – сказала я.
– Может, мне сказать своей маме, чтобы она навестила твою и посмотрела, что с ней случилось. А потом она попросит твоего папу сделать что-нибудь.
– Правда, Нильс? Это может помочь? Да, может. Никто не навещает больше маму, и поэтому никто не знает, как ей плохо.
– Я скажу об этом сегодня за обедом, пообещал он. Нильс вытер мои слезы тыльной стороной ладони. – Нам стоит поторопиться, – сказал он, – пока Эмили не нашла в нашем отсутствии чего-нибудь греховного.
Я кивнула. Конечно, Нильс был прав, поэтому мы поспешили, чтобы быть в школе вовремя.
Через несколько дней мать Нильса действительно навестила нас. К сожалению, мама спала, а папа был в отъезде по делам. Она сказала Лоуэле, что придет в другой раз, но когда я поинтересовалась об этом у Нильса, он сказал, что его отец запретил маме еще раз придти к нам.
– Мой папа сказал, что это не наше дело, и нам не стоит совать нос в дела вашей семьи. Думаю, – сказал Нильс, опустив голову от стыда, – что он просто боится твоего папы и его характера. Извини.
– Может, мне самой сходить за доктором Кори, – сказала я. Нильс кивнул, как-будто мы оба знали, что скорее всего этого не случится. То, что отец Нильса сказал о папе, было правдой. У него был вспыльчивый и злобный характер, и даже я боялась нарваться на его ярость. Он мог просто отговорить доктора от визита, а меня – избить.
– Может твоя мама сама со временем выздоровеет, – прошептал Нильс. – Моя мама говорит, что время постепенно исцелит ее раны, но потребуется очень много времени, но будем терпеливы.
– Возможно, – сказала я без особой надежды. – Единственно, кого еще это беспокоит – это Лоуэлу, но ты же знаешь, она скоро уезжает.
Оставшиеся дни, которые я могла провести с Лоуэлой, пролетели слишком быстро. И наступило утро ее отъезда. Когда я проснулась, то поняла, что мне не хочется вставать, но потом меня охватил ужас от того, что Лоуэла уедет, не попрощавшись со мной. Я быстро оделась и выбежала на улицу.
Генри согласился перевезти Лоуэлу и ее вещи на станцию Апленд, откуда она поедет с пересадками к своей сестре в Южную Каролину. Он ставил ее чемоданы в повозку, в то время как все рабочие и слуги собрались вокруг, чтобы попрощаться. Все очень любили Лоуэлу, и почти у всех на глазах были слезы, а некоторые горничные, особенно Тотти, плакали в открытую.
– Ну, счастливо оставаться, – объявила Лоуэла, поднимаясь на крыльцо и уперев руки в бока. На ней было ее воскресное платье, в котором она ходила в церковь. – Я же не собираюсь на кладбище. Я просто уезжаю, чтобы протянуть руку помощи своей старшей сестре, которая на пенсии, да и самой отдохнуть. А те, кто плачет, просто завидуют мне, – пошутила она, и этим всех рассмешила. Она сошла с крыльца, чтобы обнять и поцеловать всех пришедших ее проводить, а затем отослала их продолжать работу.
Папа попрощался с ней накануне вечером, когда вызвал ее к себе в кабинет, чтобы дать ей денег. Я стояла возле двери и слышала, как он просто поблагодарил Лоуэлу за то, что она была хорошей, верной и честной горничной. Голос его был холодным и официальным, несмотря на то, что она жила в Мидоуз так долго, что помнила папу маленьким мальчиком.
– Да, еще, – сказал он в конце, – я желаю тебе удачи, здоровья и долгой жизни.
– Спасибо, мистер Буф, – сказала Лоуэла. Затем после короткой паузы я услышала: – Можно мне сказать вам одну вещь на прощанье?
– Да?
– Я о миссис Буф, сэр. Мне кажется, что она выглядит не очень здоровой. Она так тоскует по своей умершей дочурке и…
– Я очень хорошо осведомлен о поведении миссис Буф, Лоуэла, спасибо. Она скоро поправится и будет жить как и раньше, выполняя обязанности матери наших остальных детей и жены, как ей и положено. Пусть это тебя не заботит.
– Да, сэр, – сказала Лоуэла, дрогнувшим от разочарования голосом.
– Ну, до свидания, – закончил папа.
Я поспешила прочь от двери, чтобы Лоуэла не узнала, что я подслушивала.
Когда я прощалась с ней, не смогла сдержать потока слез.
– Ну не расстраивай сейчас Лоуэлу. Мне предстоит долгая поездка, и новая трудная жизнь. Думаешь, легко двум пожилым женщинам жить вместе в крошечном доме? Я улыбнулась сквозь слезы.
– Я буду скучать по тебе, Лоуэла… очень!
– О, думаю, что я тоже буду скучать по вам, мисс Лилиан. – Она обернулась, взглянула на дом и вздохнула. – Думаю, я очень буду скучать и по Мидоуз, буду скучать по каждому уголку, и каждому шкафу. Много смеха и слез было слышно и было пролито в этих стенах. – Она снова повернулась ко мне. – Будь такой же милой с новой прислугой и как можно лучше заботься о своей маме, и не забывай о себе. Ты скоро станешь красивой молодой леди. Пройдет немного времени и какой-нибудь красивый джентльмен придет, чтобы увести тебя с собой, а когда это случится, вспомни о старой Лоуэле, слышишь? Пошли мне весточку. Обещаешь?
– Конечно, Лоуэла. Я буду тебе часто писать. Я так много тебе напишу, что ты даже устанешь от моих писем.
Она засмеялась, обняла, поцеловала меня, и снова взглянула на Мидоуз перед тем, как позволить Генри помочь ей сесть в экипаж. И только тогда я вдруг заметила, что Эмили даже не удосужилась спуститься и попрощаться с Лоуэлой, хотя она, как и я, знала Лоуэлу всю жизнь.
– Готова? – спросил ее Генри. Она кивнула, и Генри хлестнул лошадей. Коляска тронулась вперед по длинной кедровой аллее. Лоуэла оглянулась и помахала носовым платком. Я замахала ей в ответ, но в моем сердце была такая пустота, а ноги так онемели, что я боялась потерять сознание от горя.
Я так и стояла там, глядя вслед, пока повозка не скрылась из виду, затем я повернулась и медленно начала подниматься по ступенькам в дом, который стала еще более пустым и одиноким и еще менее казался домом.




ЧАСТЬ ВТОРАЯ



Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния

Разделы:
Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 9Глава 10Глава 11Глава 12Глава 13Глава 14Глава 15Глава 16

Ваши комментарии
к роману Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния



Это еще одна сага из четырех романов.Судьба двух женщин-Лилиан и Дон,к которым судьба и близкие люди были очень жестоки.Обе выстояли, но Лилиан стала жесткой, жестокой и бездушной,как ее сестра Эмили,религиозная фанатичка.А Дон осталась человечной, доброй и любящей женщиной.Очень депрессивные, жесткие романы,хорошего настроения не прибавляют.
Долгая ночь - Эндрюс ВирджинияТесса
28.02.2015, 0.15





ерунда.тягомотина.
Долгая ночь - Эндрюс Вирджинияинна
28.05.2015, 19.59








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100