Читать онлайн Долгая ночь, автора - Эндрюс Вирджиния, Раздел - Глава 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.64 (Голосов: 14)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Эндрюс Вирджиния

Долгая ночь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 2
Правды не утаить

Когда мама вернулась, я уже лежала в кровати, свернувшись калачиком и натянув шерстяное одеяло до подбородка. Меня бил жуткий озноб, да такой, что зуб на зуб не попадал. Даже завернувшись в шерстяное одеяло, я не могла согреться. Мне казалось, что я снова упала в ту холодную лужу.
– О, бедняжка, – с болью в голосе проговорила мама, поспешив ко мне. Она провела рукой по моей голове, убирая со лба волосы, поцеловала меня в щеку и вдруг выпрямилась. – Да ты вся горишь! – воскликнула мама.
– Нет, мама, мне хо… хо… холодно, – ответила я, но мама отрицательно покачала головой.
– Ты должно быть простудилась, проходив весь день в мокрой одежде. И теперь у тебя жуткая лихорадка. Учительнице следовало сразу отправить тебя домой.
– Нет, мама, мое платье было высушено, а мисс Уолкер поделилась со мной своими бутербродами, – сказала я. Но мама посмотрела на меня так, будто я несу чепуху, и покачала головой. Затем она положила ладонь на мой лоб и тяжело вздохнула.
– Ты просто пылаешь! Я должна послать за доктором Кори, – решила она и быстро вышла из комнаты, чтобы найти Генри.
С того времени, когда выяснилось, что у Евгении врожденная болезнь легких, любое, даже малейшее недомогание у меня, Эмили или у папы вызывало у мамы паническое беспокойство. В таких случаях она нервно расхаживала взад-вперед, ломая руки. Ее лицо было бледным, в глазах тревога. Старый доктор Кори приезжал к нам очень часто, и папа говорил, что лошадь доктора может найти дорогу к нашему дому с завязанными глазами. Иногда маму охватывало какое-то безумие, и она настаивала, чтобы Генри привозил доктора в нашем экипаже, не дожидаясь, пока доктор запряжет свой.
Доктор Кори жил в небольшом доме к северу от станции Апленд. Он был северянином по рождению, но когда ему было шесть лет, его семья переехала на Юг. Папа называл его «новообращенный янки». Доктор Кори был одним из первых жителей Апленда, который имел телефонную связь, но у нас телефона не было. Папа сказал, что, если он установит этот аппарат сплетен в доме, то мама большую часть дня будет проводить с телефонной трубкой, приклеенной к уху, а ему хватает и того, что она раз в неделю собирает всех этих «кур» в нашем доме «покудахтать».
Доктор Кори был маленького роста. В его огненно-рыжую шевелюру уже вкрались седые пряди, взгляд его миндалевидных глаз был полон дружелюбия и молодости.
Как только доктор обратил на меня свой заботливый взгляд, я тут же успокоилась. В его потрепанном саквояже из темнокоричневой кожи всегда были какие-нибудь лакомства. Иногда это были леденцы, а иногда – сахарные палочки.
Пока мы ждали доктора, мама приказала одной из горничных принести мне еще одно одеяло. Мне стало уютнее. Лоуэла принесла немного сладкого чая, и время от времени мама поила меня из чайной ложечки. Я обнаружила, что мне больно глотать, и мама еще больше встревожилась.
– О, дорогая, дорогая, – проговорила мама, – а что, если это скарлатина, или столбняк, или ангина, – всхлипнула она, начиная перечислять все возможные заболевания, о которых читала в медицинских справочниках. Ее мертвенно-бледные щеки были покрыты пятнами, а шея покраснела, что случалось с ней всегда, когда она очень расстраивалась.
– Не похоже это ни на скарлатину, ни на столбняк, – сказала Лоуэла. – Моя сестра умерла от скарлатины, и я знавала одного кузнеца, который умер от столбняка.
– О-о-о! – простонала мама. Она ходила от окна к двери и обратно, с нетерпением ожидая приезда доктора Кори.
– Я говорила Капитану, что теперь нам нужен телефон, но он такой упрямый.
Мама перескакивала с одной мысли на другую, пытаясь хоть немного отвлечься и успокоиться. В конце концов, после такого, казалось, вечного ожидания, доктор Кори прибыл, и Лоуэла спустилась вниз, чтобы проводить его. Мама подавила тяжелый вздох и сделала мне знак потеплее укрыться, когда доктор вошел в комнату.
– Не стоит так расстраиваться, Джорджиа, – успокоил он маму.
Доктор сел на кровать и улыбнулся мне.
– Ну, как ты, Лилиан, дорогая? – спросил он.
– Я не могу согреться, – пожаловалась я.
– О, я понимаю, но мы это исправим, – он открыл свой саквояж и достал стетоскоп. Доктор попросил меня сесть и поднять ночную рубашку, и я, ожидая прикосновения к моей коже холодного, как лед, металла, закричала еще до того, как он притронулся к моему телу стетоскопом. Доктор засмеялся и подышал на стетоскоп прежде, чем коснуться им моей спины. Затем он попросил меня глубоко подышать, чтобы прослушать мою грудь, и я дышала так глубоко, как только могла.
Мне измерили температуру, потом доктор попросил открыть рот и сказать «а-а-а», затем он посмотрел мои уши. Пока доктор Кори обследовал меня, мама с чувством рассказывала о том, что случилось со мной по дороге в школу.
– Кто знает, что было в этой луже? Она наверняка кишела микробами, – причитала мама.
Затем доктор Кори потянулся к своему саквояжу и достал леденец.
– Это поможет твоему горлу, – сказал он, обращаясь ко мне.
– Что это? Что с ней, доктор? – спросила мама, когда доктор медленно и спокойно встал и начал собирать инструменты.
– У нее немного покраснело горло, это просто небольшая инфекция. Ничего серьезного, Джорджиа, поверьте мне. Это часто случается, когда один сезон сменяет другой. Пусть принимает аспирин. Ей необходим постельный режим, Горячий чай, и через день или два она будет здорова, – пообещал доктор Кори.
– Но мне нужно ходить в школу! – закричала я. – Сегодня был мой первый день!
– Боюсь, что тебе придется отправиться на непродолжительные каникулы прямо сейчас, моя дорогая, – сказал доктор Кори.
Если я и жалела себя до слов доктора, то это было ничто по сравнению с тем, что я почувствовала после. Пропустить школу в самую первую неделю, сразу на следующий день? Что подумает обо мне мисс Уолкер? Я не могла сдержать слез и разрыдалась. Ужасные вещи я узнала от Эмили, а мама ничего не отрицала. А теперь еще и болезнь. Все разом обрушилось на меня.
– Ну, ну, – сказал доктор Кори. – Если ты пойдешь в школу, то еще сильнее заболеешь, и тебе потребуется гораздо больше времени, чтобы выздороветь и вернуться в школу. Его слова сразу подействовали на меня, и я перестала плакать, хотя меня все еще трясло. Доктор дал маме таблетки, которые мне надо было принимать. Она пошла проводить его, умоляя при этом еще и еще раз подтвердить, что моя болезнь не очень серьезная. Я слышала их разговор в коридоре и удаляющиеся шаги доктора. Я закрыла глаза, но они снова наполнились горячими слезами. Мама вернулась с лекарством. Приняв его, я уронила голову на подушку и заснула. Я спала долго и, когда проснулась, на улице было уже темно. Мама оставила зажженной небольшую керосиновую лампу и поручила Тоти, одной из горничных, посидеть со мной, но ни в коем случае не засыпать. Я чувствовала себя немного лучше, лихорадка уже прошла, только горло першило. Я застонала, и глаза Тоти немедленно открылись.
– О, вы проснулись, мисс Лилиан? Как вы себя чувствуете?
– Я хочу пить, Тоти, – сказала я.
– Сейчас. Пойду скажу миссис Буф, – сказала она и вышла из комнаты. Почти сразу в комнату вбежала мама. Она поставила лампу поближе и положила руку мне на лоб.
– Кажется, лучше, – проговорила она и облегченно вздохнула.
– Мама, я очень хочу пить.
– Лоуэла уже идет сюда и несет для тебя сладкий чай и бутерброды с вареньем, дорогая, – мама села рядом на кровать.
– Мама, я не могу завтра не идти в школу. Это несправедливо.
– Знаю, дорогая, но ведь ты не можешь пойти, если болеешь, правда? Тебе станет только хуже.
Я закрыла глаза и открыла их, когда мама, стараясь сделать мою постель более удобной, взбивала подушки. Лоуэла принесла поднос, и я уселась, прислонившись к взбитым подушкам. Мама была рядом, пока я ела бутерброд и пила маленькими глоточками чай.
– Мама, что Эмили имела в виду, когда говорила, что я не ее сестра? Что ты хотела мне рассказать?
Мама глубоко вздохнула, как она обычно делала, когда я задавала ей слишком много вопросов. Она покачала головой, обмахнулась кружевным платком, который лежал в правом рукаве ее платья.
– Эмили поступила очень плохо, очень, когда рассказала тебе все это. Капитан был в ярости, когда узнал, и мы отправили Эмили в ее комнату на весь вечер, – сказала мама. Но я не думаю, что это было большим наказанием для Эмили. Ей всегда больше нравилось оставаться в своей комнате, чем находиться вместе со всеми.
– Почему она поступила плохо, мама? – спросила я, все еще ничего не понимая.
– Плохо, и Эмили уже должна это понимать. Она старше тебя, и тогда она была достаточно взрослой, чтобы понять, что произошло. В тот день Капитан усадил ее на колени и стал объяснять ей, как это важно, что нельзя тебе говорить об этом, пока ты не станешь достаточно взрослой, чтобы понять. И несмотря на то, что Эмили в то время была даже немного моложе, чем ты сейчас, мы знали, что она понимает всю важность сохранения этой тайны.
– Какой тайны? – спросила я шепотом. Мне еще никогда не было так интересно.
Генри всегда говорил, что в домах и семьях на Юге полно всевозможных тайн:
– Если вы откроете дверь чулана, который годами держат запертым, то оттуда к вам в объятия упадут истлевшие скелеты.
Не знаю точно, что он имел в виду, но для меня не было ничего на свете более захватывающего, чем тайны и истории о привидениях.
Мягкий взгляд прекрасных голубых глаз мамы наполнился болью; сложив руки на коленях и, глубоко вздохнув, мама неохотно начала:
– Как ты уже знаешь, у меня была младшая сестра Виолетт. Она была очень хорошенькой и нежной, как фиалка. Стоило ей только несколько минут постоять в лучах полуденного солнца, и ее белоснежная, как цветы вишни, кожа покрывалась румянцем. У нее были такие же, как у тебя, серо-голубые глаза и такой же курносый носик. Черты ее лица были немного крупнее, чем у Евгении. Мой папа обычно называл ее «моя маленькая крошка», но маме это очень не нравилось.
Когда ей исполнилось шестнадцать лет, очень красивый молодой человек, сын наших ближайших соседей, начал ухаживать за ней. Его звали Арон. Все говорили, что он боготворил землю, по которой ступала нога Виолетт, и она была просто без ума от него. Всем казалось, что это какой-то фантастический роман, как те любовные истории, о которых все знали из книг, такой безмятежный и чарующий, как у Ромео и Джульеты, но, к сожалению, и трагический.
Арон попросил у моего папы руки Виолетт, но папа становился невероятным собственником, когда речь заходила о его любимцах. Он пообещал об этом серьезно подумать, но каждый раз откладывал решение.
Теперь, – печально сказала мама, вздыхая и поднося платок к глазам, – когда я размышляю о том, что произошло, мне кажется, что папа как бы предчувствовал трагедию и хотел оградить Виолетт от несчастья и катастрофы как можно дольше. Но, – продолжала мама, – для молодой девушки это ожидание было еще более тяжким, чем для отца сразу принять предложение. Такой уж была судьба Виолетт, впрочем так же как и моя, принимать знаки внимания и быть обещанной уважаемому и состоятельному человеку с положением в обществе. И когда папа, наконец, смягчился, Виолетт и Арон поженились. Это была красивая свадьба. Виолетт выглядела так, как будто девочку одели невестой. В своем свадебном платье она выглядела не старше 12 лет. Все это заметили. Некоторое время спустя после свадьбы она забеременела, – улыбнулась мама. – Помню, что даже по прошествии пяти месяцев, это было едва заметно.
Улыбка исчезла с маминого лица.
– Но когда она была на шестом месяце, на нее обрушилось страшное несчастье. Во время грозы Арона сбросила лошадь. Он упал, ударившись головой о камень. От удара Арон скончался на месте, – мамин голос дрогнул. Переводя дыхание, она продолжила: – Виолетт чувствовала себя опустошенной. Она быстро сникла и ослабела, как цветок без солнечного света, потому что ее любовь и была тем солнцем, чей свет озарял и согревал ее мир, наполняя жизнь надеждой. По роковому стечению обстоятельств именно в этот момент наш папа куда-то уехал, поэтому Виолетт осталась совершенно одна. Было больно видеть, как быстро она теряет силы; ее прекрасные волосы потускнели и обесцветились, теперь ее глаза всегда были темными, цвет лица становился все более бледным и болезненным, и она уже не заботилась о нарядах. Беременные женщины обычно выглядят даже более цветущими, чем обычно. И если беременность протекает без осложнений, то это выглядит так, как будто ребенок изнутри расширяет их тела. Ты понимаешь меня, Лилиан?
Я кивнула, хотя на самом деле я ничего не понимала. Большинство беременных женщин, на мой взгляд, были большими и неуклюжими. Охая, они садились и вставали, и всегда держали свой живот так, как будто ребенок мог оттуда вывалиться в любой момент. Мама улыбнулась и погладила меня по голове.
– Сломленная трагедией и отягощенная печалью, бедняжка Виолетт все больше теряла интерес к жизни. Теперь она относилась к своей беременности как к бремени и проводила большую часть времени в скорби по своей потерянной любви.
Ребенок, чувствуя ее печаль, решил родиться раньше, чем этого ожидали. Однажды ночью у Виолетт случился сильный приступ боли. Доктор тут же был у ее постели. Родовые схватки, казалось, будут продолжаться бесконечно. Это продолжалось всю ночь и утро. Я была с ней рядом, держала ее руку в своей и вытирала капли пота со лба. Всеми силами я старалась облегчить ее страдание, но безуспешно.
Когда утро того дня подошло к концу, ты родилась, Лилиан. Ты была такой хорошенькой. Все вокруг только охали и ахали от восхищения и надеялись, что твое рождение пойдет Виолетт на пользу, это даст ей то, ради чего она будет жить. Но, увы, было слишком поздно. Вскоре после твоего появления на свет сердце Виолетт остановилось. Казалось, что она жила только для того, чтобы ты родилась, чтобы ее и Арона ребенок увидел свет. Она умерла во сне с безмятежной улыбкой на губах. Я уверена, что Арон был тогда с ней, он ждал ее там, с другой стороны, протягивал к ней руки, которые были готовы принять ее душу в свои объятия и соединить с его собственной.
Моя мама была уже слишком стара и слаба, чтобы позаботиться о малышке, поэтому я взяла тебя сюда в Мидоуз. Капитан и я решили, что будем воспитывать тебя, как свою родную дочь. Эмили было тогда четыре года с небольшим, и она знала, что мы привезли в наш дом ребенка моей сестры, чтобы он здесь остался. Мы поговорили с ней о тебе и предупредили ее о том, чтобы она сохранила все в тайне. Мы хотели, чтобы у тебя было безоблачное детство, и ты всегда чувствовала принадлежность к нашей семье. Мы хотели уберечь тебя от этой трагедии как можно дольше.
О, Лилиан, дорогая, ты всегда должна считать нас своими родителями, а не тетей с дядей, ради нашей к тебе любви, которая не меньше нашей любви к Эмили и Евгении. Ты обещаешь? Всегда?
А я не знала, кем еще я могу их считать, поэтому я кивнула, но в глубине души я почувствовала боль. Она была где-то очень глубоко, темная и холодная, и я поняла, что она уже не исчезнет. Эта боль останется со мной навсегда и будет напоминать мне, что я сирота и что были когда-то два человека, которые любили бы меня так же, как они любили друг друга, и что мне не суждено было их увидеть. И тем не менее, я ничего не могла сделать с собой – все это возбуждало мое любопытство.
Я видела фотографию Виолетт. Но я никогда раньше не смотрела на нее с таким интересом, как сейчас. До этого дня эта фотография была для меня просто изображением молодой женщины, с которой была связана печальная история, ставшая тайной нашей семьи, о которой предпочитали не вспоминать и не обсуждать. Теперь у меня была тысяча вопросов о Виолетт и молодом человеке по имени Арон. Но я была достаточно умна, чтобы понять, что каждый такой вопрос вызовет в душе мамы новую боль, и с большой неохотой, обратясь к глубинам своей памяти, она найдет ответ.
– Тебе не стоит переживать из-за всего этого, – сказала мама. – Ничего ведь не изменится. Хорошо?
Когда вспоминаю те дни, я понимаю, как наивна была тогда мама. Ничего не изменится? Но та невидимая ниточка любви, связывающая нас, надорвалась. Да, мои теперешние мама и папа дали мне свою фамилию, да, я все еще называю их своими родителями, но знаю, что они никогда не смогут заполнить во мне возникшего глубокого одиночества. С этого дня, ложась спать, мне будет часто казаться, что жизнь моя несчастна, я буду чувствовать, как некое подводное течение выбивает почву у меня из-под ног, а я барахтаюсь и тону как человек, которого связали и бросили в воду. Я лежу, уставившись в темноту, и слушаю, как мама продолжает уверять меня, что моя семья та, которая меня вырастила и воспитала. Но так ли это? Или по воле злого рока я была просто оставлена здесь. Как огорчится Евгения, когда все узнает, думала я. И я решила, что только я могу ей все рассказать, но сделаю это, как только буду уверена, что Евгения уже достаточно взрослая, чтобы все понять. Я видела, как важно это было для мамы, и я сделала вид, что ничего не случилось.
– Конечно, мама, ничего не изменится!
– Вот и хорошо. А теперь тебе необходимо сосредоточиться на том, чтобы побыстрей поправиться и не думать о плохих вещах, – сказала мама, – немного погодя я дам тебе лекарство, и ты сможешь снова заснуть. Уверена, что утром ты будешь чувствовать себя намного лучше.
Она поцеловала меня в щеку и поднялась.
– Я всегда относилась и буду относиться к тебе как к родной, – прошептала мама и улыбнулась мне своей доброй и ласковой улыбкой. Затем она вышла из комнаты, оставив меня наедине с тем, что только что рассказала.
Утром я действительно почувствовала себя намного лучше. Озноб совершенно исчез, а горло болело уже не так сильно. День обещал быть чудесным: небольшие облачка казались приклеенными к ярко-голубому небу. Мне было жаль провести такой день дома. Я чувствовала себя так хорошо, что хотела встать и пойти в школу, но мама потребовала, чтобы я обязательно приняла таблетки и выпила чай. Мама настояла также на том, чтобы я оставалась в постели. Мои протесты во внимание не принимались. Мама просто была переполнена историями о детях, которые не слушались, им становилось все хуже и хуже, и их отправляли в больницу.
После того, как мама ушла, дверь медленно открылась, и я увидела Эмили, которая стояла в комнате, уставившись на меня. Ее глаза, как никогда, были полны злобы. Однако, внезапно, она улыбнулась. Но эта ледяная улыбка, пробежавшая по губам Эмили и сделавшая их еще более тонкими, отозвалась во мне холодной дрожью.
– Знаешь, почему ты заболела? – проговорила она. – Ты была наказана.
– Неправда, – ответила я, даже не спрашивая ее, за что я могла быть наказана.
– Нет, правда. Тебе не стоило плакаться маме и пересказывать ей то, что я тебе сказала. Этим ты принесла еще больше неприятностей нашей семье. Ты не представляешь, что было за обедом. Мама все время хныкала, а папа накричал на нас обеих. И все из-за тебя. Ты просто, как Енох.
– Нет, – запротестовала я. Даже, если я не знала, кто такой Енох, то по интонации Эмили было ясно, что он не был положительным персонажем.
– Да, это ты. Ты приносишь несчастья нашей семье с того дня, когда тебя взяли в этот дом. Через неделю после твоего появления здесь отца Тоти переехала повозка с сеном, и у него были сломаны все ребра, а затем в амбаре случился пожар, в котором погиб скот. На тебе – проклятье, – сказала она с угрозой в голосе.
Я затрясла головой, слезы потекли по моим щекам.
Эмили сделала несколько шагов в глубь комнаты, и ее неподвижный взгляд, устремленный на меня, выражал столько ненависти, что я съежилась и натянула одеяло до подбородка.
– Когда родилась Евгения, ты вошла и взглянула на нее. Ты была первая, кто ее увидел, раньше меня, и что же произошло? С того самого момента Евгения и заболела. Ты и ей поломала жизнь, – презрительно проговорила Эмили.
– Я не делала этого! – закричала я в ответ. Обвинить меня в болезни моей сестры было уж чересчур. Для меня не было ничего больней, чем видеть, как трудно Евгении дышать, как быстро она устает от короткой прогулки пешком, с каким трудом она играет и занимается всем тем, чем все девочки ее возраста владеют без особого труда. Мое сердце разрывалось от боли, когда я видела, как Евгения смотрит в окно своей комнаты, чувствуя ее страстное желание побегать по полям, со смехом погоняться за птицами или белками. Я старалась бывать с ней как можно чаще, развлекая и веселя ее, делая для нее то, что она не могла сделать сама, в то время как Эмили едва разговаривала с Евгенией и не проявляла ни малейшей заботы о ней.
– Из-за тебя Евгения долго не проживет, – продолжала издеваться Эмили. – И это все твоя заслуга.
– Остановись сейчас же! Прекрати говорить такие вещи! – закричала я, но Эмили даже не дрогнула и не отступила ни на шаг.
– Я молюсь, – продолжала она. – Каждый день я молюсь, чтобы Всевышний избавил нас от проклятья Еноха. И когда-нибудь он услышит мои молитвы, – пообещала Эмили, обратив лицо к потолку и закрыв глаза. Ее опущенные руки сжались в кулаки, – ты будешь выброшена за борт, и тебя поглотит бездна как Еноха из Библии.
Эмили помолчала некоторое время, опустила голову, рассмеялась, затем повернулась и быстро покинула мою комнату, оставив меня дрожать от страха, как от лихорадки.
Все это утро я думала о словах, которые говорила мне Эмили. А что, если это все правда? Многие наши слуги, особенно Лоуэла и Генри верили в везенье и невезенье. Они верили в чары и знаки зла, и знали что нужно сделать, чтобы избежать несчастья. Я помнила, что Генри грубо накричал на кого-то за то, что тот убивал пауков.
– Ты навлек на нас несчастье, – заявил тогда Генри. Он послал меня к Лоуэле, чтобы принести пригоршню соли. Когда я вернулась, он заставил этого человека повернуться вокруг самого себя 3 раза и бросить соль через правое плечо. Но даже после этого Генри сказал, что этого не достаточно, потому что было убито слишком много пауков. Если Лоуэла роняла нож в кухне, она тут же начинала рыдать, потому что это значило, по ее мнению, что кто-то из близких скоро умрет. Она начинала креститься и делала это, наверное, раз десять, бормоча при этом все молитвы какие только знала, и надеялась, что теперь зло будет остановлено.
Генри считал, что стремительный полет птицы или крик филина мог предсказать кому-нибудь о рождении мертвого ребенка или о необъяснимой коме. Чтобы защититься от злых духов, Генри прибил старые подковы над всеми дверьми, где ему разрешил папа. Если свинья или корова рождали уродцев, Генри весь день трясло от ожидания какого-либо бедствия.
Предрассудки, невезенье, проклятья – все они были частью того мира, в котором мы жили. Эмили понимала, что ее слова вызовут страх и смятение в моей душе. Теперь я знала, наверняка, что мое рождение стало причиной смерти моей настоящей матери. Как я ни старалась, Я не могла не верить Эмили. Я надеялась, что Генри знает, как избавиться от всех проклятий, которые я могла принести.
Вернувшись, мама обнаружила меня в слезах и решила: я плачу, потому что не могу пойти сегодня в школу. Я не хотела рассказывать ей о визите Эмили, так как это расстроило бы маму и навлекло бы еще большие неприятности, в которых Эмили обвинила бы меня. Поэтому я выпила лекарство и заснула в надежде, что болезнь выпустит меня из своих объятий.
Когда в тот день Эмили вернулась из школы, она заглянула в мою комнату.
– Как поживает наша маленькая принцесса? – спросила она у мамы, которая сидела рядом со мной.
– Гораздо лучше, – ответила мама. – Ты принесла какое-нибудь задание от ее учительницы?
– Нет. Мисс Уолкер сказала, что она не может ничего дать на дом. Все должно быть выполнено в классе, – ответила Эмили. – Между прочим все другие новички выучили сегодня очень много нового, – добавила она и медленно удалилась.
– Ну, не расстраивайся, – успокаивала меня мама. – Ты быстро всех догонишь.
Я не успела возразить, как мама тут же сменила тему.
– Евгения очень огорчена твоей болезнью и шлет тебе пожелание скорейшего выздоровления.
Но вместо того, чтобы ободрить, это сообщение только расстроило меня. Евгения, которая лежала больная в постели большую часть своей жизни, беспокоилась обо мне. Если я действительно сделала что-то, что так навредило моей сестре, то, надеюсь, Всевышний накажет меня, думала я. Когда мама ушла, я зарылась лицом в подушку, чтобы заглушить слезы. Сначала я хотела знать, считает ли папа меня виноватой в болезни Евгении. Я уверена, что это он сказал Эмили почитать про Еноха в Библии.
Папа ни разу не зашел навестить меня, пока я болела, потому что заботу о больных детях он считал исключительно женским занятием. Кроме того, я была уверена, что папа всегда очень занят делами на плантациях, чтобы они приносили хороший доход. Поэтому, если он не уединялся в своем кабинете, изучая конторские книги, то находился где-нибудь на ферме, наблюдая за работой, или посещал магазины, где продавали наш табак. Мама была недовольна этими частыми поездками в Лангбург или Ригмонд, так как подозревала, что папа предпринимает эти поездки для того, чтобы поиграть в карты с какими-нибудь аферистами. И я не один раз слышала, как родители ссорились по этому поводу.
У папы был вспыльчивый характер, и такие ссоры обычно заканчивались тем, что папа швырял чем-нибудь в стену или хлопал дверьми, а мама выходила из комнаты в слезах. К счастью эти ссоры были нечасты, а если и случались, то были подобны летним грозам: такие же неистовые и бурные, но не продолжительные, которые быстро проходили, и вновь воцарялось спокойствие.
Через три дня было решено, что я почти выздоровела и могу вернуться в школу. Однако мама настояла, что хотя бы в этот день Генри запряжет экипаж и отвезет меня. Эмили, конечно, осталась недовольна этим.
– Когда я болела в прошлом году, меня никто не отвозил в школу, – возмутилась она.
– Но у тебя было много времени, чтобы восстановить силы, – ответила мама. – И тебя не нужно было везти, Эмили, дорогая.
– Нет, нужно было. Я ужасно устала, когда шла в школу, но я не жаловалась. Я не хныкала и не плакала, как маленький ребенок, – настаивала Эмили, глядя на меня через стол злыми глазами. Папа с шумом свернул газету. Мы ждали десерта и кофе. Он с упреком взглянул на Эмили поверх газеты, и этот взгляд, казалось, обвинял и меня в чем-то.
– Я могу идти пешком, мама, – сказала я.
– Ну, конечно, можешь, дорогая, но нет смысла подвергать себя опасности вновь заболеть.
– Ну, а я не собираюсь ехать в повозке, – вызывающе сказала Эмили. – Я не младенец.
– Пусть она идет пешком, если хочет, – подытожил папа.
– О, Эмили, какой же временами упрямой ты бываешь безо всякой причины! – воскликнула мама.
Эмили не ответила, и на следующее утро подтвердила свои слова. Она вышла из дома немного раньше обычного и пошла так быстро, как только могла. Генри ждал меня перед домом с повозкой, запряженной лошадьми, а Эмили к тому времени уже ушла далеко. Я села рядом с Генри, и мы отправились, выслушав мамины предостережения.
– Не снимай свитер, Лилиан, дорогая, и не стой на улице слишком долго в перерыве.
– Да, мама, – ответила я. Через несколько минут мы увидели Эмили. Она шагала быстро, опустив голову и сильно наклонившись вперед. Когда мы поровнялись с Эмили, Генри окликнул ее.
– Может быть вас подвезти, мисс Эмили?
Она не ответила и не посмотрела в нашу сторону. Генри кивнул в знак понимания, и мы поехали дальше.
– Знавал я одну женщину, которая была так же упряма, – сказал Генри. – Никто не хотел брать ее в жены, пока не появился один человек, который поспорил, что ему удастся пересилить ее упрямство. И вот он женится на ней, и они уезжают из церкви в своей повозке, запряженной упрямым и злым мулом, который принадлежал ей. И вдруг мул остановился посреди дороги. Человек вылез из повозки, остановился прямо перед мулом и сказал: «Это – первый раз». Затем он забрался назад в повозку, и они продолжили свой путь до тех пор, пока мул не остановился снова. Человек снова вылез из повозки и сказал: «Это – второй раз». Они проехали еще и мул остановился в третий раз. На этот раз человек вылез из повозки и застрелил мула. Женщина начала кричать на него, что теперь им придется везти все вещи на себе. Когда она закончила, мужчина посмотрел ей в глаза и сказал: «Это – первый раз». – Генри расхохотался и наклонился ко мне: – Очень хотелось бы, чтобы кто-нибудь пришел и сказал мисс Эмили: «Это – первый раз».
Я улыбнулась, хотя не была уверена, что до конца поняла эту историю и то, что он имел в виду. Казалось, что у Генри есть притчи на все случаи жизни.
Мисс Уолкер обрадовалась, увидев меня. Она усадила меня и весь день уделяла мне внимания больше, чем другим детям, чтобы научить меня тому, что уже знали все остальные. В конце дня мисс Уолкер сказала мне, что я догнала остальных учеников, как-будто вовсе не пропускала занятий. Эмили слышала, как меня хвалили, но тут же отворачивалась, стоило мне взглянуть на нее. Генри ждал на улице, чтобы отвезти нас домой. На этот раз, видя всю глупость своего упрямства или, возможно, она просто устала, Эмили тоже села в повозку. Я села впереди. Как только мы тронулись, я заметила на полу повозки что-то покрытое лоскутом ткани. Это что-то внезапно задвигалось.
– Что это, Генри? – испуганно закричала я. Эмили выглянула из-за моего плеча.
– Это подарок для вас обеих, – ответил Генри. Он наклонился, чтобы убрать тряпку, и я увидела хорошенького, совершенно белоснежного котенка.
– О, Генри. Это котик или кошечка? – спросила я, беря котенка на руки.
– Кошечка, – ответил Генри. – Его мама больше не заботится о ней, поэтому она теперь сирота.
Котенок испуганно смотрел на меня, пока я его не приласкала.
– Как же мне ее назвать?
– Назови ее Пушинка, – предложил Генри. – Она в самом деле похожа на белый пушистый комочек хлопка, когда спит, укрыв голову лапками. Генри был прав. Весь остаток пути домой Пушинка спала у меня на коленях.
– Ты не можешь принести это в дом, – сказала Эмили. – Папа не выносит животных в доме.
– Мы найдем ей местечко в амбаре, – пообещал Генри. Когда мы подъехали к дому, мама ожидала меня у парадного входа, и я не могла удержаться, чтобы не показать ей моего котенка.
– Я чувствую себя прекрасно, мама. Я совсем не устала. Смотри, – сказала я, протягивая Пушинку. – Генри подарил мне ее. Это кошечка, и мы ее назвали Пушинкой.
– О, какая она крошечная, – сказала мама. – И как она прелестна!
– Мама, – сказала я, понизив голос, – можно мне оставить Пушинку в своей комнате? Пожалуйста, я не позволю ей выходить из комнаты. Я буду кормить ее там, ухаживать за ней, и…
– О, даже не знаю, дорогая. Капитан не терпит присутствия даже охотничьих собак не только дома, но и возле него.
Я с грустью опустила глаза. Как можно не желать присутствия в доме такого чудесного и мягкого существа, как Пушинка.
– Она же еще совсем маленькая, мама, – оправдывалась я. – Генри сказал, что ее мама не может ухаживать за ней больше. Поэтому теперь она сирота, – добавила я. Мамины глаза наполнились грустью.
– Ну… – сказала она, – прошлая неделя принесла тебе много переживаний. Может быть на некоторое время…
– Нет, она не может! – возмутилась Эмили. – Папе это не понравится.
– Я поговорю с вашим отцом об этом, не волнуйтесь, девочки.
– Я не хочу, чтобы этот котенок находился в доме, – раздраженно ответила Эмили. – Он не мой, а ее.
Генри дал котенка только ей, – вспылила она и стремительно вошла в дом.
– Не позволяй своему котенку и носа высовывать из твоей комнаты, – предупредила мама.
– Можно мне показать ее Евгении, мама? Можно?
– Да, но затем отнеси ее в свою комнату.
– Я принесу тебе коробку и немного песка, – сказал Генри.
– Спасибо, Генри, – ответила мама и обратилась ко мне, предупреждая: – А ты должна следить за тем, чтобы песок был чистым.
– Конечно, мама, я обещаю.
Евгения пришла в восторг, когда я показала ей Пушинку. Я села на кровать и рассказала ей все о школе, об уроке чтения, который дала мне мисс Уолкер, и о звуках, которые я могла читать и произносить. Пока я рассказывала Евгении об этом, она играла с Пушинкой, дразня ее шнурком и щекоча ей животик. Видя сколько удовольствия получает моя младшая сестренка, я удивлялась, почему мама и папа не додумались подарить ей какое-нибудь животное.
Неожиданно, Евгения начала чихать и задыхаться, как это обычно у нее бывает перед очередным приступом. Перепугавшись, я позвала маму, и она немедленно прибежала, сопровождаемая Лоуэлой. Я взяла Пушинку на руки, пока мама и Лоуэла были заняты Евгенией. В конце концов послали за доктором Кори.
Когда доктор ушел, мама пришла ко мне в комнату. Я сидела в уголке с Пушинкой, все еще в ужасе от того, что произошло. Подтверждались слова Эмили: я действительно всем приношу несчастье.
– Мне очень жаль, мама, – сказала я. Она улыбнулась мне.
– Это не твоя вина, Лилиан, дорогая, но доктор Кори думает, что у Евгении аллергия на кошек, и это может ей навредить. Боюсь, что после этого ты не сможешь держать Пушинку в доме. Генри найдет укромное местечко для нее в амбаре, и ты будешь навещать ее, когда тебе только захочется.
Я кивнула.
– Он ждет на улице. Ты сможешь сейчас спуститься с Пушинкой. Вместе с Генри пойдешь и поселишь ее на новом месте, хорошо?
– Хорошо, мама, – ответила я и вышла. Генри и я посадили котенка в коробку в углу возле коровьего стойла. Каждый день я приносила Пушинку к окну Евгении, чтобы она могла посмотреть на нее. Евгения прижимала свое маленькое личико к окну и улыбалась котенку. Ужасно, что она не может дотронуться до Пушинки. Все, что случилось со мной, не шло ни в какое сравнение с тем, что случилось с моей маленькой сестренкой.
Даже если и существовали такие вещи как везенье и невезенье, думала я, то почему Бог использует меня, чтобы наказать такую хорошенькую маленькую девочку как Евгения? То, что говорила Эмили, не могло быть правдой, никак не могло, думала я, и в своей вечерней молитве просила:
– Всевышний, пожалуйста, сделай так, чтобы моя сестра Эмили была не права, пожалуйста.
Прошло несколько недель учебы, я очень полюбила школу, и мне совсем не нравилось, когда наступали выходные дни. Тогда я устраивала свою собственную маленькую школу для себя и Евгении в ее комнате, как я и обещала. У нас была маленькая доска и мел, и у меня был единственный ученик. Я часами обучала Евгению тому, что сама знала, и хотя Евгения была слишком маленькой, чтобы ходить в школу, она оказалась очень терпеливой и делала успехи.
Несмотря на ее изнурительную болезнь, Евгения была очень жизнерадостной девочкой, которая находила удовольствие в самых простых вещах: в шутливых песнях, в цветении магнолий, или даже в цвете неба, который меняется от лазурного до нежно-голубого, как скорлупа яиц малиновки. Евгения обычно садилась на скамейку у окна и разглядывала этот мир, как пришелец с другой планеты, которому каждый день показывают что-то новое. Удивительно, но Евгения, глядя каждый день в окно, всегда находила что-то новое в одной и той же картине.
– Посмотри на этого слона, Лилиан, – обычно говорила она, указывая на изогнутую кедровую ветку, которая и в самом деле напоминала слоновый хобот.
– Ты, наверное, станешь художницей, когда вырастешь, – говорила я ей и предложила маме купить для Евгении настоящие кисти и краски. Она смеялась и покупала их, как-будто это были обычные карандаши, а также книжки для раскрашивания, но всегда, когда я разговаривала с мамой о Евгении, мама как-то сразу сникала и уходила к себе играть на клавикорде или читать свои книги.
Естественно, Эмили критиковала все, что я делала для Евгении, а особенно издевалась над нашей игрой в школу в комнате Евгении.
– Она не понимает того, что ты делаешь, и никогда по-настоящему не пойдет в школу. Это пустая трата времени, – говорила Эмили.
– Нет, это неправда, она пойдет в школу.
– Ей тяжело передвигаться по дому, – самоуверенно говорила Эмили. – Можешь себе представить, как она дойдет хотя бы до конца нашей дорожки, ведущей от дома?
– Генри может отвозить ее, – настаивала я.
– Папа не позволит использовать повозку и лошадей таким образом каждый день, и, кроме того, у Генри и здесь есть работа, – убежденно заметила Эмили.
Я старалась не обращать внимания на ее слова, даже если где-то в глубине души знала, что она, возможно, права.
Моя учеба в школе так быстро пошла в гору, что мисс Уолкер ставила меня в пример остальным ученикам. Почти каждый день я бежала по дороге домой впереди Эмили, чтобы показать маме свои работы с отличными отметками. За обедом мама приносила их показать папе, который с одобрением жевал и кивал. Я решила прикрепить все свои «отлично» и «очень хорошо» на стену в комнате Евгении. Она была так же рада, гордилась ими, как и я.
С середины ноября мисс Уолкер начала возлагать на меня все больше обязанностей. Почти как Эмили, я помогала отстающим ученикам. Эмили была строга с учениками, ее работа в классе заключалась в том, чтобы сообщать мисс Уолкер о тех, которые были невнимательны или отвлекались. Многим пришлось посидеть в углу с шутовским колпаком на голове из-за того, что Эмили докладывала мисс Уолкер про их проступки. Некоторые ученики очень не любили Эмили, но мисс Уолкер, казалось, это устраивало. Она могла поворачиваться к классу спиной или даже выходить из комнаты, зная наверняка, что на Эмили можно надеяться, и все будут сидеть тихо. Эмили не подозревала, что ее не любят в классе. Ей нравились эта власть и авторитет, и она иногда говорила мне, что в школе нет ни одного ученика, чьей дружбой она бы дорожила. Однажды, после того, как она обвинила Нильса Томпсона в том, что он плюнул из трубочки в Чарли Гордона, мисс Уолкер приказала Нильсу сесть в угол. Он пытался оправдаться, но Эмили была неумолима.
– Я видела, что он это сделал, мисс Уолкер, – сказала она, сверля своим стальным взглядом Нильса, сидящего в углу.
– Это неправда. Она врет, – запротестовал Нильс. Он посмотрел на меня, и я встала.
– Мисс Уолкер, Нильс не плевался, – сказала я, опровергая Эмили. Лицо Эмили побагровело, а ее ноздри раздулись, как у бешеного бычка.
– Ты абсолютно уверена, что это был Нильс, Эмили? – спросила ее мисс Уолкер.
– Да, мисс Уолкер, Лилиан говорит это потому, что ей нравится Нильс, – холодно ответила Эмили. – Из школы и в школу они ходят держась за руки.
Теперь настала моя очередь покраснеть. Все мальчишки заулыбались, а девчонки захихикали.
– Это неправда, – закричала я, – я…
– Если Нильс не плевался, то кто же тогда это сделал, Лилиан? – потребовала ответа Эмили, подбоченясь. Я уставилась на Джимми Тернер, который действительно был в этом виноват. Он быстро отвернулся. Я была не в силах выдать Джимми, поэтому я только покачала головой.
– Хорошо, – сказала мисс Уолкер. Она разглядывала класс, пока все до единого не опустили глаза. – Достаточно.
Она взглянула на Нильса.
– Ты плевался, Нильс?
– Нет, мэм, – сказал он.
– Ты всегда вел себя хорошо, Нильс, поэтому на первый раз мне достаточно твоего слова, но если я вижу хоть один бумажный шарик на полу в конце дня, все мальчики этого класса останутся в школе после уроков на полчаса. Понятно?
Никто не проронил и слова. Когда уроки кончились, мы тихо друг за другом вышли из школы, и Нильс подошел ко мне.
– Спасибо, что заступилась за меня, – пробормотал он. – Даже не понимаю, как она может быть твоей сестрой, – добавил он, сердито разглядывая Эмили.
– А я ей не сестра, – радостно ответила Эмили. – Она просто подкидыш, которого мы приютили несколько лет тому назад.
Она сообщила это достаточно громко, чтобы ее услышали все Дети. Все уставились на меня.
– Это неправда, – закричала я.
– Нет, правда. Ее мать умерла при ее рождении, и нам пришлось ее взять, – сказала она. Затем она вышла вперед, сузив глаза и добавила: – Ты гостья в моем доме и всегда ею останешься. Все, что тебе дали мои родители, они дали это тебе как милостыню, так же как подают нищим, – сказала она торжественно, Поворачиваясь к толпе, которая собралась вокруг нас.
Перепуганная, я расплакалась и бросилась бежать. Я бежала изо всех сил. Я плакала, не переставая, всю дорогу до самого дома. Мама была в ярости от выходки Эмили и уже поджидала ее у входа, когда та появилась.
– Ты старшая, Эмили. Считалось, что и ума у тебя должно быть больше, – сердито сказала ей мама. – Я очень в тебе разочаровалась, и вряд ли Капитан придет в восторг от всего услышанного.
Эмили с ненавистью взглянула на меня и стремительно прошла к лестнице, ведущей в ее комнату. Когда вошел папа, мама рассказала ему, что натворила Эмили. Узнав о случившемся, папа так кричал на Эмили, что во время обеда она сидела тихо и не смотрела в мою сторону.
На следующий день, придя в школу, я заметила, что большинство детей перешептываются, поглядывая на меня. И хотя Эмили больше никому ничего такого не говорила в моем присутствии, я была уверена, что она все время рассказывала что-нибудь некоторым ученикам по секрету. Я старалась не обращать на это внимания и не отвлекаться от учебы, как обычно радуясь, что я снова в школе, а случившееся мне представлялось каким-то черным облаком, внезапно появившимся над моей головой и летевшим за мной весь путь до школы.
Но Эмили было недостаточно того, что она поставила меня в неловкое положение перед моими одноклассниками. С того самого случая с Нильсом Томпсоном, взбесившего Эмили, когда я осмелилась перечить ей, она решила мстить мне при любом удобном случае. Я старалась держаться от нее подальше, плестись сзади или бежать далеко впереди, когда мы шли в школу. Я делала все, что было в моих силах, чтобы не столкнуться с ней в течение дня.
Я жаловалась на нее Евгении, и моя маленькая сестренка с сочувствием выслушивала меня. Но мы обе понимали, что Эмили всегда останется Эмили, и нет способа изменить ее или заставить прекратить делать и говорить все эти ужасные вещи. Мы относились к ней так, как можно относиться к плохой погоде – ждать, когда она сама пройдет.
Только однажды Эмили преуспела в том, что довела нас обеих, меня и Евгению, до слез. И я поклялась, что этого ей никогда не прощу.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния

Разделы:
Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 9Глава 10Глава 11Глава 12Глава 13Глава 14Глава 15Глава 16

Ваши комментарии
к роману Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния



Это еще одна сага из четырех романов.Судьба двух женщин-Лилиан и Дон,к которым судьба и близкие люди были очень жестоки.Обе выстояли, но Лилиан стала жесткой, жестокой и бездушной,как ее сестра Эмили,религиозная фанатичка.А Дон осталась человечной, доброй и любящей женщиной.Очень депрессивные, жесткие романы,хорошего настроения не прибавляют.
Долгая ночь - Эндрюс ВирджинияТесса
28.02.2015, 0.15





ерунда.тягомотина.
Долгая ночь - Эндрюс Вирджинияинна
28.05.2015, 19.59








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100