Читать онлайн Долгая ночь, автора - Эндрюс Вирджиния, Раздел - Глава 7 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.64 (Голосов: 14)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Эндрюс Вирджиния

Долгая ночь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 7
Удары судьбы

На следующий день я проснулась от жутких спазмов в животе. В довершение ко всему наступил этот суровый период. В этот раз было так больно, что я была вся в слезах. Мои крики заставили маму броситься к моей двери. Она уже спускалась завтракать. Когда я сообщила ей, что со мной, она засуетилась. Как обычно, мама послала Лоуэлу присмотреть за мной. Лоуэла попробовала помочь мне одеться и отправить в школу, но боли были так ужасны, что я не могла и шагу ступить. Я осталась в кровати на весь день и большую часть следующего. На другой день, утром, прежде чем уйти в школу, Эмили появилась в дверях моей комнаты, чтобы вновь запомнить мне о моей мнимой греховности, заявив, что я должна задуматься, почему мои боли в животе усиливаются с каждым разом. Я притворилась, что не слышу ее и не вижу. Я не взглянула в ее сторону и не проронила ни звука в ответ. Но я не могла не задать себе вопрос, почему она не чувствует себя так ужасно в свой период. Казалось, что с ней этого вообще не происходит.
Несмотря на боль, я считала этот период благом, за то, что он позволил на время оттянуть выход в мир с остриженной головой. Каждый раз, когда я хотела одеться и все-таки выйти на улицу, я чувствовала, что боль в животе усиливается.
Носить капор или покрывать голову платком – это только отодвинуть неизбежность: шокированные неожиданностью лица девчонок, ухмылки и смех мальчишек.
Однако вечером второго дня мама послала за мной Лоуэлу, чтобы та привела меня обедать в столовую, в основном из-за боязни разозлить папу.
– Капитан сказал привести тебя вниз прямо сейчас, дорогая. Он задерживает обед до твоего прихода. Я не удивлюсь, если он придет сюда и сам приведет тебя в столовую, если ты не придешь, – сказала Лоуэла. – Он только что возмущался и говорил, что в доме уже есть один ребенок-инвалид, и он не потерпит второго.
Лоуэла вытащила мою одежду из шкафа и подняла меня. Когда я спустилась вниз, я застала маму плачущей. Лицо папы было красным, и он сидел, подергивая себя за кончики усов, как это обычно происходило, когда он был сильно раздражен.
– Так-то лучше, – сказал он, когда я села за стол. – Ну, начнем.
После, казалось, бесконечного чтения Эмили, мы приступили к еде в полной тишине. Мама явно была не в настроении болтать о своих друзьях и их жизни. Единственные звуки исходили от папы, пережевывающего мясо, от звякания столового серебра и фарфора. Неожиданно папа перестал жевать и повернулся ко мне, будто что-то вспомнил. Он указал на меня пальцем и сказал:
– Завтра ты встанешь и пойдешь в школу, Лилиан. Понятно? Я не желаю, чтобы в доме был еще один ребенок, связанный по рукам и ногам. Особенно ты, здоровая и сильная, и у тебя всего лишь обычные женские проблемы. Слышишь?
Я начала говорить, заикаясь и стараясь спрятать свои глаза от его строгого взгляда, но в конце концов просто кивнула и смиренно ответила:
– Да, папа.
– Достаточно того, что люди говорят о нашей семье: то одна дочь болеет, то другая…
Папа взглянул на маму:
– Если бы у меня был сын…
Мама начала шмыгать носом.
– Прекрати это за столом, – резко сказал папа. Он принялся было за еду, но продолжил свою речь: – В каждой приличной семье на Юге есть сын, который унаследует все и продолжит род. Все, но не Буфы, вот так. Когда я умру, умрет и моя фамилия, и все, что за этим стоит, – ворчал он. – Каждый раз, заходя в кабинет и глядя на портрет деда, я чувствую себя пристыженным.
У мамы навернулись слезы на глаза, но ей удалось сдержать их. В этот момент мне стало жалко ее больше, чем себя. Она же не виновата, что рожала только девочек. Все, что я вычитала о зачатии детей, говорило о том, что на папе также лежит ответственность. Но обиднее всего было то, что девочки это плохо. Мы были второсортными детьми, своего рода утешительные призы.
– Я готова попробовать еще раз, Джед, – простонала мама. Мои глаза широко открылись от неожиданности. Даже Эмили оглянулась. Мама хочет еще ребенка, в ее-то возрасте? Папа просто хмыкнул и снова принялся за еду.
После обеда я пошла навестить Евгению. Я хотела рассказать ей о том, что обсуждали родители, но встретила Лоуэлу, которая возвращалась из комнаты Евгении с подносом, на котором был обед для Евгении. До него не дотрагивались.
– Она заснула во время еды, – сказала Лоуэла, качая головой. – Бедняжка.
Я поторопилась в комнату Евгении и обнаружила, что она крепко спит, ее веки сжаты, а из груди доносились хрипы. Евгения выглядела такой бледной и изможденной, что мое сердце похолодело. Я подождала немного, в надежде, что она проснется, но она не двигалась, даже веки не дрогнули, поэтому я печально удалилась в свою комнату.
Тем вечером я попробовала что-нибудь сделать со своей прической, чтобы выглядеть прилично. Но ни шпильки, ни шелковый бант, ни расчесывание не помогло. Волосы торчали в разные стороны. Вид был просто ужасный. Я боялась идти в школу, но услышав утром стук папиных ботинок в коридоре, я вскочила с постели и через мгновение была готова. Эмили просто сияла. Я никогда не видела ее такой довольной. Мы отправились в школу вместе, но я отстала, чтобы после встречи с близнецами Томпсонами поговорить с Нильсом.
Нильс, увидев меня, улыбнулся. Я чувствовала себя такой слабой и легкой, что, казалось, сильный ветер мог унести меня далеко-далеко. Я крепко взялась за края моей шляпы и поплелась дальше, избегая его взгляда.
– Доброе утро, – сказал он. – Я рад, что ты на ногах и идешь в школу. Я скучал по тебе. Мне жаль, что все так получилось.
– О, Нильс, это было так страшно, просто ужасно! Папа заставил пойти меня в школу, иначе я бы погребла себя под одеялом до следующего Рождества, – сказала я.
– Нельзя так поступать. Все будет хорошо, – заверил он меня.
– Нет, – настаивала я. – Я выгляжу ужасно. Подожди, когда увидишь меня без шляпы. Ты не сможешь без смеха смотреть на меня, – говорила я.
– Лилиан, ты никогда для меня не будешь выглядеть ужасно, – ответил он, – и я никогда не буду смеяться над тобой.
Нильс быстро отвел взгляд, шея и лицо его покраснели после такого откровения. Его слова согрели мое сердце и придали силы. Но ни слова Нильса, ни обещания не могли облегчить ту боль и смущение, которые поджидали меня во дворе школы.
Эмили хорошо потрудилась, проинформировав всех и каждого о случившемся. Конечно, она умолчала о своей роли и представила все так, будто я просто глупо столкнулась со скунсом. Мальчики собрались вместе и поджидали меня. Только я свернула на дорогу, ведущую к школе, все и началось.
Руководимые Робертом Мартином, они принялись распевать:
– Вот идет вонючка!
Затем они заткнули носы и гримасничали так, будто от моего тела и одежды все еще исходил запах скунса. Я шла вперед, а они отступая, визжали и показывали на меня пальцами. Смех слышался со всех сторон. Девочки тоже улыбались и смеялись. Эмили стояла в стороне, довольная происходящим. Опустив голову, я пошла было к входной двери, как неожиданно Роберт Мартин бросился вперед, схватил мою шляпу за поля и сорвал ее с моей головы, выставив меня на всеобщее обозрение.
– Посмотрите на нее! Она – лысая! – раздался крик Самуэля Добсона. Школьный двор заполнился истеричным смехом. Эмили улыбалась, она и не собиралась защищать меня. Слезы побежали по моему лицу, когда мальчишки продолжили свою песню:
– Вонючка, вонючка, вонючка! – а затем другую – Лысая, лысая, лысая!
– Отдай ей шляпу, – сказал Нильс Роберту. Роберт вызывающе улыбнулся и показал пальцем на Нильса.
– Ты шел с ней рядом, ты тоже – вонючка, – заявил он, и мальчишки стали показывать пальцами на Нильса и смеяться над ним.
Без колебания Нильс бросился вперед и ударил Роберта по коленям. Через мгновение оба сцепились и уже катались по гравию. А другие мальчишки принялись подзадоривать дерущихся и визжали. Роберт был крупнее Нильса, мощнее и выше, но Нильс был так взбешен, что ему удалось сбросить Роберта с себя и даже забраться на него. Но в результате моя шляпа была совершенно растерзана.
Мисс Уолкер наконец услышала возню и выскочила из школы. Хватило одного ее окрика и команды, и дерущиеся разошлись. Остальные дети покорно отступили. Мисс Уолкер встала, уперев руки в бока, и, как только драка прекратилась, она схватила обоих за волосы и потащила их, скривившихся от боли, в здание школы. Было слышно еще несколько сдавленных смешков, но теперь никто не решился сразиться с гневом мисс Уолкер. Билли Симпсон подобрал мою шляпу и подал ее мне. Я поблагодарила его, но ее уже нельзя было одеть. Она вся была в пыли и поля треснули. И, не заботясь больше о том, чтобы прикрыть чем-нибудь голову, я вместе со всеми прошла в школу и села на место.
Роберт и Нильс сидели наказанными в углу, даже во время перерыва на ланч, а потом их оставили на час после уроков. Мисс Уолкер не стала разбираться, кто виноват. Драки в школе запрещены, и каждый пойманный за этим занятием должен быть наказан. Взглянув на Нильса, я поблагодарила его взглядом. Его лицо было поцарапано от подбородка до левой щеки, на лбу красовался синяк, но он ответил на мой взгляд счастливой улыбкой.
Мисс Уолкер предложила мне остаться после уроков и позаниматься, чтобы наверстать пропущенное. Пока Нильс и Роберт тихо сидели в классе, я занималась с мисс Уолкер у доски. Она старалась подбодрить меня, говорила, что мои волосы отрастут, а короткая стрижка кое-где даже в моде. Когда мы уже заканчивали, мисс Уолкер простила Нильса и Роберта, строго предупредила их о том, что, если она кого-нибудь из них застанет дерущимися или услышит, что они дрались, их родителям придется придти за своими детьми в школу. Было видно по выражению лица Роберта, что этого он больше всего боится. Когда же Роберту разрешили идти домой, он выскочил из школы и бросился бежать. Нильс дождался меня у подножия холма. К счастью, Эмили уже ушла.
– Не нужно было этого делать, Нильс, – сказала я ему. – Ни за что ты попал в неприятности.
– Нет, было за что. Роберт… осел. Жаль, что твоя шляпа сломалась, – сказал Нильс. Я несла шляпу вместе с книгами.
– Думаю мама расстроится. Это была одна из ее любимых шляп, но вряд ли я попытаюсь одеть что-нибудь еще на голову. А кроме того, Лоуэла сказала, что если к волосам будет доступ воздуха, они отрастут быстрее.
– Она права, – сказал Нильс. – А у меня другая идея, – добавил он, и его глаза загорелись.
– Какая? – быстро спросила я. Он хмыкнул в ответ.
– Нильс Томпсон, ты немедленно скажешь мне об этом.
Он засмеялся и, наклонившись ко мне, прошептал:
– Волшебный пруд.
– Что? Как это может помочь?
– Ты просто пойдешь со мной туда прямо сейчас, – сказал он, беря меня за руку. Я никогда раньше при всех не ходила за руку с мальчиком. Он крепко сжал мою руку в своей и быстро пошел. Мне приходилось почти бежать, чтобы успеть за Нильсом. Вскоре мы оказались у пруда.
– А теперь, – сказал Нильс, опускаясь на колени у края воды и набирая в ладони воду, – мы побрызгаем волшебной водой на твои волосы. Закрой глаза и загадай желание, пока я это буду делать, – сказал он.
Его густые черные волосы сияли в лучах полуденного солнца. Его взгляд смягчился, встретившись с моим. Мне казалось, что мы находимся в таинственном и удивительном месте.
– Ну, закрывай глаза, – настаивал он. Повинуясь, я улыбнулась. Я не улыбалась уже несколько дней. Я почувствовала, как капли воды упали на мою голову, а потом уж совсем неожиданно почувствовала, что губы Нильса коснулись моих. Я открыла глаза от удивления.
– Это одно из правил, – сказал Нильс. – Кто бы не брызгал тебя водой, должен закрепить желание поцелуем.
– Нильс Томпсон, ты придумал это по дороге сюда, и ты знаешь это.
Он пожал плечами, продолжая улыбаться.
– Думаю, я просто не смог удержаться, – признался он.
– Тебе хочется поцеловать меня, даже если я так выгляжу?
– Очень. И я хочу тебя поцеловать снова, – сказал он. Мое сердце забилось от счастья. Я глубоко вздохнула и сказала:
– Тогда сделай это.
Было ли это ужасно – разрешить Нильсу поцеловать меня еще раз? Значило ли это, что Эмили права и я полна греха? Мне было все равно. Я не могла поверить, что она права. Поцелуй Нильса был слишком приятным, чтобы это считалось плохим. Я закрыла глаза и почувствовала, что он придвигается все ближе и ближе. Я ощущала его с головы до ног. Кожа моя, казалось, проснулась, и каждый нерв трепетал. Нильс обнял меня, и мы целовались дольше, чем всегда. Он не позволил мне уйти. Когда Нильс переставал целовать меня в губы, он целовал меня в щеки, а потом снова в губы, и затем в шею. Я тихо застонала. Мое тело переполняло наслаждение. Я испытывала покалывание и трепет в теле, какого я прежде никогда не ощущала. Волна тепла охватила меня всю, и я наклонившись вперед, приказала его губам коснуться моих еще раз.
– Лилиан, – зашептал он. – Я был так расстроен, когда вы с Евгенией не пришли, и я узнал, что с тобой случилось. Я знал, как тебе плохо, и мне тоже было плохо. А потом, когда ты не пришла в школу, я хотел снова пойти к тебе домой, чтобы увидеть тебя. Я даже хотел забраться на крышу и ночью пробраться к окну твоей спальни.
– Нильс, ты не сделаешь этого? Ты не сделаешь этого, правда? – спросила я, испугавшись. А что, если я буду раздетой или в одной ночной рубашке?
– Еще один день без тебя, и я сделал бы это, – храбро сказал он.
– Я думала, что ты решишь, что я уродина, и не захочешь иметь со мной дела. Я боялась, что…
Нильс поднес палец к моим губам.
– Не говори глупостей. – Он убрал палец с моих губ и снова его губы коснулись моих. Я почувствовала, что слабею в его объятиях. Мои ноги задрожали, и мы медленно опустились на траву. Мы изучали лица друг друга пальцами, губами и взглядами.
– Нильс, Эмили говорит, что я – зло. Так может быть, – предупредила его я. Он рассмеялся. – Нет, правда. Она говорит, что я Енох, что я только приношу горе и беду тем людям, которые рядом со мной, тем людям, кто… любит меня.
– Ты приносишь мне только счастье, – сказал он. – Это Эмили – Енох. Мисс Гладильная доска, – добавил он, и мы рассмеялись. Упоминание о плоской груди Эмили привлекло его внимание к моей. Я увидела, что его взгляд просто впился в мою грудь. Закрыв глаза, я представила, что его руки касаются моей груди и в то же мгновение почувствовала, как его рука коснулась меня. Медленно моя рука потянулась к его запястью и повела его руку выше, пока его пальцы не коснулись моей груди. Сначала Нильс сопротивлялся, я слышала, как он глубоко вздохнул, но я не могла остановиться. Я прижала его ладони к своей груди и коснулась его губ своими. Его пальцы достигли соска, и я застонала. Мы целовались и ласкали друг друга. Разгоравшаяся страсть охватила почти все мое тело и начала пугать меня. Я хотела большего, я хотела, чтобы Нильс трогал меня всю, но я так и слышала завывания Эмили: «Грешница, грешница». В конце концов я отпрянула.
– Мне лучше пойти домой, – сказала я. – Эмили знает, когда я ушла из школы и сколько времени мне нужно, чтобы дойти до дома.
– Конечно, – сказал Нильс, хотя и выглядел очень разочарованным. Мы оба встали, отряхивая одежду. Молча мы быстро пошли по тропинке и снова вышли на дорогу. У развилки, ведущей к дому Нильса, мы остановились и осмотрели дорогу. Никого не было видно, и мы рискнули на прощальный поцелуй. Ощущение прикосновения его губ оставалось со мной всю дорогу домой и не проходило до тех пор, пока я, подойдя к дому, не увидела экипаж доктора Кори. Мое сердце упало.
«Евгения» – подумала я. О, нет, что-то случилось с Евгенией. Я бросилась бежать, ненавидя себя за то, что мне было так хорошо, в то время, когда бедняжка Евгения так отчаянно борется за свою жизнь.
Ворвавшись в дом, я остановилась в прихожей, переводя дыхание. Я была в такой панике, что едва могла пошевелиться. Приглушенные голоса доносились из коридора, ведущего к комнате Евгении. Они становились все громче и громче и, наконец, появились. Доктор Кори и папа, позади них вся в слезах, с платком, зажатом в руке, плелась мама. Взглянув на доктора Кори, я поняла, что это очень серьезно.
– Что с Евгенией? – закричала я. Мама заплакала еще сильнее.
Папа побагровел от растерянности и гнева.
– Прекрати это, Джорджиа. Это уже не поможет, а только ухудшит состояние всех нас.
– Ты же не хочешь тоже заболеть, Джорджиа? – мягко сказал доктор Кори. Мамин плач перешел в тихое всхлипывание. Затем она увидела меня и покачала головой.
– Евгения умирает, – простонала она. – Это несправедливо, и в довершение ко всему, она умирает от ветряной оспы.
– Ветряной оспы?
– С таким слабым, как у нее телом, мало шансов выжить, – сказал доктор Кори. – Болезнь у нее прогрессирует быстрее, чем это обычно происходит, и организм Евгении устал от борьбы с ней, – сказал он. – Она болеет, видимо, уже больше недели.
Я заплакала. Мое тело содрогалось от рыданий до боли в груди. Мы с мамой обнялись и плакали друг у друга на плече.
– Она сейчас в глубокой коме, – шептала мама сквозь слезы. – Доктор Кори сказал, что Евгении осталось жить считанные часы, а Капитан хочет, чтобы она умерла в этом доме, как и большинство Буфов, во все времена.
– Нет! – закричала я, вырвалась из маминых объятий и бросилась в комнату Евгении. Лоуэла сидела рядом с Евгенией.
– О, Лилиан, дорогая, – сказала она, вставая. – Тебе лучше держаться подальше. Это заразно.
– Мне все равно, – закричала я, подходя к Евгении.
Ее грудь поднималась и опадала, борясь за дыхание. Вокруг закрытых глаз образовались темные круги, а губы были синими. Ее кожу уже тронула смертельная бледность, и она покрылась уродливыми прыщами. Я опустилась на колени и прижала тыльную сторону ее маленькой ладошки к своим губам, тем самым, которые совсем недавно целовал Нильс. Мои слезы капали на ее запястье и ладонь.
– Пожалуйста, Евгения, не умирай, – умоляла я. – Пожалуйста, не умирай.
– Она не может помочь себе, – сказала Лоуэла. – Теперь все в руках Господа.
Я посмотрела на Лоуэлу, потом на Евгению, и страх потерять любимую сестру сковал холодом мое сердце. Боль в груди была такой сильной, что, казалось, я умру здесь рядом с кроватью Евгении. Ее грудная клетка снова поднялась, но на этот раз тяжелее, чем раньше, и из горла Евгении послышался какой-то странный хрип.
– Я пойду за доктором, – сказала Лоуэла и выбежала из комнаты.
– Евгения, – сказала я, поднимаясь с колен и садясь рядом с ней на кровать, как раньше. – Пожалуйста, не покидай, меня. Пожалуйста.
Я прижала ее ладонь к своему лицу и раскачивалась взад-вперед. И вдруг улыбнулась и рассмеялась.
– Я расскажу тебе, что произошло со мной в школе, как Нильс Томпсон защитил меня. Ты же хочешь узнать, правда? Правда, Евгения? Догадываешься, что? – шептала я, наклонившись к ней. – Мы с ним снова ходили к волшебному пруду. Да, мы целовались и целовались там. Ты же хочешь услышать все об этом, правда, Евгения? Правда?
Я услышала, как вошли доктор Кори и папа. Грудная клетка Евгении опустилась, и снова донесся хрип, только в этот раз у нее открылся рот. Доктор Кори ощупал горло Евгении и приоткрыл ей веки. Я взглянула на него, когда он, повернувшись к папе, покачал головой.
– Мне очень жаль, Джед, – сказал он. – Она умерла.
– Не-е-е-т! – закричала я. – Не-е-е-т! Доктор Кори закрыл Евгении глаза. Я кричала еще и еще. Лоуэла, обхватив меня руками, подняла с кровати, но я ничего не почувствовала. Мне казалось, что я улетаю куда-то с Евгенией, легкая, как воздух. Я посмотрела в сторону двери, чтобы увидеть маму, но ее там не было.
– Где мама? – спросила я Лоуэлу. – Где она?
– Она не может вернуться сюда, – сказала она. – Она убежала в свою комнату.
Я затрясла головой, не веря этому. Почему она не хочет побыть с Евгенией в ее последние мгновения жизни? Я перевела взгляд на папу, который стоял, уставившись на тело Евгении. Он не плакал, хотя губы его дрожали. Его плечи поднялись и резко упали, затем папа повернулся и вышел. Я взглянула на доктора Кори.
– Как это могло случиться так быстро? – закричала я. – Это несправедливо.
– У нее часто поднималась высокая температура, – сказал он. – Она часто простужалась. У нее было слабое сердце, а все болезни давали сильные осложнения. – Он покачал головой. – Теперь тебе, Лилиан, нужно быть сильной, – сказал доктор Кори. – Твоей маме сейчас нужна опора.
Но именно сейчас я меньше всего беспокоилась о маме. Мое сердце так разрывалось от горя, что я не могла заботиться о ком-либо еще, кроме своей сестренки. Я смотрела на нее, ссохшуюся от болезни, маленькую и хрупкую, в этой своей большой и мягкой кровати, и все, что мне оставалось, это вспоминать ее смех, глаза, восторг, когда я вбегала к ней в комнату после школы, чтобы рассказать о событиях дня.
Странно, думала я, раньше мне не приходило в голову, что Евгения нужна была мне так же сильно, как и я ей. Выйдя из комнаты Евгении, я вдруг поняла, какой безнадежно одинокой стала. У меня нет больше сестры, с которой я могу поговорить, рассказать о своих тайнах, нет никого, кому я могла бы довериться. Евгения, живя моими ощущениями и поступками, стала частью меня, и теперь эта часть умерла. Ноги несли меня наверх по ступенькам, но я их не чувствовала. Мне казалось, что меня несет по воздуху ветер.
Дойдя до площадки и повернувшись, чтобы пройти к себе, я подняла голову и увидела Эмили, стоящую в тени. Она вышла вперед, прямая как статуя, сжимая в руках библию. Ее пальцы казались белыми как мел на фоне темной кожаной обложки.
– Она начала умирать с того дня, как ты взглянула на нее, – проговорила Эмили. – Темная тень твоего проклятья упала на ее хрупкую душу и утопила ее в том зле, которое было принесено в этот дом вместе с тобой.
– Нет! – закричала я. – Это неправда. Я любила Евгению. Я любила ее больше, чем ты могла любить кого-нибудь, – кричала я в ярости, но она оставалась непоколебимой.
– Посмотри на Библию, – сказала она. Эмили так пристально уставилась на меня, словно хотела загипнотизировать. Она подняла Библию, обратив ее в мою сторону. – Здесь те слова, которые отправят тебя обратно в ад, слова, которые будут стрелами, жалом, ножами для твоей дьявольской души.
– Оставь меня в покое! Я не дьявол! Нет! – закричала я и бросилась бежать от нее, от ее осуждающих глаз и слов, полных ненависти, от ее каменного лица, костлявых рук и тела. Я вбежала в свою комнату и захлопнула за собой дверь. Затем я упала на кровать и плакала.
Тень Смерти нависла над Мидоуз и, как плащом, укрыла наш дом. Рабочие и слуги, Генри и Тотти, – все были подавлены. Стоя или сидя, они молились, склонив головы. Каждый, кто знал Евгению, плакал. Весь остаток дня я слышала, как люди приходили к нам в дом и уходили. Смерть, как впрочем и рождение, вызывает вспышку активности на плантации. В конце концов я поднялась и подошла к окну. Даже птицы казались подавленными и печальными, они сидели на ветвях магнолий и кедров, как часовые, охраняющие некую священную землю.
Я стояла у окна и наблюдала, как наступающая ночь, подобно летней грозе укрывает тенью каждый уголок. Но на небе были звезды, множество звезд, которые сияли ярче, чем всегда.
– Они приветствуют Евгению, – прошептала я. – Это из-за ее добродетели они так ярко сияют сегодня вечером. Хорошенько позаботьтесь о моей маленькой сестренке, – просила я небо.
В дверь постучали, и вошла Лоуэла.
– Капитан… Капитан – уже за столом, – сказала она. – Он ждет всех, чтобы произнести какую-то особенную обеденную молитву.
– Кто может есть? – закричала я. – Как они могут думать о еде в такое время?
Лоуэла не ответила. Она прижала ладонь ко рту и, отвернувшись на мгновение, чтобы собраться с силами, снова взглянула на меня.
– Вам лучше спуститься вниз, мисс Лилиан.
– А как насчет Евгении?
– Капитан вызвал людей из похоронного бюро, которые оденут Евгению в ее комнате, где она и будет лежать до похорон. Утром придет священник, чтобы произнести отходную молитву.
Не умывшись и не приведя себя в порядок, я последовала за Лоуэлой вниз в столовую, где я увидела маму, одетую в черное с лицом бледным, как белый лист бумаги, и закрытыми глазами. Она медленно раскачивалась на стуле. Эмили также была одета в черное, и только папа не переоделся. Я села на свое место.
Папа склонил голову, мама и Эмили сделали то же самое. Я также склонила голову.
– Всевышний, мы благодарим тебя за твои благодеяния и надеемся, что ты примешь нашу дрожайшую покойную дочь в свое лоно. Аминь, – быстро сказал он и принялся за картофельное пюре. Я в изумлении открыла рот.
И это все? Когда-то мы сидели и слушали молитвы и Библию по двадцать и тридцать минут, прежде чем дотронуться до еды. И это все, что можно сказать о Евгении, перед тем как папа принялся за еду и начали подавать на стол? Как можно вообще есть в такой момент? Мама глубоко вздохнула и улыбнулась мне.
– Теперь она отдохнет, Лилиан, – сказала она. – Евгения наконец-то обретет покой. Больше не будет страданий. Порадуемся за нее.
– Радоваться? Мама, я не могу! – закричала я. – Я никогда не буду больше счастлива!
– Лилиан! – резко сказал папа. – Никаких истерик за обеденным столом. Евгения страдала и боролась, и Бог решил избавить ее от страданий, и никак иначе. А теперь принимайся за еду и веди себя как Буф, даже если…
– Джед! – воскликнула мама. Он взглянул на нее, а затем на меня.
– Просто спокойно ешь, – сказал он.
– Ты хотел сказать: даже если я – не Буф, так, папа? Именно это ты хотел сказать мне, – осуждающе проговорила я, рискуя нарваться на его гнев.
– Так, – сказала Эмили, ухмыляясь. – Ты – не Буф. Папа никогда не врет.
– Я не хочу носить фамилию Буф, если это означает, что Евгения так быстро забыта, – дерзко ответила я.
Папа встал, перегнулся через стол и так сильно ударил меня по лицу, что я чуть не свалилась со стула.
– Джед! – закричала мама.
– Достаточно! – сказал папа, задыхаясь от ярости.
– Тебе, черт возьми, лучше бы радоваться, что ты носишь эту фамилию. Этим можно гордиться, это имя имеет свою историю, и это подарок судьбы для тебя, который ты всегда должна ценить, или я отошлю тебя в школу для девочек-сирот, слышишь? Слышишь? – повторил папа, потрясая пальцем перед моим носом.
– Да, папа, – тихо сказала я, но боль в моих глазах была так сильна, что, уверена, он ее заметил.
– Ей следует извиниться, – сказала Эмили.
– Да, тебе следует извиниться, – согласился папа.
– Извини, папа. – Сказала я. – Но я не могу есть. Прости меня. Пожалуйста, папа.
– Поступай, как знаешь, – сказал он, садясь на свое место.
– Спасибо, папа, – сказала я, вставая из-за стола.
– Лилиан, – позвала меня мама, – ты же проголодаешься потом.
– Нет, мама.
– Ну, а я немного поем, чтобы не проголодаться, – объявила она. Казалось, трагедия повернула время вспять, и ее сознание было сознанием маленькой девочки. Я не могла сердиться на маму.
– Все в порядке, мама. Я поговорю с тобой позже, – сказала я и поторопилась уйти, радуясь возможности исчезнуть.
Выйдя из столовой, я машинально повернула к комнате Евгении и не могла остановиться. Я подошла к дверям и заглянула. Свет исходил от единственной длинной свечи, установленной в изголовье Евгении. Служащие похоронного бюро одели Евгению в одно из ее черных платьев. Ее волосы были аккуратно уложены, а лицо было бледным как свеча. Руки ее были сложены на животе и в них была вложена Библия. Она в самом деле выглядела умиротворенной. Может папа был прав, и я должна быть счастлива, что Евгения – с Богом.
– Спокойной ночи, Евгения, – прошептала я и, повернувшись, бросилась в свою комнату, навстречу желанной темноте и облегчению, которое придет вместе со сном.
Священник прибыл в наш дом рано утром следующего дня. Весь день соседи, услышав о кончине Евгении, приходили к нам выразить свои соболезнования. Эмили стояла рядом со священником у двери в комнате Евгении. Она находилась здесь большую часть времени. Эмили наклонила голову и почти синхронно со священником читала молитвы или псалмы. Один раз она даже поправила священника, когда тот ошибся.
Мужчины довольно быстро выходили из комнаты и присоединялись к папе, чтобы выпить виски, а женщины собирались в гостиной вокруг мамы и старались утешить ее. Ведь день мама лежала в своем кресле, а ее припухшее лицо было бледным, длинное черное платье складками свисало по краям кресла. Ее подруги подходили к ней, целовали и обнимали, а мама сжимала их руки в своих, пока они вздыхали и всхлипывали.
Лоуэле приказали приготовить подносы с едой и напитками, а слуги разносили их всем присутствующим. После полудня в доме было так много посетителей, что мне это напомнило одну из наших великосветских вечеринок. Голоса зазвучали громче. То там, то здесь я слышала смех. К концу дня я уже слышала, как мужчины спорили с папой на политические темы и обсуждали бизнес, как будто они пришли не из-за Евгении, и я была даже благодарна Эмили, которая ни разу не улыбнулась, едва притрагивалась к еде и не отрывалась от Библии. Она оставалась непреклонной, как живое напоминание о том, из-за чего все пришли в наш дом. Большинство присутствующих не могли смотреть на нее или быть с ней рядом. По их лицам было видно, что Эмили приводит их в уныние.
Евгения несомненно должна быть похоронена на фамильном кладбище в Мидоуз. Когда из похоронной конторы привезли гроб, я почувствовала такую слабость в коленях, что едва удержалась на ногах. При виде этого темного дубового ящика я будто ощутила удар в живот. Я прошла в свою ванную, где меня вырвало всем тем, что мне удалось проглотить за этот день.
Маме предложили спуститься вниз и посмотреть на Евгению в последний раз перед тем, как закроют крышку гроба. Она не смогла, но я пошла вместо нее, найдя в себе силы в последний раз попрощаться с Евгенией. Я медленно вошла в комнату, мое сердце тяжело забилось. Священник поздоровался со мной в дверях.
– Твоя сестра выглядит просто красавицей, – сказал он. – Они прекрасно выполнили свою работу.
Я с изумлением взглянула на его сухое, костлявое лицо. Как может кто-либо выглядеть красивым, когда он мертв? Евгения собиралась не на вечеринку. Очень скоро ее похоронят и она навечно останется в темноте. Если ее душа принадлежит небесам, то как бы ее тело сейчас не выглядело, ничего не поделаешь с тем, во что превратит его вечность.
Я отвернулась от священника и приблизилась к гробу. Эмили стояла с другой стороны, закрыв глаза, слегка откинув голову и прижав к груди свою Библию. Мне хотелось проникнуть в комнату Евгении глубокой ночью, когда там никого не будет, потому что, то что я хотела сказать ей, не должен был слышать никто, особенно Эмили. Мне пришлось все это сказать молча.
Прощай, Евгения. Мне всегда будет не хватать тебя. И если когда-нибудь я рассмеюсь, то знай, что услышу, как ты смеешься вместе со мной, а если я заплачу, знай, что и ты тоже плачешь вместе со мной. Когда я влюблюсь в какого-нибудь замечательного человека, то буду любить его за нас двоих, в два раза сильнее, потому что ты будешь вместе со мной. Все, что бы я не сделала, я буду делать и за тебя тоже.
Прощай, моя дорога сестра, моя маленькая сестренка, ты – единственная считала меня своей настоящей сестрой. Прощай, Евгения, – прошептала я и, наклонившись над гробом, прикоснулась своими губами к ее холодной щеке. Когда я отступила назад, то увидела, что глаза Эмили были широко раскрыты, как у куклы. Она смотрела на меня, и ее взгляд был полон ужаса. Казалось, что она увидела что-то или кого-то, что напугало ее до смерти. Даже священник был обеспокоен ее реакцией и отступил назад, прижав руку к сердцу.
– Что случилось, сестра? – спросил он ее.
– Дьявол! – завизжала Эмили. – Я вижу дьявола!
– Нет, сестра, – сказал священник. – Нет.
Но Эмили была непоколебима. Она подняла руку, и протянув ее в мою сторону, указала на меня пальцем.
– Убирайся прочь, дьявол! – приказала она. Священник повернулся ко мне, и его лицо теперь также выражало страх. В его взгляде был ужас. Если Эмили, его самый преданный последователь, самая религиозная девушка, какую он когда-либо видел, сказала, что видит перед собой дьявола, то так оно и есть.
Я выбежала из комнаты и бросилась в свою комнату, чтобы подождать начала похорон. Минуты тянулись как часы. Наконец, этот час настал, и я вышла, чтобы быть с папой и мамой. Папе приходилось крепко держать маму, когда они спускались по ступенькам, чтобы присоединиться к похоронной процессии. Генри поставил экипаж прямо за катафалком. Его голова была опущена, и когда он поднимал на меня взгляд, я видела, что его глаза были полны слез. Мама, папа, Эмили, священник и я сели в экипаж. Присутствующие на похоронах выстроились позади нас, заполнив всю темную кедровую аллею. Я видела близнецов Томпсонов и Нильса вместе с их родителями. Лицо Нильса выражало печаль и сочувствие, а когда я встретила его темный взгляд, мне захотелось, чтобы он сидел рядом со мной в экипаже, держал меня за руку и обнимал.
День очень подходил для похорон: серое небо и облака, казалось, тоже скорбили вместе с нами. Дул легкий ветерок. Все наши рабочие и слуги шли в молчании.
Как только процессия тронулась, я увидела стаю ласточек, метавшуюся в небе, они повернули к лесу, будто хотели спастись от этого потока горя.
Мама начала тихо плакать. Папа с серым лицом стоически сидел, глядя вперед, с опущенными вдоль тела руками. Я положила свою руку на мамину. Эмили и священник сидели в другом углу экипажа напротив нас, не отрывая взгляда от своих Библий.
Только увидев, как гроб с Евгенией подняли и понесли к могиле, я осознала, что моя сестра – мой самый лучший друг – уходит от меня навсегда. Папа, наконец, крепко обнял маму, она оперлась на него и уткнула голову ему в плечо в то время как священник читал последнюю молитву. Услышав слова «и обратится в прах…», я разрыдалась так сильно, что Лоуэла вышла вперед и обняла меня. Мы плакали вместе. Когда все было кончено, похоронная процессия медленно удалилась от могилы. Доктор Кори подсел к маме с папой в экипаж, чтобы утешить маму. Мама была без сознания, ее голова была запрокинута, глаза закрыты. Экипаж привез нас к дому, где Лоуэла и Тотти помогли ей выйти и подняться по ступенькам в комнату.
Весь остаток дня люди то приходили, то уходили. Я оставалась в гостиной, принимая соболезнования. Я видела, что когда они приближались к Эмили, то чувствовали себя неловко. Похороны всегда тяжело воспринимаются людьми, и Эмили должна была хоть немного облегчить их переживания. Им больше хотелось поговорить со мной. Все они говорили одно и то же: я должна быть сильной и поддерживать маму, и как милосердно окончились страдания бедняжки Евгении.
Нильс был очень заботлив, принес мне немного поесть и оставался рядом почти весь день. Каждый раз, когда он приближался ко мне, Эмили свирепо глядела из угла комнаты, но меня это не беспокоило. Наконец нам с Нильсом удалось отделаться от посетителей и выйти на улицу. Мы прогуливались вокруг западной части дома.
– Это неправильно, что такая милая девочка, как Евгения, должна умирать такой молодой, – наконец произнес Нильс. – И мне все равно, что там священник говорил у могилы.
– Смотри, чтобы Эмили не услышала твоих слов, а то она приговорит тебя к пребыванию в аду, – пробормотала я. Нильс засмеялся. Мы остановились, глядя в сторону фамильного кладбища.
– Мне будет очень одиноко без моей маленькой сестренки, – сказала я. Нильс ничего не сказал, нежно сжал мою руку.
Наступил вечер. Темные тени тянулись по аллеям. На небосклоне появился просвет между облаками, можно было увидеть иссиня-черное звездное небо. Нильс обнял меня. Казалось, так и должно быть. Потом я уткнула лицо в его плечо. Так мы стояли, молча глядя на Мидоуз, два подростка, смущенные и ошеломленные сочетанием красоты и трагедии, силой жизни и силой смерти.
– Я знаю, ты скучаешь по своей сестре, – сказал Нильс, – но я сделаю так, чтобы ты не была одинокой, – пообещал он, и поцеловал меня в лоб.
– Так я и думала, – услышали мы голос Эмили и, повернувшись увидели, что она стоит позади нас. – Я так и знала, что вы будете заниматься этим даже в такой день.
– Мы не сделали ничего плохого, Эмили. Оставь нас в покое, – отрезала я, но она только улыбнулась. Эмили повернулась к Нильсу.
– Глупец, – сказала она. – Она только отравит тебя, как она отравила все и каждого, кто соприкоснулся с ней со дня ее рождения.
– Это ты отравляешь все вокруг, – ответил Нильс. Эмили покачала головой.
– Ты заслуживаешь то, что имеешь, – резко ответила она. – Ты заслуживаешь все те страдания и лишения, которые она тебе принесет.
– Убирайся от нас! – приказала я. – Убирайся, – я наклонилась и подняла камень, – или я, клянусь, брошу в тебя камень. Я сделаю это, – сказала, поднимая руку.
Реакция Эмили поразила меня. Она без колебаний сделала шаг вперед, и в ее глазах ни на йоту не было страха.
– Ты думаешь, что можешь причинить мне вред? Вокруг меня крепость. Моя преданность Богу построила крепкие стены, чтобы оградить меня от тебя. Но ты, – сказала она, поворачиваясь к Нильсу, – у тебя нет этой защиты. В этот самый момент пальцы зла уже окружили твою душу. Но у Бога есть милосердие к тебе, – заключила она и повернулась, чтобы уйти.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния

Разделы:
Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 9Глава 10Глава 11Глава 12Глава 13Глава 14Глава 15Глава 16

Ваши комментарии
к роману Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния



Это еще одна сага из четырех романов.Судьба двух женщин-Лилиан и Дон,к которым судьба и близкие люди были очень жестоки.Обе выстояли, но Лилиан стала жесткой, жестокой и бездушной,как ее сестра Эмили,религиозная фанатичка.А Дон осталась человечной, доброй и любящей женщиной.Очень депрессивные, жесткие романы,хорошего настроения не прибавляют.
Долгая ночь - Эндрюс ВирджинияТесса
28.02.2015, 0.15





ерунда.тягомотина.
Долгая ночь - Эндрюс Вирджинияинна
28.05.2015, 19.59








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100