Читать онлайн Долгая ночь, автора - Эндрюс Вирджиния, Раздел - Глава 13 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.64 (Голосов: 14)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Эндрюс Вирджиния

Долгая ночь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 13
Маленькая Шарлотта, милая Шарлота

– Да как ты посмела сделать это, после того как мы с папой столько сделали, чтобы держать этот позор в секрете! – визжала Эмили. С огромным усилием я открыла глаза и взглянула на ее перекошенное гневом лицо. Никогда еще ее серо-стальные глаза не были такими большими от гнева. Уголки ее искривленных тонких губ врезались в щеки, а нижняя губа так вдавилась, что ее зубы были видны почти до десен. Ее тусклые волосы свисали по краям лица, распадаясь на отдельные пряди. От возмущения она фыркала как бешеный бульдог.
Короткая вспышка острой боли пронзила низ живота. Казалось, меня опустили в ванну с битым стеклом. Я захрипела и попробовала сесть, но моя голова была как чугунная, и не было сил оторвать ее от подушки даже на дюйм.
Придя в себя, я оглядела свою комнату. На мгновение в моей голове опять все смешалось, я не могла понять: сон это или я на самом деле тайком вышла из своей комнаты и гуляла в лесу. Нет, думала я, это не могло быть сном. Эмили не стала бы орать так и размахивать руками из-за сна.
Где папа? Где Чарлз? Вера и все остальные, кто помог мне вернуться домой? Слышала ли мама всю эту возню и спрашивала ли она обо мне?
– Где ты была? Что ты хотела сделать? – кричала Эмили. Я не ответила, и она, схватив меня за руку, трясла до тех пор, пока я не очнулась. – Ну?
От боли у меня перехватило дыхание, но я выдохнула ответ.
– Я просто… хотела выйти из дома, Эмили. Я… просто хотела погулять и увидеть… цветы и деревья и… солнечный свет, – произнесла я.
– Ты идиотка, просто маленькая идиотка, – сказала она, качая головой. – Уверена, что сам дьявол открыл твою запертую дверь и побудил тебя выйти.
Я вскрикнула от боли и гневно взглянула на Эмили.
– Нет, Эмили. Я сделала это сама, потому что ты и папа довели меня до отчаяния.
– Даже и не думай винить в чем-либо меня или папу. Мы сделали все, чтобы восстановить добродетель в этом доме, – сказала Эмили.
– Где папа? – снова спросила я, озираясь по сторонам. Я ожидала, что он будет в еще большей ярости и обрушит на меня настоящую бурю проклятий и угроз.
– Он уехал за миссис Кунс, – ответила Эмили, чуть ли не выплевывая на меня эти слова. – Все благодаря тебе.
– Миссис Кунс?
– Ты что, не знаешь, что ты натворила? – У тебя – кровотечение. Что-то случилось с ребенком, и все это по твоей вине. Ты, скорей всего, убила его.
Она отошла в сторону, качая головой и скрестив руки на груди так, что кожа на локтях побелела.
– О, нет, – сказала я. Вот значит почему мне так больно. – О, нет.
– Да. Теперь ты можешь добавить к своему перечню грехов еще и убийство. Всем, кроме меня, кто общался с тобой, ты сумела причинить вред или разрушить жизнь? Почему папа решил, что все будет по-другому, я не знаю. Я говорила ему, я предупреждала его, но он решил, что сможет все исправить.
– Мама знает, что со мной случилось? – спросила я. Все, что Эмили мне еще наговорит, не имело уже никакого значения для меня, я решила просто не обращать на нее внимания.
– Мама? Ну конечно – нет. Она не осознает то, что происходит с ней самой, – ответила Эмили, – гораздо больше, чем когда-либо еще.
Она повернулась, чтобы уйти.
– Куда ты идешь? – Я с трудом оторвала голову от подушки. – Что ты собираешься сделать? – крикнула я.
– Заткнись и лежи тут тихо, – процедила она в ответ и ушла, хлопнув дверью.
Я уронила голову на подушку. Я боялась пошевелиться. Даже самый незначительный толчок вызывал острую боль по всему телу, как будто в моих жилах плавали десятки раскаленных булавок, которые при любом движении впивались в мое тело. Я вся горела. Казалось, мое сердце погрузилось в кипящую воду. Я громко застонала, но стало еще хуже.
– Эмили! – закричала я. – Помоги! Мне очень больно, Эмили! – Что-то произошло с моим животом. Я почувствовала какое-то шевеление внутри и затем мой живот начал все больше напрягаться, вызывая этим жуткую боль. Я завизжала до боли в голосовых связках. Схватки продолжались, а потом внезапно стало легче. У меня перехватило дыхание, и я закашлялась. Сердце бешено стучало. Меня так трясло, что кровать ходила ходуном.
– О, Господи, – молила я. – Прости. Прости меня за то, что я Енох, за то, что я причиняю вред даже не родившемуся ребенку. Пожалуйста, сжалься. Забери меня и прекрати мое жалкое существование. – Я лежала на спине, задыхаясь и молясь.
Наконец дверь открылась, и в комнату медленно вошел папа в сопровождении миссис Кунс и Эмили. Миссис Кунс подошла и взглянула на меня. Мой лоб и щеки покрыла испарина. Казалось, мои глаза, рот и нос были отдельно от моего лица. Миссис Кунс положила свои костлявые пальцы и шершавые ладони мне на лоб, а затем на область сердца. Когда я взглянула в ее тусклые серые глаза, на ее вытянутое лицо и темную дряблую кожу, мне показалось, что я действительно умерла и нахожусь теперь в царстве смерти. От нее пахло луком. От этого меня замутило и волна тошноты подкатила к горлу.
– Ну? – нетерпеливо спросил папа.
– Умерь свой пыл, Джед Буф, – со смехом ответила миссис Кунс.
Она положила свои руки мне на живот и замерла в ожидании. Снова начались схватки, но в этот раз сильнее и чаще, живот начал вновь напрягаться и стал твердым, как камень. Миссис Кунс кивнула и сконцентрировала на мгновение свой птичий взгляд на мне.
– У нее преждевременные роды, – объявила она. – Ну, Эмили, – сказала миссис Кунс, – ты хотела узнать, как это делается. Сейчас будет твой первый урок. Принеси полотенца и таз с горячей водой, чем горячей, тем лучше, – сказала она.
Эмили кивнула, на ее лице отразилось волнение. Первый раз я видела, что Эмили интересует что-либо еще, кроме религии.
Миссис Кунс повернулась к папе. Он был бледен и смущен, прохаживаясь взад-вперед. Его взгляд бегал из стороны в сторону и все время облизывал губы, будто съел что-то вкусное. Наконец, он подергал за кончики своих усов и устремил свой взгляд на миссис Кунс.
– Хочешь помочь, Джед Буф? – спросила его миссис Кунс. Он вытаращил глаза.
– Святые угодники! Нет! – закричал папа и бросился вон из комнаты. Миссис Кунс захохотала как ведьма, наблюдая за его отступлением. – Никогда не встречала еще мужчину, который выразил бы такое желание, – саркастически заметила она, потирая свои костлявые руки. Багровые и синие вены вздулись под ее кожей.
– Что со мной, миссис Кунс? – спросила я.
– С тобой? С тобой – ничего, а вот с ребенком – да. Твоя прогулка растрясла все внутри, – сказала она. – Теперь там все смешалось. Природа говорит, что нужно подождать, но твое тело говорит, что ребенок на пути к рождению. Если, конечно, он жив еще, – добавила она. – Давай снимем одежду. Ну же, ты не такая уж беспомощная, как тебе кажется.
Я делала все, что она просила, но боль вернулась, мне оставалось только ждать, когда она утихнет.
– Дыши глубже, сделай много глубоких вздохов, – посоветовала миссис Кунс. – Тебе будет еще хуже, перед тем как полегчает. – Она снова засмеялась. – Не кажется ли тебе, что это стоит того удовольствия, которое послужило причиной этого состояния, а?
– Это не было удовольствием, миссис Кунс. Она улыбнулась своим беззубым ртом, который был похож на темную дыру, с болтающимся в ней языком.
– В такой момент как сейчас лучше об этом забыть, – сказала она.
У меня не было сил спорить. Теперь с каждым разом боль усиливалась. Я видела, что это производит впечатление на миссис Кунс.
– Это не займет много времени, – предсказала она со знанием дела.
Эмили принесла воду и полотенца и встала рядом со старухой. Та встала у меня в ногах и приказала поднять колени.
– Первые роды всегда самые тяжелые, – сказала она Эмили. – Особенно, когда мать так молода. Ее организм недостаточно развит. Нам придется потрудиться.
Миссис Кунс была права. Та боль, которую я чувствовала, была еще не самая страшная. Когда оно наступило, я заорала так, что меня, наверное, услышал не только весь дом, но и люди, находившиеся в миле от него. Я задыхалась, вцепившись в простыни. Мне так нужна была поддержка, и я попыталась дотронуться до руки Эмили, но она отпрянула от меня. Она отдернула руку, как только я коснулась ее пальцев. Возможно, она боялась, что я заражу ее или даже испепелю своей болью.
– Тужься, – приказала миссис Кунс. – Тужься сильнее, толкай! – кричала она.
– Я толкаю!
– Тяжело идет, – пробормотала она, положив свои холодные руки мне на живот. Ее пальцы вонзились мне в кожу, давя на живот. Я слышала, как она отдавала Эмили какие-то приказания, но я была в таком ужасе в тот момент, что не могла ее слышать и видеть. Комнату кажется застилала красноватая мгла. Все звуки были где-то далеко. Даже мои собственные крики, казалось, исходили от кого-то из другой комнаты. Проходил час за часом. Боль не отступала, а силы были на исходе. Каждый раз, когда я пыталась расслабиться, миссис Кунс кричала мне в ухо, чтобы я тужилась. В середине самого сильного приступа безумной боли, Эмили опустилась на колени возле кровати и зашептала мне в ухо:
– Видишь… видишь какова расплата за греховные удовольствия, видишь, как мы страдаем из-за зла, которое причиняем. Прокляни дьявола, прокляни его! Прогони его прочь! Скажи: «Убирайся в ад, Сатана!» Скажи!
Я бы все сделала, чтобы остановить боль, чтобы остановить Эмили.
– Убирайся в ад, Сатана! – закричала я.
– Хорошо. Повтори это.
– Убирайся в ад, Сатана! Убирайся в ад!
Эмили присоединилась ко мне и, к моему удивлению, миссис Кунс также стала частью нашего хора. Это было какое-то безумие, когда мы втроем произносили нараспев: «Убирайся в ад, Сатана! Убирайся в ад, Сатана!»
Возможно из-за того, что я так обезумела, боль стала затихать от моих криков. Неужели Эмили права? Неужели я выгнала дьявола из себя и из комнаты?
– Тужься! – закричала миссис Кунс. – Сейчас все свершится! Ну же, тужься сильнее! Толкай!
Я захрипела. Я была уверена, что еще одно усилие, и я умру. Теперь я поняла, как моя настоящая мама могла умереть, рожая. Но мне было все равно. Я никогда не была так близка к смерти. Смерть казалась избавлением. Искушение закрыть глаза и опуститься в могилу было велико. Я почти молила об этом.
Я ощутила какую-то волну, импульс движения. Миссис Кунс так быстро бормотала приказания и распоряжения для Эмили, что они звучали как колдовские заклинания. А затем вдруг мое сникшее тело забилось в неодолимых конвульсиях, и это случилось. Ребенок появился. Миссис Кунс вскрикнула. Я заметила изумление на лице Эмили, когда миссис Кунс подняла вверх новорожденного ребенка своими окровавленными руками. Необрезанная пуповина все еще свисала, но малыш выглядел великолепно.
– Девочка! – объявила миссис Кунс. Она прижалась ртом к губам малышки и вдохнула, ребенок закричал.
– Она жива! – закричала миссис Кунс. Эмили быстро перекрестилась.
– Теперь смотри внимательно, как надо обрезать пуповину, – сказала ей миссис Кунс.
Я закрыла глаза и непреодолимое чувство облегчения волной прокатилось по всему телу. Девочка, подумала я. Это девочка, и она не мертворожденная, значит я не убийца. Наверное, теперь я больше не принесу несчастья тому, чего я коснусь, и что коснется меня. Возможно, с рождением ребенка я тоже переродилась.
Папа ожидал в дверях.
– Девочка, – объявила Эмили, когда он вошел, – живая.
– Девочка?
Я увидела, что он разочарован. Он надеялся, что теперь у него будет сын.
– Еще одна девочка.
Он покачал головой и посмотрел на миссис Кунс, как будто это была ее вина.
– Я их не делаю. Я только помогаю им появиться на свет, – ответила она. Папа опустил голову.
– Занимайтесь своим делом, – приказал он, и многозначительно посмотрел на Эмили. Она все поняла.
Когда ребенок был вымыт и завернут в одеяло, началась вторая часть этого чудовищного обмана. Они понесли мою малышку в мамину комнату.
Все кончилось, подумала я. Но прежде чем заснуть, я осознала, что опять что-то затевается.
Я не вставала с кровати двое суток. Эмили незамедлила сообщить мне, что больше она меня не обслуживает.
– Теперь Вера будет приносить тебе еду и помогать тебе, если в этом будет необходимость, – объявила она. – Но папа хочет, чтобы ты была готова к выполнению небольших поручений. У Веры и без таких как ты достаточно работы. Ты не должна обсуждать или упоминать о рождении ребенка при Вере. Ни один человек в доме не должен заводить об этом разговора или даже намекать. Папа достаточно ясно разъяснил это всем находящимся в доме.
– Как моя малышка? – спросила я, и Эмили тут же вскипела.
– Никогда, слышишь, никогда не называй ее своим ребенком. Она – ребенок мамы, запомни, – проговорила Эмили, делая ударение на каждом слове. Я закрыла глаза, сглотнула и снова спросила:
– Как поживает мамина малышка?
– У Шарлотты все замечательно, – ответила она.
– Шарлотта? Ее так зовут?
– Да. Папа решил, что мама была бы согласна. Шарлоттой звали мамину бабушку, – сообщила мне Эмили. – Все отнесутся с пониманием, и это поможет всех заверить, что малышка – мамин ребенок.
– А как мама?
Глаза Эмили потемнели.
– Маме плохо, – сказала она. – Нам нужно молиться, Лилиан. Нам нужно молиться как можно больше и дольше.
Меня напугал ее серьезный тон.
– Почему папа не пошлет теперь за доктором? У него больше нет причины не делать этого. Ребенок родился, – воскликнула я.
– Полагаю он пошлет… вскоре, – сказала Эмили. – И ты должна понимать… у нас впереди полно серьезных и тяжких забот и без тебя, лежащей здесь как избалованный инвалид.
– Я не инвалид. И я не делаю этого намеренно, Эмили. Я прошла через тяжкое испытание. Даже миссис Кунс с этим согласилась. Ты сама была здесь и все видела. Как ты можешь быть такой бесчувственной, такой безжалостной и притворяться религиозной? – резко сказала я.
– Притворяться? – зашипела она. – Ты обвиняешь в притворстве меня, одну, из всех людей?
– Где-то в твоей Библии есть слова о любви, заботе и помощи нуждающимся, – уверенно заявила я. Мое насильное изучение Библии все эти годы не прошло зря. Я знала о чем говорю, но и Эмили об этом знала.
– И там же есть слова о зле, селящемся в наших сердцах, о человеческих грехах и о том, что мы должны делать, чтобы преодолеть наши слабости. Только когда дьявол изгнан, мы можем наслаждаться любовью друг к другу, – сказала она. Это была ее философия, ее кредо, и мне было ее жаль. Я покачала головой.
– Ты всегда будешь одна, Эмили. У тебя никого не будет, кроме самой себя.
Она вскинула голову и выпрямилась.
– Я не одинока. Я иду с архангелом Михаилом, который держит в своих руках меч возмездия, – похвасталась она.
Я просто покачала головой. Теперь, когда мое наказание закончилось, мне было ее просто жаль. Эмили поняла это и не могла перенести моего сочувствующего взгляда. Она тут же развернулась и бросилась вон из моей комнаты.
Первый раз, когда Вера принесла мне еду, я спросила ее о маме.
– Не могу сказать тебе точно, Лилиан, потому что последние несколько дней за ней присматривали Капитан и Эмили.
– Папа и Эмили? Но почему?
– Так захотел Капитан, – ответила Вера, но я видела, что она этим очень обеспокоена.
Тревога за маму заставила меня встать с кровати быстрее, чем я того ожидала. Я поднялась на третий день после рождения Шарлотты. Сначала я двигалась, как пожилая дама, скрюченная и больная, как миссис Кунс, но с каждым шагом мое тело все более расправлялось и, наконец, я глубоко вздохнула и выпрямилась в полный рост. Затем я пошла навестить маму.
– Мама? – сказала я, осторожно постучав и открыв дверь. Ответа не последовало, но она не была похожа на спящую. Закрыв за собой дверь и повернувшись, я увидела, что ее глаза открыты.
– Мама, – произнесла я, подходя к ней. – Это я, Лилиан. Как ты себя чувствуешь сегодня?
Я остановилась, не доходя до ее кровати. Мне показалось, что за последнее время мама потеряла еще фунтов двенадцать. Цвет ее лица, когда-то свежий, как цветы магнолии, теперь был болезненно желтым. Ее чудесные золотистые волосы были не мыты, не ухожены и не расчесывались уже несколько дней, а может даже недель и выглядели сухими и тусклыми. Возраст следовал за болезнью по пятам и подкрался к маме, испещрив морщинками ее пальцы. На ее лице появились морщины там, где их раньше не было. Щеки и скулы были резко очерчены, а кожа была сухой и шершавой. Даже несмотря на сильный запах лаванды вокруг нее, так что в комнате было не продохнуть, мама выглядела не мытой, неухоженной, словно покинутая, ничтожная и убогая, которую оставили гнить в благотворительной общественной больнице для бедных.
Но больше всего меня напугал мамин взгляд, устремленный к потолку. Глаза были неподвижны, а веки даже не дрожали.
– Мама?
Я стояла рядом с ее кроватью, нервно покусывая губу и сдерживая рыдание. Мама лежала спокойно, дыхания ее не было слышно. Ее грудь под одеялом оставалась неподвижной.
– Мама, – прошептала я, – мама, это я… Лилиан. Мама?
Я коснулась ее плеча. Оно было таким холодным. В ужасе я отдернула руку и перевела дыхание. Затем медленно я поднесла руку к ее лицу, дотронулась до щеки. Она также была холодной.
– Мама! – Громко вскрикнула я.
Ее веки даже не дрогнули. Осторожно, но уверенно, я потрясла ее за плечо. Ее голова слегка покачалась из стороны в сторону, но глаза остались неподвижными. На этот раз я закричала изо всех сил.
Я трясла и трясла ее, но мама так и не повернулась ко мне и не пошевелилась. Паника пригвоздила меня к полу. Я просто стояла, мои плечи сотрясали рыдания. Сколько времени прошло с тех пор, когда сюда кто-нибудь заходил в последний раз? Нигде не было и следов, что маме приносили завтрак, а на ночном столике не было и стакана воды.
Обхватив живот и глотая слезы, я повернулась и пошла к двери. Остановившись, я оглянулась на ее усохшее тело, под тяжелым одеялом на шелковых подушках, которые она так любила. Я распахнула дверь, чтобы выйти и закричать, но наткнулась прямо на папу. Он стиснул мои плечи.
– Папа, – плакала я, – мама не дышит. Она…
– Джорджии больше нет. Она умерла во сне, – сухо ответил папа.
В его глазах не было ни слезинки, а в его голосе даже намека на рыдание. О, как всегда, стоял прямо и твердо, расправив плечи и подняв голову с той самой гордостью Буфоф, которую я успела возненавидеть.
– Папа, что с ней случилось?
– Месяц назад доктор сказал мне, что Джорджиа страдает от рака желудка. Шансов у нее не было, поэтому он сказал мне, единственное, что можно сделать, насколько это возможно, избавить ее от болей.
– Но почему мне никто об этом не рассказал? – недоверчиво спросила я. – Почему ты не обращал внимания на мои слова, когда я говорила, что мама выглядит очень больной.
– Это обстоятельство должно было помочь главному, о чем мы заботились все время, – ответил он. – Когда Джорджиа приходила в себя, я сообщил ей о наших планах, и она уверила, что не умрет, пока не осуществим наше намерение.
– Папа, да как ты мог заботиться об этом обмане больше, чем о здоровье мамы? Как ты мог?
– Я говорил тебе, – ответил он, устремив на меня свой стальной взгляд, – что ничего нельзя было сделать. И не было смысла отказываться от наших планов, чтобы отправить ее в больницу, ведь так? В любом случае Буфы должны умирать дома, – проговорил он. – Все Буфы умирают в своей постели.
Я подавила крик и взяла себя в руки.
– Как давно она… умерла, папа? Когда это произошло?
– Сразу после того, как ты убежала из дома. Видишь, – сказал он с безумной улыбкой, – молитвы Эмили услышаны. Всевышний захотел забрать Джорджию, а когда подошел срок, Он заставил тебя сделать то, что ты сделала. Теперь ты понимаешь, какой силой обладают молитвы, особенно, когда их произносит такой преданный человек, как Эмили.
– И вы держали ее смерть в секрете столько дней? – недоверчиво спросила я.
– Я думал, что нам надо всем рассказать, будто мама умерла при рождении ребенка. Но мы с Эмили решили, что необходимо подождать день или два, чтобы ее состояние было похоже на то, что она умерла при родах и поэтому благородно сражались за то несколько дней, – сказал он с гордостью.
– Бедная мама, – прошептала я. – Бедная, бедная мама.
– Она оказала нам неоценимую услугу в конце своей жизни, – объявил папа.
– А как же мы? Какую огромную услугу ей мы оказали, оставив ее одну в предсмертной агонии? – выкрикнула я в ответ. Папа вздрогнул, но быстро овладел собой.
– Я уже говорил тебе. Ничего нельзя было поделать, и не было смысла упускать возможность сохранить доброе имя Буфов.
– Имя Буфов! Это проклятое имя Буфов! Папа ударил меня по щеке.
– Где теперь эта честь семьи, папа? Неужели все это – те самые великие традиции благородного Юга, которые ты требовал любить и беречь? Неужели ты гордишься собой, папа? Не думаешь ли, что твой отец и дед гордились бы тем, что ты сделал со мной и со своей женой? Неужели ты считаешь себя джентльменом Юга?
– Отправляйся назад в свою комнату, – проревел он, багровея. – Ну!
– Я больше не буду сидеть взаперти, папа, – дерзко произнесла я.
– Ты будешь делать то, что я тебе скажу и без промедления, слышала?
– Где мой ребенок? Я хочу его видеть, – заявила я. Он сделал шаг ко мне и снова поднял руку. – Ты можешь бить меня сколько угодно, папа, но я не двинусь с места, пока не увижу своего ребенка, а когда люди придут на мамины похороны и увидят меня с синяками, то у них будет достаточно поводов сплетничать о семье Буфов, – добавила я. Его рука застыла в воздухе. Он просто кипел от злости, но не дарил меня.
– Я думал, – сказал он, медленно опуская руку, – что ты должна была научиться смирению, но теперь я вижу, что в тебе все еще остался бунтарский дух.
– Я устала, папа, от лжи и обманов, устала от ненависти и гнева, устала слушать о дьяволе и грехе, потому что единственный грех, в котором я очевидно виновна, так это то, что я родилась и была привезена в эту ужасную семью. Где малышка Шарлотта? – повторила я.
Некоторое время папа стоял, уставившись на меня.
– Не называй ее своей, – приказал он.
– Я знаю.
– Я устроил для нее детскую в комнате Евгении и пригласил няню. Ее зовут миссис Кларк. Не вздумай сказать ей что-нибудь такое, что ей не следует знать, – предупредил он. – Слышала?
Я кивнула.
– Хорошо, – сказал он, делая шаг назад. – Ты можешь навестить ее сейчас, но помни, о чем я тебя предупредил, Лилиан.
– Когда похороны мамы? – спросила я.
– Через два дня, – сказал он. – Я послал за доктором, а затем придут служащие из похоронного бюро и позаботятся о ней.
Я закрыла глаза и с трудом сглотнула. Затем не глядя на папу, я поплелась за ним к лестнице. Мне казалось, что какая-то сила несет меня по коридору туда, где когда-то была комната Евгении.
Миссис Кларк выглядела лет на пятьдесят-шестьдесят, ее волосы были светло-каштановые, а глаза – цвета ореха. Это была маленькая женщина со старческой улыбкой и приятным голосом. Я не понимала, как папе удалось найти такого подходящего, мягкого человека для подобной работы. Очевидно, она была профессиональной нянькой.
Я удивилась разительным переменам в комнате Евгении. Старая мебель была заменена на детскую – кроватку и столик для пеленания – обои были светлыми и хорошо сочетались с новыми яркими занавесками. Всех, кто приходил посмотреть на ребенка, а особенно на новую сиделку – миссис Кларк – должны были поверить, что папа очень любит свою малышку.
Но меня не удивило, что он поместил малышку внизу, подальше от своей спальни, Эмили и меня. Шарлотта была следствием не самого приятного события, и наверняка в представлении Эмили она являлась ребенком греза. Папа не хотел признавать то, что он сделал, и каждый раз крик малышки Шарлотты напоминал бы ему об этом. И он почти с ней не виделся.
Как только я вошла, миссис Кларк поднялась со стула возле кроватки.
– Здравствуйте, – сказала я. – Меня зовут Лилиан.
– Да, дорогая. Мне все о тебе рассказала твоя сестра Эмили. Мне жаль, что тебе нездоровилось. Ты ведь не видела свою младшую сестренку, да? – спросила она и улыбнулась, глядя на мою малышку в кроватке.
– Нет, – соврала я.
– Малютка спит, но ты можешь подойти и взглянуть на нее, – сказала миссис Кларк.
Я приблизилась к кроватке и взглянула на Шарлотту. Она была такой крошечной, а головка казалась не больше яблока. Она спала, стиснув свои малюсенькие кулачки с нежно розовыми пальчиками. Я страстно хотела взять ее на руки, прижать к груди и покрыть ее маленькое личико поцелуями. Было трудно поверить, что это прекрасное дорогое мне существо появилось из такой боли и страданий. Я даже подумала, что могу как-то навредить ей одним только взглядом, но когда я любовалась этим крошечным ротиком и носиком, подбородком и почти кукольным тельцем, я ощущала только огромную любовь и тепло.
– У нее голубые глаза, но у малышей, когда они подрастают, часто меняется цвет глаз, – сказала миссис Кларк. – И как ты уже видела, цвет ее волос почти светло-каштановый с сильным оттенком золотого – как и твои. Но это не так уж необычно. У сестер часто бывает одинаковый цвет волос, даже если у них большая разница в возрасте. Какого цвета волосы твоей мамы? – невинно спросила она. Я начала слегка вздрагивать, затем все сильнее и сильнее. Слезы катились по моим щекам. – Что случилось, дорогая? – спросила миссис Кларк, отступая назад. – Тебе плохо?
– Да, миссис Кларк… очень, очень плохо. Моя мама умерла. Она была так слаба, что не перенесла роды, – произнесла я, чувствуя себя марионеткой в руках папы. Миссис Кларк от неожиданности открыла рот и обняла меня.
– Бедняжка. – Она посмотрела на малышку Шарлотту. – Бедные вы мои, – сказала она. – На вершине такого счастья, быть сраженной таким горем.
Я только что познакомилась с этой милой женщиной, но ее объятия утешили меня. Я зарылась лицом в ее мягкое плечо и разрыдалась. Мои всхлипывания разбудили Шарлотту. Я быстро вытерла слезы и посмотрела, как миссис Кларк вынимает ее из кроватки.
– Хочешь ее подержать? – спросила она.
– О, да, – ответила я. – Очень.
Я взяла Шарлотту и нежно покачала, целуя ее крошечные щечки и лобик. Через несколько мгновений она снова заснула.
– У тебя это так хорошо получилось, – сказала миссис Кларк. – Когда-нибудь, я уверена, ты станешь замечательной мамой.
Я была не в состоянии произнести хоть слово и, отдав Шарлотту назад миссис Кларк, я выбежала из детской с разбитым сердцем.
В тот же день после полудня приехали служащие из похоронного бюро и сделали все необходимые приготовления. Папа в конце концов разрешил мне выбрать для мамы последнее платье, сказав, что я лучше, чем Эмили знаю, что бы мама сама хотела. Я выбрала то, в котором она действительно выглядела как хозяйка этой великолепной плантации на Юге – платье из белого атласа с вышивкой. Конечно, Эмили возмутилась, утверждая, что платье слишком нарядное для похорон.
Но я знала, что пришедшие на похороны люди, будут подходить к гробу, чтобы отдать дань уважения, а мама не хотела бы выглядеть болезненно тоскливо.
– Могила, – произнесла Эмили в своей характерной пророческой манере, – единственное место, куда нельзя забрать свое тщеславие.
Но я не согласилась.
– Мама достаточно настрадалась, пока жила в этом доме, – твердо сказала я. – Это последнее, что мы можем для нее теперь сделать.
– Чушь, – пробормотала Эмили, но папе пришлось попросить ее не устраивать ссор во время похорон. В доме было слишком много посетителей, которые готовы были сплетничать о нашей семье по углам и за дверями нашего дома. Поэтому Эмили просто развернулась и вышла из комнаты, оставив меня со служащими похоронного бюро. Я разложила перед ними мамино платье, туфли, ее любимые браслеты и колье. Я попросила их уложить ее волосы и дала мамину пудру.
Гроб поместили в комнату, где мама обычно читала и проводила так много времени. Эмили и священник установили свечи и застелили черным пол под гробом. Они стояли в комнате у дверей и принимали людей, пришедших отдать последнюю дань уважения.
Эмили сильно удивила меня в эти траурные дни. Во-первых, она почти не покидала мамину комнату и выходила лишь для того, чтобы умыться, а во-вторых, она ничего не ела и только иногда пила воду. Она часами молилась, стоя на коленях возле маминого гроба вплоть до поздней ночи. И глубокой ночью, когда горе и тоска по маме становились невыносимыми, я спускалась в мамину комнату и обнаруживала там Эмили со склоненной головой среди мерцающих свечей в затемненной комнате.
Она даже не поднимала головы, когда я входила и приближалась к гробу. Я стояла рядом, глядя на бледное мамино лицо, представляя мягкую улыбку на ее губах. Мне хотелось верить, что ее душа теперь удовлетворена, и я была рада тому, что сделала для нее. Ведь для нее было очень важным то, как она выглядела в присутствии других, особенно женщин.
Эти похороны были одними из самых величественных в нашей местности. Даже Томпсоны пришли разделить с нами траур во время службы и погребения, найдя в своих сердцах место для прощания Буфов за смерть сына Нильса. Папа одел свой самый красивый темный костюм, и Эмили также одела свое лучшее темное платье. Я тоже была в черном, но помимо этого я одела тот милый браслет, подарок мамы на мой день рождения два года назад. Чарлз и Вера одели свои лучшие воскресные наряды, а Лютер был в брюках и красивой рубашке. Он был таким смущенным и серьезным и стоял, держась за руку Веры. Смерть – самая непонятная вещь для ребенка, который, просыпаясь каждое утро, думает, что все что он видит и делает – вечно, особенно его родители и родители других детей.
Но я не особенно разглядывала собравшихся на похороны людей. Когда священник начал службу, я смотрела на уже закрытый гроб мамы. Я не плакала, пока мы были у могилы, и маму опустили покоиться навечно рядом с Евгенией на фамильном кладбище. Я надеялась и молилась, что теперь они снова вместе. Уверена, они будут утешением друг для друга.
Папа даже вытер платком глаза, перед тем как покинуть кладбище, но Эмили не выдавила и слезинки. Если она и плакала, то делала это про себя. Я видела, как люди смотрели на нее и шептались, качая головой. Но Эмили меньше всего волновали эти разговоры. Она верила, что ничто в этом мире – ни то, о чем люди говорят или делают – так неважно, как то, что последует за этой жизнью. Она посвятила себя приготовлению к грядущему шествию по дороге Славы.
Но я больше не ненавидела ее за это поведение. Что-то произошло во мне из-за рождения Шарлотты и смерти мамы. Гнев и нетерпимость сменились жалостью и терпением. Я наконец поняла, что Эмили была самым жалким созданием среди нас. Даже бедняжка Евгения была счастливее ее, потому что она могла наслаждаться чем-то в этом мире, его красотой и теплом, в то время, как Эмили способна была приносить только горе и несчастье. Сущность Эмили принадлежала кладбищу, она даже двигалась как могильщик с тех пор, как научилась ходить. Она пряталась в тени, покой и защита для нее были в одиночестве, в библейских историях и словах, которые лучше произносить под серыми, затянутыми тучами небесами.
Похороны предоставили очередной повод напиться. Папа сидел со своими друзьями по карточной игре и глотал виски стакан за стаканом, пока не уснул прямо на стуле. В течение следующих нескольких дней папино поведение и привычки подверглись поразительным переменам. Во-первых, он больше не вставал утром рано и появлялся к завтраку уже позже меня. Папа начал приходить позже, а однажды он совсем не вышел к завтраку, и я спросила о нем у Эмили. Она бросила взгляд в мою сторону и покачала головой. Затем на одном дыхании пробормотала одну из своих молитв.
– В чем дело, Эмили?
– Папа все больше поддается дьяволу, – объявила она.
Я чуть не расхохоталась. Как Эмили до сих пор не замечала, что папа сговорился с Сатаной? Как она могла прощать его выпивки, азартные игры и предосудительное поведение в так называемых деловых поездках? Неужели Эмили действительно была так слепа и глуха к его ханжескому поверхностному отношению к религии, когда он был дома? Она знала, что он сделал со мной, и все еще старалась простить ему это, перенеся всю вину на меня и дьявола. А как же тогда его ответственность перед всемогущим Богом?
Почему Эмили вдруг обеспокоило то, что он сдался даже перед своим лицемерием? Папа не вышел к завтраку, чтобы прочитать молитву, и он уже не читал Библию. Каждый вечер он пил, пока не засыпал, уже не одевался по утрам так аккуратно, как прежде. Он выглядел небритым и грязным. Он часто стал уходить из дома и проводить ночи напролет за карточным столом. Мы знали, что там бывают и женщины с плохой репутацией, которые предлагали себя мужчинам для их удовольствия и развлечения.
Выпивка, пирушки и карточные игры увели папу от всех дел, касающихся Мидоуз. Рабочие жаловались, что не получают плату за свой труд. Чарлз устал чинить и поддерживать в рабочем состоянии наше старое и изношенное оборудование, но он был как мальчишка, который старается сохранить дамбу, затыкая в ней дыры пальцами. Каждый раз, когда он доводил до сведения папы новые жалобы и нерадостные новости, папа приходил в ярость и начинал громко обвинять в этом Северян или иностранцев. Обычно это заканчивалось тем, что он напивался и ничего не делал для решения проблем.
Постепенно Мидоуз начинало выглядеть как те жалкие старые поместья, которые пострадали от Гражданской войны или были брошены. У нас не было денег для того, чтобы побелить скамейки и покрасить сараи, все меньше и меньше оставалось наемных рабочих, готовых переносить папины припадки гнева и постоянное откладывание выплаты положенного им жалования. Так продолжалась жизнь в Мидоуз, получаемого дохода едва хватало.
Эмили, вместо того, чтобы высказать все папе в открытую, решила найти какие-нибудь способы экономии и сохранить дом. Она приказала Вере готовить более дешевую еду. Большая часть дома оставалась темной и холодной, и там никто давно не убирал. На все, что когда-то было красой и гордостью Юга, опустилась темная завеса.
Воспоминание о великолепных маминых пикниках, званых обедах, звуках смеха и музыки, – все затерялось и спряталось между страницами альбомов с фотографиями. Пианино расстроилось, драпировка провисла от сажи и пыли, а когда-то великолепный ландшафт, покрытый цветами и кустарниками, не выдержал вторжения сорной травы.
Все, что когда-то было мне интересно и радовало красотой, ушло, но теперь у меня была Шарлотта, и я помогала миссис Кларк заботиться о ней. Вместе мы наблюдали за ее развитием, как она сделала свой первый шаг и как она произнесла первое ясное слово. Это не было «мама», это было «Лил… Лил».
– Как это прекрасно и правильно, что твое имя стало первым понятным звуком, слетевшим с ее губ, – произнесла миссис Кларк.
Она даже и не подозревала, как действительно это было замечательно и правильно, хотя временами мне казалось, что она знает гораздо больше. Как она могла не догадаться, что Шарлотта – моя дочь, а не сестра, видя как я держу ее, играю или кормлю? И как она может не замечать, что папа избегает встречи с малышкой, и не считать это странным?
И, иногда папа совершал кое-какие «отцовские» поступки. Однажды он случайно заглянул и увидел, как Шарлотту одевают и как она учится ходить. Он даже пригласил фотографа, чтобы сфотографировать его «трех» дочерей, но в основном папа относился к Шарлотте как опекун.
Спустя месяц после маминой кончины, я вернулась в школу. Там все еще работала мисс Уолкер, и она была очень удивлена, как это мне удалось не отстать в учебе. А через несколько месяцев я уже работала рядом с ней, обучая детей младших классов и выступая в качестве ее помощника. Эмили больше не посещала школу и ни ее, ни папу не интересовало, чем я там занималась.
Но все внезапно закончилось, когда Шарлотте было уже два года. За обедом папа объявил, что ему придется отпустить миссис Кларк.
– Мы больше не можем себе этого позволить, – объявил он. – Лилиан, теперь ты, Эмили и Вера будете присматривать за Шарлоттой.
– А как же моя работа в школе, папа? Я хотела стать учительницей?
– Это придется прервать на некоторое время, – сказал он. – Пока все не встанет на свои места.
Но я знала, что этого никогда не будет. Папу больше не интересовал бизнес, и он проводил время за выпивкой или карточной игрой. За несколько месяцев он постарел как за несколько лет. В его волосах появилась седина, подбородок и щеки обвисли, под глазами появились темные круги и мешки.
Он начал распродавать наши богатые южные поля, а то, что не распродал – сдал в аренду и довольствовался этим ничтожным доходом. Но не успев получить эти деньги, папа тут же проигрывал их в карты.
Ни Эмили, ни я не знали, в какой безнадежной ситуации находятся наши дела, пока однажды папа, вернувшись поздно вечером домой после игры в карты и пьяной вечеринки, прошел в свою комнату. Немного погодя нас с Эмили разбудил пистолетный выстрел, эхом разнесшийся по дому. Кровь застыла у меня в жилах, сердце бешено забилось. Я вскочила и прислушалась. Кругом была мертвая тишина. Я накинула халат, одела шлепанцы и, выбежав из комнаты, наткнулась в коридоре на Эмили.
– Что это было? – спросила я.
– Это внизу, – отвечала она. По взгляду Эмили было видно, что случилось что-то недоброе, и мы обе бросились вниз по ступенькам. Эмили держала в руках свечу, потому что мы не зажигали свет внизу, когда ложились спать.
Дрожащий луч света выбивался из открытой двери.
Мое сердце глухо билось. Мы обнаружили папу, сгорбившегося на кушетке с дымящим пистолетом в руках. Он был жив и даже не ранен. Папа хотел свести счеты с жизнью, но в последний момент убрал дуло пистолета от виска и выстрелил в стену.
– В чем дело? Что случилось, папа? – спросила Эмили. – Почему ты сидишь здесь с пистолетом в руках?
– Я хочу умереть. Как только я соберусь с силами, попробую снова, – жалобно сказал он.
– Ты не можешь так поступить, – резко сказала Эмили, вырвав у него пистолет. – Самоубийство – это грех. Помни заповедь: Не убий.
Папа поднял на нее жалкий взгляд. Я никогда не видела его таким слабым и поверженным.
– Ты еще не знаешь, что я наделал, Эмили, не знаешь.
– Тогда скажи мне.
– Я проиграл Мидоуз в карты. Я потерял свое фамильное наследство, – стонал он. – Мидоуз выиграл человек по фамилии Катлер. Он даже не фермер. Он управляющий отеля на побережье.
Папа взглянул на меня, и несмотря на то, что он сделал со мной и мамой, я чувствовала к нему только жалость.
– Я это сделал, Лилиан, – сказал он. – И теперь этот человек, если захочет, может вышвырнуть нас на улицу в любое время.
Эмили оставалось лишь молиться.
– Но это же чушь, – сказала я. – Такое большое и старинное поместье как Мидоуз не может быть проиграно в карты. Это просто невозможно.
Глаза папы широко открылись от удивления.
– Уверена, мы найдем способ предотвратить беду, – объявила я с такой уверенностью и силой, что удивилась сама себе. – А теперь, ложись спать, папа, а утром на свежую голову ты найдешь выход из положения.
Я вышла, оставив его с открытым ртом. Я была не совсем уверена, почему так важно предотвратить гибель этого старинного поместья, которое для меня было и тюрьмой, и домом. Но одно я точно знала: для меня не имело никакого значения, что это был дом Буфов. Может, главную роль играло то, что это был дом Генри, Лоуэлы, Евгении и мамы. Может это было важно само по себе, из-за весеннего утра, заполненного пением птиц, из-за цветения магнолий во дворе и глицинии возле старых веранд. А может, просто потому, что Мидоуз этого не заслуживает.
Но я даже не представляла, как спасти имение, и я не знала, как спасти себя.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния

Разделы:
Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Глава 9Глава 10Глава 11Глава 12Глава 13Глава 14Глава 15Глава 16

Ваши комментарии
к роману Долгая ночь - Эндрюс Вирджиния



Это еще одна сага из четырех романов.Судьба двух женщин-Лилиан и Дон,к которым судьба и близкие люди были очень жестоки.Обе выстояли, но Лилиан стала жесткой, жестокой и бездушной,как ее сестра Эмили,религиозная фанатичка.А Дон осталась человечной, доброй и любящей женщиной.Очень депрессивные, жесткие романы,хорошего настроения не прибавляют.
Долгая ночь - Эндрюс ВирджинияТесса
28.02.2015, 0.15





ерунда.тягомотина.
Долгая ночь - Эндрюс Вирджинияинна
28.05.2015, 19.59








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100