Читать онлайн Долгая ночь, автора - Эндрюс Вирджиния, Раздел - Глава 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.64 (Голосов: 14)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Эндрюс Вирджиния

Долгая ночь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 4
От Еноха до Иезавели

Теперь, когда я оглядываюсь назад, кажется, что лето в те дни быстро и незаметно перешло в осень, а осень в зиму. Только весна была долгой и многообещающей, и с каждым годом ей требовалось все больше времени, чтобы перейти в лето.
Конечно, это были иллюзии, но я всегда с нетерпением ждала окончания зимы, которая, казалось, пришла навечно. Она дразнит нас первыми снегопадами, обещающими превратить мир в ослепительную страну чудес, где ветки деревьев сияют и искрятся. Первые снегопады всегда напоминают нам о Рождестве, о треске огня в камине, вкусных обедах, грудах подарков и о том, как весело наряжать новогоднюю елку. Чаще всего это приходилось делать мне и Евгении. Холмистые луга зима укрывает мягким белым одеялом обещаний. По вечерам из окна моей комнаты наверху я наблюдала за таинственными превращениями высохших и пожелтевших полей в молочном море, в котором плавают крошечные бриллианты.
Мальчишки в школе всегда с нетерпением ждали прихода зимы. Они наслаждались обжигающе холодным снегом и смеялись от восторга, что всегда меня удивляло.
Мисс Уолкер запрещала играть в снежки возле школы. Наказание за нарушение этого правила было суровым, что дало в руки Эмили новое орудие мести тем, кто бросал ей вызов. Особенно большое удовольствие получали мальчишки от игры в снежки, катания на санках и коньках, когда озера и пруды, по их мнению, достаточно замерзли. Пруд в Мидоуз, ставший для меня особенным с того момента, когда он принял в свои объятия бедную Пушинку, покрылся коркой льда, которая подтачивалась течением, поэтому слой льда всегда был тонким. Все реки и ручьи в нашей местности зимой становились более бурными и текли быстрее, а вода была очень холодной, чистой и приятной на вкус.
Мне казалось, что наши животные на ферме зимой слабели, их желудки, по-видимому, были заполнены ледяным воздухом, который вырывался наружу через ноздри и рты. Я всегда чувствовала жалость к бедным курам и свиньям, коровам и лошадям. Генри говорил мне, чтобы я не беспокоилась, так как у них толстые шкуры, а их шерсть и оперенье достаточно густые, чтобы перенести холод. Но мне трудно было представить, что им тепло в неотапливаемом амбаре, обдуваемом северными ветрами.
Лоуэла и другие горничные, чьи спальни были внизу в задней части дома, где не было каминов, нагревали кирпичи и заворачивали их в куски ткани и клали в свои постели, чтобы согреться. Большую часть дня Генри был занят заготовкой дров для каминов. Папа настаивал, чтобы его кабинет обогревался как можно лучше. Иногда он часами в него не заходил, а то и целыми днями. Но если, зайдя в кабинет, он обнаруживал, что там холодно, он начинал реветь как раненый медведь, и все, кто попадался ему на глаза, тут же бросались разыскивать Генри.
Зимой из-за ветра и снегопадов, холодных дождей и слякоти наша с Эмилией дорога в школу и обратно становилась неприятной, а иногда вообще невозможной. Несколько раз мама посылала Генри за нами, но папа так загружал его работой по дому, что он не успевал отвезти или привезти нас из школы.
Зима никак не влияла на Эмили. Она ходила весь год с одним и тем же выражением лица. Если что-либо и доставляло ей удовольствие, так это однообразное серое небо. Оно укрепляло ее веру в то, что мир – это мрачное и грязное место, в котором только религиозная преданность может дать свет и тепло. Мне всегда было интересно, о чем думает Эмили по дороге в школу или домой. Ветер со свистом носится в ветвях деревьев, а небо угрюмое и мрачное словно в полночь. Воздух становится таким холодным, что наши носы покрываются крошечными кристалликами льда. Даже когда мы попадали под ледяной ливень, выражение лица Эмили не менялось. Ее взгляд был всегда устремлен вдаль. Эмили не обращала внимания на снежинки, тающие у нее на лбу и щеках. Ее ноги и руки, казалось, никогда не мерзли, хотя было видно, что кончики ее пальцев покраснели так же, как и кончик ее длинного носа, который был даже краснее, чем мой.
Она едва замечала мои жалобы и только осуждала меня за дерзость жаловаться на мир, созданный для нас Богом.
– Но почему ему хочется, чтобы нам было так неуютно и холодно? – возмущалась я, а Эмили, с ненавистью глядя на меня, качала и кивала головой своим подозрениям, которые она связывала со мной со дня моего рождения.
– Разве ты не слушаешь, что говорят в воскресной школе? Бог посылает нам испытания и несчастья, чтобы укрепить наше намерение, – говорила она сквозь зубы.
– Какое намерение? – Я никогда не стеснялась задавать вопросы о том, чего я не знаю. Желание все знать и понимать было так велико, что я спрашивала даже Эмили.
– Наше намерение прогнать дьявола и грех, – сказала она. Затем Эмили остановилась, как обычно высокомерно глядя на меня, и добавила, – но должно быть уже слишком поздно для твоего спасения. Ты – Енох.
Она никогда не упускала возможности напомнить мне об этом.
– Нет, – настойчиво возражала я, устало отрекаясь от проклятья, которое Эмили обрушивала на меня.
Она продолжала идти, уверенная в своей правоте и в том, что у нее особенные уши, которые слышат слова Бога, и особенные глаза, чтобы видеть Его деяния. «Кто дал ей право пользоваться такой силой? – спрашивала себя я, – наш священник или папа?» Ему нравилось ее увлечение Библией; мы взрослели, но папа не уделял ей больше внимания и времени, чем мне или Евгении. Эмили это, видимо, устраивало, и она не возражала. Ей, как никому другому, нравилось одиночество. Она не только не стремилась быть с кем-нибудь в компании, но почему-то избегала всех и, особенно, Евгению.
Несмотря на ужасную болезнь, вызвавшую задержку в развитии, Евгения всегда была доброй и ласковой, а нежная улыбка никогда не сходила с ее губ. Ее тело оставалось таким маленьким и хрупким, ее кожа, защищенная от солнца Вирджинии как зимой, так и летом, всегда была белоснежной как цветы магнолии. По сравнению со мной, Евгения выглядела ребенком четырех-пяти лет. Я надеялась, что когда она вырастет, ее тело окрепнет, и эта жестокая болезнь, которая овладела ею, ослабнет. Но она понемногу таяла, и это разбивало мне сердце.
С годами Евгении все труднее было передвигаться даже по дому. Она так долго поднималась по ступенькам, что было пыткой слышать, как она это делает; секунды растягиваются в бесконечность, когда ожидаешь каждый новый, полный боли, шаг Евгении. Она стала больше спать, ее руки быстро уставали, когда она расчесывала свои прекрасные волосы и ей приходилось ждать меня или Лоуэлу, чтобы причесаться. Единственное, что ее раздражало, это то, что быстро уставали глаза во время чтения. Кончилось все тем, что Евгении выписали очки, и ей пришлось носить тяжелую оправу с толстыми линзами, которая, как она говорила, делала ее похожей на огромную лягушку. Но зато теперь Евгения могла читать. Она научилась читать почти так же быстро, как и я.
Мама наняла мистера Томпсона, школьного учителя на пенсии, обучать Евгению, но когда ей исполнилось десять лет, их уроки сократились до четверти часа, потому что Евгении не хватало сил для продолжительных занятий. После школы я всегда спешила к ней в комнату и находила ее уснувшей над учебниками. Тетрадь лежала у нее на коленях, а ручка зажата в пальчиках. Я все это убирала и заботливо укрывала ее. Проснувшись, она начинала жаловаться.
– Почему ты просто не разбудила меня, Лилиан? Я и так достаточно сплю. В следующий раз тряхни меня, слышишь?
– Да, Евгения, – говорила я, но мне было жаль ее будить, и я надеялась, что этот глубокий сон пойдет ей на пользу.
В конце прошлого года мама и папа, согласившись с пожеланиями доктора, купили для Евгении инвалидное кресло. Как обычно, мама постаралась игнорировать действительность, отказывалась верить в то, что Евгении становится хуже. Она во всем обвиняла ужасную погоду или то, что Евгения что-то съела.
– Евгения скоро поправится, – обычно говорила она мне, когда я, обеспокоенная, приходила к ней. – Все выздоравливают, Лилиан, дорогая, особенно дети.
И в каком только мире живет мама? Неужели она действительно думает, что достаточно только перевернуть страничку нашей жизни, и все изменилось к лучшему? Мама чувствовала себя в своем выдуманном мире гораздо уютнее. Когда ее приятельницы исчерпывали запасы своих пикантных сплетен, мама тут же начинала рассказывать им о жизни и любви героев романов, говоря о них, как о существующих людях. Что-нибудь в реальной жизни всегда напоминало ей о ком-то или о чем-то подобном, прочитанном в книгах. В первые несколько мгновений, после маминого сообщения все лихорадочно начинали припоминать, о ком же она только что говорила.
– Джулия Салимерс. Я не знаю никакой Джулии Салимерс, – обычно говорила миссис Доулинг, и мама сначала не решалась сказать правду, а затем, рассмеявшись, говорила:
– Ну, конечно же, нет, дорогая. Джулия Салимерс – героиня нового романа, который я читаю, «Дерево сердец».
Все начинали смеяться, и мама упорно желала продлить существование этого благополучного, розового мира, в котором такие маленькие девочки, как Евгения, выздоравливают и в один прекрасный день встают со своих инвалидных кресел.
И теперь, когда мы приобрели инвалидное кресло для Евгении, я всегда изо всех сил поощряла ее желание усесться в него, тогда я могла катать ее вокруг дома, или, если мама считала, что погода достаточно теплая, то и за пределами усадьбы. Генри всегда был рядом, когда нужно было помочь Евгении спуститься со ступенек, одним махом поднимая ее вместе с креслом. Я возила ее вокруг плантации, посмотреть на теленка или полюбоваться на цыплят. Мы наблюдали, как Генри и конюхи расчесывают гривы лошадей. На плантации всегда было много работы, поэтому Евгении было на что посмотреть.
Она особенно любила раннюю весну. Глаза Евгении были полны тихой радости, когда я катала ее вокруг кизиловых зарослей, сплошь усыпанных белыми и розовыми цветами, к полям желтых нарциссов и лютиков.
Все наполняло Евгению удивлением, и хотя бы на некоторое время это помогало ей забыть о болезни.
Она редко жаловалась. И, если ей становилось нехорошо, Евгения просто поднимала взгляд на меня и говорила:
– Я думаю, что мне лучше вернуться домой, Лилиан. Мне нужно немного полежать. Но ты останься со мной, – быстро добавляла она, – и расскажи мне снова о том, как Нильс Томпсон смотрел на тебя вчера, и что он сказал по пути домой.
Не знаю точно, когда я полностью осознала, но еще в самом раннем детстве я поняла, что моя сестра Евгения живет мной и моими историями. На наших ежегодных пикниках и вечеринках она видела многих мальчиков и девочек, о которых я рассказывала, но Евгения так мало с ними общалась, что зависела от моих рассказов о жизни за пределами ее комнаты. Я старалась привести своих друзей домой, но многим было неуютно в ее комнате, заставленной медицинскими инструментами, помогающими Евгении дышать, и бутылочками с лекарствами.
Я боялась, что большинство Детей, взглянув на Евгению, увидят, как она мала для своего возраста, и будут считать это уродством; я знала, что Евгения достаточно умна, чтобы понять, отчего этот страх и дискомфорт в их глазах, и в конце концов, оказалось проще рассказывать ей о ребятах.
Евгения лежала на кровати, закрыв глаза, и только мягкая улыбка блуждала на ее губах. Обычно я усаживалась рядом и принималась пересказывать все, что случилось за день в школе до самых мельчайших подробностей. Ей всегда было интересно узнать, что носят другие девочки, какие у них прически, и о чем они любят разговаривать и чем занимаются. Евгению интересовало кто и за что сегодня был наказан в школе. Но если я когда-либо говорили об Эмилии, Евгения просто кивала и говорила что-то вроде:
– Она просто хочет понравиться.
– Не будь такой всепрощающей, Евгения, – протестовала я. – Все это Эмили делает не только для того, чтобы понравиться мисс Уолкер или папе с мамой. Она хочет нравиться только самой себе. Ей нравится быть похожей на великана-людоеда.
– Но как ей это может нравиться? – спрашивала Евгения.
– Ты знаешь, как она любит командовать, как она иногда бьет меня по рукам в воскресной школе.
– Но ведь священник разрешил ей это делать, не так ли? – говорила в ответ Евгения.
Я знала, что это мама наговорила ей подобной чепухи, поэтому у Евгении возникают такие мысли. Возможно, мама хотела, чтобы Евгения верила в ее рассказы об Эмили. Тогда ей опять удалось бы избежать столкновения с реальностью.
– Но он не говорил ей, чтобы она полюбила это занятие, – настаивала я. – Ты бы видела, как загораются при этом ее глаза. Да она просто счастлива от этого.
– Эмили не может быть таким чудовищем, Лилиан.
– Она? Ты что, забыла о Пушинке? – ответила я, возможно, даже слишком жестко и холодно. Я видела, что Евгении больно от этих слов, и тут же пожалела о сказанном. Но выражение печали быстро исчезло с ее лица, и она снова улыбнулась.
– Расскажи мне теперь про Нильса, Лилиан. Я хочу послушать о нем, пожалуйста.
– Хорошо, – сказала я, успокаиваясь. Я всегда любила поговорить о Нильсе Томпсоне. Евгении я могла открыть свои самые сокровенные чувства. – Ему нужно подстричься. Его волосы падают прямо до носа. Каждый раз, когда я смотрю на него в классе, вижу как он занят тем, что убирает пряди волос с лица.
– У него теперь такие черные волосы, – сказала Евгения, вспоминая то, что я ей говорила пару дней назад, – черные, как смоль.
– Да, – улыбнулась я. Евгения внезапно открыла глаза и тоже улыбнулась.
– Он смотрел на тебя сегодня? Смотрел? – взволнованно спросила она. Как же могли иногда светиться ее глаза! Стоило только взглянуть в них, и я забывала, что Евгения так больна.
– Каждый раз, когда я смотрела на него, он тоже смотрел на меня, – почти шепотом ответила я.
– И твое сердце начинало биться сильней и быстрей, пока у тебя не перехватывало дыхание?
Я кивнула.
– Прямо как у меня, правда по другому поводу, – добавила она. И затем рассмеялась, раньше, чем я почувствовала горечь в ее словах.
– Что он сказал? Расскажи мне снова, что он говорил по дороге домой вчера?
– Он сказал, что у меня самая милая улыбка во всей школе, – ответила я, вспоминая слова Нильса. – Мы шли рядом, как обычно отставая на несколько шагов от Эмили и близнецов. Он пнул небольшой камушек, и взглянув, просто выпалил эти слова, и снова уставился под ноги. От неожиданности я не знала, что ответить. В конце концов, я пробормотала «спасибо». Это все, что я могла придумать. Мне нужно прочитать какой-нибудь мамин любовный роман, и тогда я узнаю, как нужно разговаривать с мальчиками.
– Да, все в порядке. Ты все правильно сказала, – заверила меня Евгения. – Я поступила бы так же.
– Правда? – Я задумалась. – Он ничего больше не сказал, а когда мы дошли до их поворота, Нильс проговорил: «До завтра, Лилиан», и заторопился прочь. Я знаю, наверняка, он был смущен и хотел, чтобы я сказала что-нибудь еще.
– Ты и скажешь, – заверила Евгения, – в следующий раз.
– Следующего раза не будет. Нильс скорей всего думает, что я дура.
– Нет, он не может так думать. Ты самая умная девочка в школе. Ты даже умнее Эмили, – гордо сказала Евгения.
Это было так. Из-за того, что я быстро научилась читать, я знала то, что знали только ученики намного старше меня. Я с жадностью прочитывала наши исторические книги, проводя часы в папином кабинете, внимательно просматривая его коллекцию книг об античной Греции и Риме. Здесь было много того, что Эмили не стала бы читать даже, если бы это предложила мисс Уолкер, так как Эмили считала, что эти книги о греховном времени и грешных людях. Следовательно, я знала гораздо больше ее о мифологии и античных временах.
Я также быстрее, чем Эмилия, умножала и делила. Это ее бесило. Помню, как однажды, я наткнулась на нее, когда она сражалась с колонками цифр. Я заглянула через ее плечо, когда она писала результат и сказала ей, что он не правильный.
– Ты забыла перенести сюда единицу, – сказала я, указывая ей ошибку. Эмили обернулась.
– Как ты смеешь подсматривать за мной и моей работой? Ты просто хочешь списать у меня, – обвинила она меня.
– Ну что ты, нет, Эмили, – возразила я. – Я просто хотела помочь тебе.
– Мне не нужна твоя помощь, и не вздумай указывать мне, что правильно и что – нет. Только мисс Уолкер может это делать, – раздраженно ответила Эмили. Я пожала плечами и ушла, но когда я оглянулась, то увидела, что она решительно стирает ответ, который был у нее на бумаге.
В буквальном смысле мы все трое росли в различных мирах, несмотря на то, что жили под одной крышей и имели одних и тех же родителей. Не важно, сколько времени я проводила с Евгенией, чем мы с ней занимались, и сколько я сделала для нее, я знала, что никогда не смогу даже представить всех ее переживаний, как тяжело все время проводить в доме и видеть мир только через окно своей комнаты.
Бога Эмили я действительно боялась. Она заставляла меня просто трястись от страха, когда угрожала мне Его гневом и отмщением.
Как он неблагоразумен, думала я, если может оставаться безразличным к несчастьям, заставлять страдать такого милого и доброго человека, как Евгения, и не замечать высокомерия и бездушности таких, как Эмили.
Эмили так же жила в своем собственном мире. Но не потому, что была беспомощна, как Евгения. Эмили добровольно заперла себя в стенах, отделяющих ее от реального мира, но это были не настоящие стены из дерева, покрытые штукатуркой и краской, это были стены гнева и ненависти. И каждую щелочку в них она зацементировала какой-нибудь библейской историей или цитатой. Я начала думать, что даже священник боится ее, вдруг она обнаружит какой-нибудь тайный его грех, который он однажды совершил, и расскажет об этом Богу.
И наверное, только я одна, несмотря ни на что, по-настоящему наслаждалась жизнью в Мидоуз: бегала по полям, кидала камешки в реки, вдыхала запахи цветов, и проводила много времени с рабочими плантации и знала всех их по именам. И я не могла представить себе, как можно запереться в какой-нибудь части дома и не обращать внимания на окружающий мир. Да, я была довольна жизнью в Мидоуз, несмотря на темное облако боли, связанное с моим рождением, неотступно следующее за мной по пятам, и даже имея такую сестру, как Эмили.
Мидоуз никогда не потеряет своего очарования, думала я и впоследствии. Грозы приходят и уходят, но затем всегда наступает теплая весна. Конечно, я тогда была маленькой. Я не могла даже представить, каким мрачным все может стать, каким холодным и чужим все окажется и какой одинокой я буду, когда моя безоблачная жизнь закончится.
Когда мне исполнилось двенадцать лет, я стала замечать некоторые изменения в моей фигуре, и это дало маме повод говорить, что я стану красивой молодой женщиной, цветком Юга. Было приятно, что тебя считают хорошенькой, и слышать от людей, особенно от приятельниц мамы, восторги по поводу мягкости моих волос, великолепного цвета моего лица и красоты моих глаз. Неожиданно мне начало казаться, что моя одежда становится мне тесной, и вовсе не потому, что я растолстела. Детские черты лица постепенно исчезали, моя мальчишеская фигура начала округляться и становиться более выразительной. Я всегда была худенькой девочкой с недоразвитой фигурой, хотя и не была такой неуклюжей, как Эмили, которая так быстро росла, что казалось, каждую ночь она вытягивается на несколько сантиметров. Из-за своего роста Эмили выглядела очень взрослой. Но это проявлялось только в ее лице, а развитие тела, казалось, остановилось, и ему не придавали никакого значения. Черты лица Эмили были лишены мягкости и нежности.
К двенадцати годам я была почти уверена, что у меня грудь в два раза больше, чем положено. Я не знала как это должно быть на самом деле, потому что я никогда не видела Эмили без одежды, даже когда она спала.
Однажды вечером, когда я принимала ванну, мама зашла ко мне и отметила, что моя фигура становится все больше похожа на фигуру девушки.
– Дорогая! – с улыбкой воскликнула она, – твоя грудь начала развиваться гораздо раньше, чем моя. Нам нужно купить тебе новое белье, Лилиан.
Я почувствовала, что краснею, особенно, когда мама говорила, какое ошеломляющее впечатление может произвести моя фигура на молодых людей.
– Они будут смотреть на тебя так пристально, как будто они хотят запечатлеть в памяти каждую деталь твоего лица и фигуры.
При всяком удобном случае, разговаривая с нами, мама любила вставлять слова и даже целые отрывки из своих любовных романов.
И года не прошло с тех пор, а у меня появились первые признаки того, что я действительно становлюсь женщиной. Но никто не говорил, чего мне ожидать. Однажды весенним днем мы с Эмили возвращались из школы. Было уже тепло как летом, поэтому мы были одеты в легкие платья. К счастью, мы уже распрощались с близнецами Томпсонами и Нильсом, иначе они меня очень смутили бы. Внезапно я почувствовала резкие спазмы. Боль была такая сильная, что я схватилась за живот и согнулась.
– Что с тобой? – проговорила Эмили.
– Я не знаю, Эмили. Так больно.
Последовал новый острый спазм, и я снова застонала.
– Прекрати! – закричала Эмили, – ты ведешь себя, как свинья, которую режут.
– Я не могу это вытерпеть, – стонала я, слезы заструились по моему лицу. Эмили посмотрела на меня с неприязнью.
– Поднимайся и иди, – скомандовала она. Я попробовала выпрямиться, но не смогла.
– Не могу.
– Тогда я просто оставлю тебя здесь, – пригрозила Эмили, потом она задумалась на мгновение. – Возможно, ты что-то не то съела. Ты сегодня откусила, как обычно, от зеленого яблока, которое тебе предложил Нильс Томпсон? – спросила она. Я всегда чувствовала, что Эмили следит за мной и Нильсом в перерыве на обед.
– Сегодня – нет, – сказала я.
– Уверена, что ты, как обычно, врешь. Ну, – сказала она, поворачиваясь, – я не могу…
Но в этот момент я почувствовала какую-то странную теплую влагу между ног. Я опустила туда руку, а когда подняла, то увидела кровь. В этот раз мой крик был услышан рабочими в Мидоуз, хотя они находились в миле от нас.
– Со мной случилось что-то ужасное! – закричала я и показала ей ладонь, чтобы она могла увидеть кровь. Первое мгновение она стояла как вкопанная, затем она вытаращила глаза и ее без того тонкий рот скривился как перекрученная резинка.
– Пришло твое время! – вскрикнула Эмили, поняв, где только что были мои руки и почему мне так больно. Она, как бы обвиняя, указывала на меня пальцем и повторяла: – Настало твое время.
Я затрясла головой. Я и представления не имела, о чем она говорит, и почему это ее так разозлило.
– Слишком рано.
Она отстранилась от меня, как будто я больна скарлатиной или корью.
– Слишком рано, – повторила она. – Теперь нет сомнений, что ты – дочь дьявола.
– Нет, это неправда, Эмили, пожалуйста, остановись…
Она с отвращением покачала головой, отвернулась от меня и, бормоча одну из своих молитв, продолжила путь, убыстряя и увеличивая шаги, оставив меня на дороге, охваченную ужасом. Я заплакала. Посмотрев еще раз, я увидела, что кровь струится по моим ногам. Я зарыдала от страха. Боль не проходила, но вид крови захватил мое сознание настолько, что я терпела. У меня началась истерика, тело содрогалось от приступов боли, следующих один за другим. Я шагнула вперед, затем еще и еще. Я не смотрела на ноги, хотя чувствовала, что по ним течет кровь. Я продолжала идти, обхватив живот руками. Я так и шла, пока не оказалась рядом с домом и не вспомнила, что оставила все свои книги и тетради там на траве. Я зарыдала с новой силой. Эмили никого не предупредила. Как обычно, она прошагала через весь дом сразу в свою комнату. Мама даже не сообразила, что я не пришла вслед за Эмили. Она слушала музыку на своей заводной Виктроле и читала очередной роман, когда я с плачем открыла входную дверь. Услышав меня, она через несколько секунд бегом спустилась ко мне.
– В чем дело? – закричала она. – Я только что подошла к самому интересному месту…
– Мама, со мной случилось что-то ужасное! Это произошло на дороге. Сначала был сильный приступ боли, а потом потекла кровь, но Эмили убежала и оставила меня одну на дороге. Я и все мои книги там оставила! – всхлипывала я.
Мама подошла поближе и увидела кровь, струящуюся по ногам.
– Боже мой, Боже мой, – сказала она, прижав ладонь к щеке. – Вот и настало твое время.
Испуганная, я взглянула на нее, и сердце бешено застучало.
– То же самое сказала и Эмили. – Я вытерла слезы. – Что это значит?
– Это означает, – сказала мама со вздохом, – ты становишься женщиной раньше, чем я предполагала. Идем, дорогая, – сказала она, протягивая руку, – я помогу тебе привести себя в порядок.
– Но, мама, я оставила свои книги на дороге.
– Я пошлю за ними Генри, не волнуйся. Давай в первую очередь позаботимся о тебе, – настойчиво повторила она.
– Я не понимаю. Что случилось со мной?.. У меня заболел живот, а потом потекла кровь. Я что – заболела?
– Это женская «болезнь», Лилиан, дорогая. Теперь, – сказала она, беря меня за руку и сообщая мне то, что могло повергнуть меня в ужас, – все это будет происходить с тобой один раз каждый месяц.
– Каждый месяц!
Даже у Евгении не случалось ничего подобного, да к тому же каждый месяц.
– Почему, мама? Что со мной?
– С тобой все в порядке, дорогая. Это случается со всеми женщинами, сказала она. – А теперь давай подробнее остановимся на этом, – вздохнув, настаивала она. – Это слишком неприятно. Я даже не люблю думать об этом. И когда бы это не происходило, я притворяюсь, что ничего не случилось, – продолжала она. – Я продолжаю заниматься своими делами и не обращаю на это внимание.
– Но это так больно, мама.
– Да, я знаю, – сказала она. – Иногда и мне приходится проводить в постели первые несколько дней.
Мама действительно иногда оставалась на несколько дней лежать в постели, но я никогда прежде не задумывалась над этим. Теперь я поняла, что в ее поведении была какая-то регулярность. Папа в эти дни казался особенно раздражительным из-за мамы и обычно уезжал, находя повод для какой-нибудь деловой поездки.
Наверху, в моей комнате, мама быстро и коротко объяснила мне, что это кровотечение и боль означают мое вступление во взрослую жизнь. Но я испугалась еще больше, когда узнала, что мой организм изменился, теперь я могу иметь детей. Мне нужно было узнать об этом побольше, но на все мои вопросы мама или не обращала внимания или умоляла не обсуждать такие отвратительные вещи. Мама рассказала, что мне нужно делать и какие меры принимать в эти дни, и быстро закончила наш разговор.
Но мое любопытство уже было разбужено. Мне нужно было больше информации, больше ответов. Я спустилась в папину библиотеку, надеясь найти хоть что-нибудь в книгах по медицине. И действительно нашла небольшое описание женских органов размножения и детально изучила все о том, что вызывает эти ежемесячные кровотечения. Меня так потрясло случившееся, что я решила узнать, какие еще сюрпризы ждут меня впереди.
Эмили заглянула в библиотеку и увидела меня, сидящую на полу и погруженную в чтение. Я была так увлечена этим занятием, что не услышала ее шагов.
– Это – отвратительно, – сказала она, глядя на иллюстрацию, где были изображены женские органы. – Но я не удивляюсь, что ты это рассматриваешь.
– Это не отвратительно. Это научная информация, такая же, как в наших учебниках.
– Нет. Вещи такого рода не могут находиться в наших учебниках, – уверенно ответила Эмили.
– Ну хорошо, но мне нужно узнать, что со мной случилось. Ты же мне не помогла, – резко ответила я. Она свирепо посмотрела на меня. Эмили выглядела еще более худой и высокой, если смотреть на нее, сидя на полу, черты лица ее были резко очерчены, будто вырублены из гранитной скалы.
– Разве ты не знаешь, что на самом деле означает то, что с нами происходит?
Я покачала головой. Эмили встала, скрестив руки, и подняла голову так, что ее взгляд уперся в потолок.
– Это Божья кара, из-за того, что Ева натворила в Раю. С тех пор все, что связано с зачатием и рождением ребенка болезненно и отвратительно. – Она покачала головой и взглянула сверху на меня. – Как ты думаешь, почему с тобой все это произошло так рано? – спросила она, и затем сама же быстро ответила на свой вопрос. – Потому что ты особенное зло, ты проклятье сама для себя.
– Нет, – сказала я устало; слезы вновь навернулись мне на глаза. Она улыбнулась.
– Каждый день новое доказательство подтверждает это, – сказала она, торжествуя. – Это просто очередное доказательство. Мама и папа скоро осознают это и когда-нибудь отправят тебя туда, где живут грешницы, – пригрозила она.
– Они не сделают этого, – сказала я без особой уверенности. А что если Эмили говорит правду. Казалось, она была права во всем.
– Нет, им придется это сделать или ты навлечешь на нашу семью одно проклятье за другим, одну беду за другой. Вот увидишь, – пообещала она. Эмили снова заглянула в книгу. – Может быть, папа зайдет сюда и увидит, как ты читаешь и разглядываешь эту мерзость. Продолжай, – сказала она и, развернувшись, уверенной походкой покинула библиотеку. Ее последние слова наполнили меня страхом. Я быстро закрыла книгу и поставила ее на место. Затем я уединилась в своей комнате, чтобы обдумать слова Эмили. «А что если она права?» – спрашивала себя я. Я ничего не могла с собой сделать и все спрашивала: что, если она права?
Спазмы повторялись так часто, что я не захотела спускаться вниз на обед, но Тотти, которая принесла мои тетради и книги, сказала, что Евгения спрашивала обо мне, удивляясь, почему я не зашла к ней после школы. Желание увидеть ее придало мне силы, и я пошла к ней, чтобы все объяснить.
Она лежала и слушала с широко раскрытыми глазами; и была поражена не меньше, чем я. Когда я закончила, она покачала головой и поинтересовалась, случится ли это когда-нибудь и с ней.
– Мама и книги говорят, что это случается со всеми нами, – сказала я.
– Со мной этого не случится, – пророчески произнесла она. – Мое тело до самой смерти останется телом маленькой девочки.
– Не говори таких ужасных вещей, – закричала я.
– Ты прямо, как мама, – сказала Евгения, улыбаясь.
– Ну, как я могу говорить по-другому, когда ты говоришь такие грустные и мрачные вещи.
Евгения пожала плечами.
– Теперь, после твоего рассказа, Лилиан, мне не кажется таким печальным и мрачным то, что со мной этого не случится, – ответила она, и я рассмеялась.
То, что я рассказала все Евгении, помогло мне пережить свою собственную боль.
За обедом папа поинтересовался, почему у меня нет аппетита и почему я выгляжу бледной и нездоровой. Мама сообщила ему, что я на пути к тому, чтобы стать женщиной; тогда папа, повернувшись, как-то очень странно на меня посмотрел, как-будто впервые увидел меня. Его темные глаза сузились.
– Она будет такой же красивой, как Виолетт, – со вздохом сказала мама.
– Да, – согласился папа, удивив меня этим.
Я взглянула через стол на Эмили. Она покраснела. Папа не считал, думала я с облегчением, что я навлеку проклятье или несчастье на Мидоуз. Эмили тоже это поняла и сидела, кусая губы.
– Папа, можно я выберу какой-нибудь отрывок из Библии сегодня? – спросила она.
– Конечно, Эмили, – сказал он, кладя свои огромные руки на стол. Эмили взглянула на меня и открыла книгу.
– И Господь сказал, кто сказал тебе, что ты наг? Не ел ли ты от дерева, с которого я запретил тебе есть? И человек сказал, – продолжала Эмили, поднимая глаза на меня, – жена, которую ты мне дал, она дала мне плод от дерева и я ел…
Она снова взглянула в Библию и быстро дочитала, как Бог наказывает змея. Затем, громко и отчетливо она прочитала:
– Жене Господь сказал: умножая умножу скорбь твою в беременности твоей, в боли будешь рожать детей…
Эмили закрыла книгу и выпрямилась с довольным выражением лица. Первые мгновения мама с папой сидели молча, затем папа откашлялся.
– Да, хорошо… очень хорошо, Эмили. – Благодарим тебя, Господи, за твои дары.
Папа энергично принялся за еду и, временами прерываясь, поглядывал на меня. Это был самый запутанный день в моей жизни.
Изменения в моей фигуре я замечала день ото дня.
Моя грудь продолжала понемногу расти, пока однажды я не заметила, что она оформилась.
– Это маленькое пространство между грудями, – говорила мама шепотом, – просто очаровывает мужчин.
И она продолжала рассказывать мне о героине одной из ее книг, специально выискивающей способы показать это как можно лучше. Она носила белье, которое приподнимало и стискивало грудь, «Заставляя ее выпирать, что углубляло то самое пространство». Мысли о подобных вещах заставляли мое сердце биться сильнее.
– Когда мужчины говорили о ней, то за глаза называли ее соблазнительницей, – говорила мама. – Ты должна быть осторожной теперь, Лилиан, и не делай того, что даст повод мужчинам считать тебя такой же. Такие женщины никогда не завоюют уважения у порядочных мужчин.
Неожиданно такие, казалось, обычные и незначительные вещи приобрели новое значение и даже опасность. И Эмили приняла на себя новую обязанность, хотя, я уверена, что никто ее об этом не просил. Она все время говорила мне об этом по пути в школу.
– Теперь, когда наступило твое время, – говорила она, – я уверена, ты сделаешь что-нибудь такое, что навлечет позор на нашу семью. Я буду за тобой присматривать.
– Я не позор для нашей семьи, – резко отвечала я. Другое изменение произошло во мне – я стала уверенной в себе. Как будто волна взрослости пронеслась надо мной, и я стала старше, чем была. Эмили больше не будет вселять в меня ужас, думала я. Но она только высокомерно и самоуверенно улыбалась.
– Нет, – предрекала она. – Зло, сидящее в тебе, использует любой способ, чтобы это свершилось.
Она развернулась и пошла дальше, как обычно уверенная в своей правоте.
Конечно, я понимала, что теперь ко мне совершенно иное отношение, каждое мое движение или слово оценивается и обсуждается. Мне всегда теперь нужно следить, чтобы каждая пуговица у меня на блузке была застегнута. Если я стояла слишком близко к какому-нибудь мальчику, Эмили с интересом, широко открыв глаза, следила за каждым моим движением. Она все время ждала повода, чтобы придраться, ожидала увидеть, как наши руки или плечи соприкасаются или, Боже упаси, моя грудь слегка задевает какого-нибудь мальчика, даже если это происходит случайно, когда тот проходит мимо. Не было ни дня, чтобы Эмили не обвиняла меня в кокетстве. По ее мнению я или слишком много улыбалась, или слишком вызывающе поводила плечами.
– Это самый простой для тебя способ превратиться из Еноха в Иезавель, – провозгласила она.
– Нет, – резко возразила я, даже не зная точно, что это означает. Но этим вечером за обедом, Эмили открыла Библию на первой книге царей. Пристально и гневно взглянув на меня, она прочитала:
– Мало было для него впадать в грехи Иероваама, сына Наватова; он взял себе в жены Иезавель, дочь Ефваала, царя Сиданского, и стал служить Ваалу и поклоняться ему.
Когда она закончила чтение, я заметила, как папа опять странно на меня смотрит, только сейчас мне показалось, что он тоже, как и Эмили, считает, что я, вероятно, дочь зла. Мне стало неловко, и я быстро отвела взгляд.
Эмили кружилась вокруг меня как ястреб, приготовившийся к нападению, и я просто разрывалась между желанием общаться с мальчиками, особенно с Нильсом, и чувством вины. Если Нильсу раньше и нравилась моя улыбка, то теперь, казалось, он просто загипнотизирован мной. И когда бы я не оборачивалась на уроке, я всегда видела Нильса, пристально рассматривающего меня, мягкий взгляд его темных глаз был полон интереса ко мне. Я чувствовала, что вся горю; и всякий раз появляющийся трепет у меня где-то под грудью расходился волнами по всему телу. Мне казалось, что все написано на моем лице, и каждый может это заметить, поэтому я быстро прятала взгляд, проверив предварительно, что Эмили не следит. Но почти всегда она наблюдала за мной.
Теперь по дороге домой Эмили всегда отставала для того, чтобы идти позади меня и Нильса, а не впереди. Даже близнецы жаловались на ее медленную походку, но Эмили не обращала на них внимания или говорила им, чтобы они шли вперед без нее.
Конечно, Нильс тоже чувствовал взгляд Эмили и понимал, что должен придерживаться определенной дистанции между нами. Если мы обменивались книгами или листками бумаги, мы должны были быть уверенными, что наши пальцы не соприкоснутся на глазах у Эмили.
Однажды весной после полудня мы получили передышку от наблюдений Эмили. Мисс Уолкер попросила ее остаться в школе после занятий – помочь ей в работе. Эмили любила подобные дополнительные обязанности, потому что это придавало ей ощущение значимости и власти, и она быстро согласилась.
– Немедленно иди домой, – предупредила она меня в дверях школы. Затем она посмотрела на Нильса и близнецов, ожидающих меня. – И я надеюсь, что ты не сделаешь ничего такого, что могло бы навлечь позор на Буфов.
– Я тоже Буф, – отрезала я. Усмехнувшись, Эмили удалилась.
Я была в бешенстве, и это чувство не покидало меня почти всю дорогу до дома. Близнецы, как всегда, торопились и шли гораздо быстрее, чем я и Нильс. Вскоре они и вовсе исчезли из вида. Мы с Нильсом на ходу упражнялись в латыни, повторяя по памяти союзы в прямом и обратном порядке. Вдруг он внезапно остановился и посмотрел в сторону тропинки, уходящей вправо. Мы находились рядом с развилкой к его дому.
– Здесь есть один замечательный пруд, – сказал он, – в нем бьют ключи, поэтому вода там такая чистая, что можно увидеть плавающие стайки рыбок. Хочешь посмотреть? Тут недалеко, – сказал Нильс и добавил, – этот пруд – мое тайное место. Когда я был маленьким, то считал его волшебным. Я до сих пор так думаю, – признался он, застенчиво потупив взгляд.
Я не могла сдержать улыбки. Нильс поделился со мной своей тайной. Я была уверена, что он ни одной живой душе, даже сестрам не говорил, что означает для него этот пруд. Я была взволнована и польщена тем, что Нильс мне доверился.
– Если он действительно не далеко, – сказала я, – я успею домой.
– Конечно, – пообещал он. – Идем.
Он смело взял меня за руку и решительно зашагал по тропинке. Я протестовала со смехом, но он шел быстро, не останавливаясь. Мы остановились у небольшого пруда, окруженного лесом, и залюбовались ключами, питающими его. Ворона спикировала с дерева и, паря, пролетела над водной гладью. Кустарники и трава вокруг пруда казались ярче и роскошнее, чем где-либо, а вода была необыкновенно чистой. Я разглядывала стайки маленьких рыбок, которые двигались на удивление синхронно, как будто шла репетиция подводного балета. Огромная лягушка, сидя на полузатопленном бревне, посмотрела на нас и заквакала.
– О, Нильс, – воскликнула я. – Ты был прав. Это действительно волшебное место!
– Я знал, что тебе понравится, – улыбаясь, сказал он. Нильс все еще держал меня за руку. – Я всегда прихожу сюда, когда мне бывает грустно, и через несколько мгновений я снова счастлив. И, знаешь что? Если ты захочешь загадать желание, просто опустись на колени, погрузи кончики пальцев в воду, закрой глаза и пожелай.
– Правда?
– Давай, – упрашивал он. – Попробуй.
Я глубоко вздохнула, решив загадать что-нибудь приятное, и пожелала, чтобы мы с Нильсом поцеловались. Я не могла удержаться, потому что, как только я закрыла глаза, то увидела нас целующимися. Я погрузила пальцы в воду, затем выпрямилась и открыла глаза.
– Ты можешь сказать мне свое желание, если хочешь, – сказал он. – Оно все равно сбудется.
– Я не могу, – сказала я.
Не знаю, покраснела ли я или нет, но Нильс увидел мое желание в глазах и, кажется, он все понял.
– Знаешь, что я сделал вчера? – сказал он. – Я пришел сюда и пожелал, что когда-нибудь я приведу тебя сюда посмотреть на пруд. И вот пожалуйста, – сказал он, протягивая руки, – ты здесь. Теперь ты хочешь сказать мне свое желание?
Я покачала головой.
– Я кое-что еще загадал, – сказал Нильс. Взгляд его стал мягким и наши глаза встретились. – Я пожелал, что ТЫ будешь первой девочкой, которую я поцелую.
Когда он произнес эти слова, мое сердце замерло, а потом бешено застучало. Как получилось, что он загадал то же желание в том же самом месте? Неужели это и в самом деле волшебный пруд? Я снова посмотрела в воду и повернулась к Нильсу. Я увидела его глаза, эти темные глаза в тоскливом ожидании, и закрыла свои. Сердце мое глухо билось, когда мое тело качнулось в его сторону, и я почувствовала мягкое, теплое прикосновение его губ к моим. Это был быстрый поцелуй, слишком быстрый, чтобы поверить в то, что произошло, но это случилось. Когда я открыла глаза, он все еще стоял, закрыв глаза, и его губы могли еще раз коснуться моих. Но он открыл глаза и сделал шаг назад.
– Не сердись, – быстро сказал он. – Но я не смог устоять.
– Я не сержусь.
– Правда?
– Да. – И, кусая от волнения губы, призналась: – Я загадала то же самое.
И тут же, быстро повернувшись, бросилась бежать назад по тропинке, пока мое сердце не разорвалось. Я выскочила на дорогу, тяжело дыша. Мои волосы растрепались и спадали на лицо. Я была так взволнована, что не заметила ее. Обернувшись в сторону школы, я увидела бредущую по дороге Эмили. Она остановилась как вкопанная. Мгновение спустя из леса появился Нильс.
Мое сердце, ставшее было легким словно пух, превратилось в кусок свинца. Не раздумывая, я бросилась бежать по дороге, ведущей к дому, преследуемая осуждающим взглядом Эмили. И даже, когда входная дверь закрылась за моей спиной, я могла расслышать ее вопль: «Иезавель!»




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния

Разделы:
Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 9Глава 10Глава 11Глава 12Глава 13Глава 14Глава 15Глава 16

Ваши комментарии
к роману Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния



Это еще одна сага из четырех романов.Судьба двух женщин-Лилиан и Дон,к которым судьба и близкие люди были очень жестоки.Обе выстояли, но Лилиан стала жесткой, жестокой и бездушной,как ее сестра Эмили,религиозная фанатичка.А Дон осталась человечной, доброй и любящей женщиной.Очень депрессивные, жесткие романы,хорошего настроения не прибавляют.
Долгая ночь - Эндрюс ВирджинияТесса
28.02.2015, 0.15





ерунда.тягомотина.
Долгая ночь - Эндрюс Вирджинияинна
28.05.2015, 19.59








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100