Читать онлайн Стражники Иерусалима, автора - Вульф Франциска, Раздел - IV в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Стражники Иерусалима - Вульф Франциска бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.5 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Стражники Иерусалима - Вульф Франциска - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Стражники Иерусалима - Вульф Франциска - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Вульф Франциска

Стражники Иерусалима

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

IV
Женщина в библиотеке

– О Адонаи! О Адонаи!
Пронзительные крики молодой служанки огласили весь дом. Двери громко хлопали, внизу, в зале, послышались чьи-то тяжелые шаги.
– Господи Боже мой! – Сквозь все двери и стены донесся второй, еще более громкий и истошный голос, который мог бы наверняка разбудить даже мертвого и сокрушить стены Иерихона. – Царица небесная! Господин! Молодой господин! Идите же сюда!
Ансельмо накрыл голову подушкой, чтоб ничего не слышать и не видеть. Ничего он не желал сейчас так страстно, как наслаждаться теплом своего одеяла и спать дальше. Но теперь до его слуха даже сквозь подушку донеслось торопливое шарканье шлепанцев по мраморному полу. Это была не одна пара ног и не две, а целых три. И они приближались. Трое взволнованных слуг носились по дому и создавали невероятный шум, пронизывавший до самых костей. Козимо дома не было, по приглашению торговца маслом он еще вчера отправился в его поместье за черту города на «праздник кущей». Праздник был рассчитан на восемь дней, так что Козимо должен вернуться только на следующей неделе. Стало быть, именно ему, Ансельмо, придется успокаивать в такой поздний час трех встревоженных слуг и устранять причину их беспокойства.
Что там могло случиться на этот раз? Здесь, в Иерусалиме, слуги постоянно теряли самообладание. Причиной могла послужить любая мелочь: от погасшего огня в очаге до мертвого паука, обнаруженного в пшеничной муке, в то время как покойника под дверью – то, что во Флоренции могло бы стать единственной причиной подобного переполоха, – устраняли молча и не поднимая шума. «Священный Город», «обитель покоя» – все эти красивые названия не вызывали у Ансельмо ничего, кроме смеха. Иерусалим был странным городом, наводненным сумасшедшими и преступниками. Вероятно, ему никогда не суждено понять живших здесь людей. Даже через сто лет.
– Молодой господин! Молодой господин!
Крики приближались. Ансельмо отшвырнул подушку, лениво встал с постели, потянулся, прошлепал к двери и распахнул ее.
В коридоре как раз показалась вся шумная ватага – Махмуд, садовник и слуга; Элизабет, повариха, которая была такой толстой, что Ансельмо не уставал удивляться ее непомерным объемам, и юная Эстер, девочка лет пятнадцати, которая усердно скребла, мыла и вообще выполняла все работы в доме, до которых не снисходили ни Элизабет, ни Махмуд.
– Молодой господин! – закричала повариха и бросилась к Ансельмо. Испугавшись, что она сшибет его с ног, он отпрянул и даже слегка посторонился, чтобы пропустить ее, но, к счастью, толстуха вовремя остановилась. – Молодой господин! Вы только послушайте, что нашла Эстер!
Лицо ее побагровело от возмущения, а мощная грудь вздымалась в тяжкой одышке. Схватив за руку Эстер, она вытащила ее вперед и поставила перед собой. Ее толстые мясистые пальцы сжали костлявые плечики девочки, словно побуждая ее к рассказу.
Эстер потупила взгляд. В присутствии Ансельмо она всегда краснела и таращилась на свои ноги, даже завидев юношу на большом расстоянии.
– Молодой господин, я... – тихо начала служанка.
– Что? – гаркнул он. – Говори громче!
Элизабет раздраженно ткнула ее в спину, чтобы подбодрить и заставить наконец говорить.
Маленькая служанка откашлялась и сделала еще одну попытку:
– Молодой господин, в библиотеке...
Ансельмо сосчитал про себя до десяти. Обычно с Эстер разговаривал Козимо. С ним у девочки проблем не возникало. Но стоило ей очутиться перед Ансельмо, она словно язык проглатывала. Если он хотел хоть чего-нибудь добиться от нее, ему приходилось обуздывать свое нетерпение. А это было ох как не просто.
– Там, в библиотеке...
Она опять запнулась и начала нервно теребить свой замызганный фартук. Ансельмо вознес к небу короткую молитву. Если уж она не осмеливалась говорить с ним, лучше бы дала ему поспать.
– Ты хочешь, чтобы я пошел в библиотеку и на что-то посмотрел? – пришел он ей на помощь, стараясь придать своему голосу мягкий, дружелюбный оттенок. Удалось это ему или нет, было неясно, однако Эстер вскинула на него кроткий взгляд, чтобы тут же снова опустить глаза. Лицо ее теперь просто пылало, вызывая серьезные опасения за ее жизнь.
– Молодой господин, вам нельзя туда! – воскликнула Элизабет, не скрывая своего возмущения. – Там... там лежит кто-то!
Ансельмо почувствовал, как заколотилось его сердце. Дом взломан, воры в библиотеке, где среди прочего хранились редчайшие, бесценные книги, не говоря уж о содержимом тайника. Его передернуло. Дело было действительно худо. И надо же, чтобы это произошло именно в отсутствие Козимо.
– Вы хотите сказать, что кто-то вторгся в библиотеку?
Трое слуг растерянно переглянулись. Наконец вперед выступил Махмуд.
– Нет, молодой господин. – Его низкий голос дрожал так, словно он только что лично повстречался с самим сатаной. – То есть мы этого не знаем. Но оно... кто-то лежит посреди библиотеки на ковре.
Ансельмо заскрипел зубами.
– Хорошо, – свирепо буркнул он, – пойду взгляну на этого кого-то...
Он вернулся в свою спальню, чтобы прихватить кинжал. Хотя это был всего лишь тонкий нож с рукояткой длиной не более локтя, но настолько острый, что мог разрубить волос. Ансельмо вынул кинжал из кожаных ножен и полюбовался мягко изогнутым, холодно мерцающим клинком в своих руках. Эти арабы хотя и были не способны изготовить вкусную колбасу, но в этом они знали толк, надо было отдать им должное. Они умели ковать оружие из дамасской стали, красивое и опасное.
Кинув ножны на кровать, Ансельмо огромными прыжками понесся в библиотеку. Ну почему такие вещи всегда случались только с ним? Почему никто не валяется в библиотеке, когда Козимо дома? С ума можно сойти. Он как раз открывал дверь в библиотеку, когда его настигла повариха.
– Молодой господин, вам нельзя туда! – задыхаясь, выкрикнула она и положила ему на руку свою мясистую ладонь. Ее рука была теплой, мягкой и немного влажной, и Ансельмо только сейчас спохватился, что на нем не было ничего, кроме штанов, в которых он спал. – Молодой господин, там лежит женщина!
Он опешил и решил, что ослышался.
– Женщина?
– Да, молодой господин, и...
– Кто-нибудь из вас знает эту женщину?
Двое других слуг, прибежавших вслед за поварихой, отрицательно затрясли головами.
– А как она попала в нашу библиотеку?
– Именно этого мы и не знаем, – прошептала повариха. На ее полыхающих от негодования и отвращения щеках проступили белые пятна.
Ансельмо пожал плечами. Женщина в его спальне – одетая или раздетая – не вызвала бы у слуг и доли того возбуждения, к которому их привела незнакомка, по какой-то причине лежавшая на полу в библиотеке. Разумеется, этот случай был странным, загадочным, необъяснимым, но наверняка не предосудительным. Он вздохнул. Во Флоренции слуги были другими. Там они осторожно бы разбудили его и сказали, что какая-то незнакомка в библиотеке нуждается в его помощи. Возмутились бы они лишь в том случае, если бы застали его в постели с девушкой. Здесь же, в Иерусалиме, это, похоже, было в порядке вещей.
Ансельмо каждый день задавал себе вопрос: что он здесь потерял? И все же оставался верен Козимо. А тот взял да и решил, что какое-то неопределенное время им следует жить здесь. Иерусалим... Из всех городов мира Ансельмо уж точно выбрал бы этот город в последнюю очередь.
– Она что, раздета? – спросил он.
– О нет, одета! – испуганно воскликнул Махмуд. Элизабет вскрикнула, а Эстер в ужасе зажала ладонью рот, словно Ансельмо решился призвать нечистый дух.
Он снова пожал плечами. Так из-за чего такой переполох? Он заткнул кинжал за пояс штанов. Металл клинка неприятно холодил тело, и он содрогнулся. Потом открыл дверь и переступил порог библиотеки.
Ансельмо сразу увидел женщину. Она действительно лежала на ковре посреди комнаты. На ней было бирюзовое платье с золотой вышивкой на обшлагах – такие одежды в Иерусалиме носили богатые и знатные женщины. Было такое впечатление, что она только что зашла нанести им визит, но потеряла сознание и упала. Или крепкий сон свалил ее с ног. Ансельмо осторожно приблизился к незнакомке, опустился на корточки рядом с ней и бережно сдвинул красивую шаль с ее лица.
– Анна, – ошеломленно прошептал он, сразу узнав ее, и заморгал, усомнившись: во сне это или наяву? Однако у его ног действительно лежала синьорина Анна, которую он не видел с момента ее таинственного исчезновения из Флоренции. Он прекрасно помнил все подробности той истории. Это было в том году, когда братья Пацци убили кузена Козимо Медичи Джулиано. Это было в том самом году, когда он решился сопровождать Козимо на всем его жизненном пути и тоже выпил эликсир вечности. С тех пор прошло... Он прищурился и быстро прикинул в уме. Да, действительно, с тех пор минуло пятьдесят два года. Пятьдесят два года...
С той же бережностью, с какой раньше его руки незаметно ощупывали карманы богатых людей, он вновь прикрыл лицо Анны прозрачной шалью. Она все не просыпалась. Как она сюда попала, было нетрудно догадаться. В конце концов за эти пятьдесят два года он довольно часто говорил с Козимо об эликсире вечности. Но вот почему она очутилась здесь? Зачем вернулась? И почему именно в Иерусалиме?
– Молодой господин...
С отвращением Ансельмо вспомнил, что он был не один, хотя от всей души желал обратного. Махмуд, Элизабет и Эстер стояли и ждали так близко за его спиной, что своей кожей он почти осязаемо ощущал тепло их тел. Они ждали ответа, объяснения, решения загадки. Поднявшись, Ансельмо посмотрел на слуг. На лицах всех троих читалось нескрываемое любопытство. Надо срочно что-то придумать, чтобы объяснить им появление Анны в библиотеке – и пресечь нежелательные сплетни и пересуды на базаре и у водосборников.
– Молодой господин, так вы знаете эту женщину? – Повариха готова была вот-вот лопнуть от любопытства.
– Разумеется. Это синьорина Анна. Родственница из Флоренции, троюродная сестра моего отца. А вот как она попала в дом... – Он задумчиво покачал головой. – Могу лишь предположить, что вы забыли как следует запереть ворота на ночь. Быть может, она прибыла еще ночью, а может, на рассвете. Вероятно, вы не услышали ее стук. И когда никто ей не отворил, она просто вошла, как это принято у нас среди близких родственников. А поскольку она, несомненно, проделала долгий и утомительный путь, то и заснула в изнеможении, поджидая меня и моего отца. Надо благодарить Всевышнего, что этой ночью в наш дом проникла именно она, а не воры. – Слегка подтолкнув, он выставил слуг из библиотеки. – Я еще не знаю, доложу ли я отцу о вашей нерадивости и недостаточной бдительности. Я подумаю. А теперь самое главное, чтобы вы позаботились о моей... – он запнулся на мгновение, – о моей тете. Махмуд, принеси несколько подушек и покрывало. Ты, Эстер, подготовь комнату для гостей. А ты, Элизабет, приготовь сытный завтрак. Пусть тетушка поспит подольше. Тем временем я напишу письмо отцу. Ему придется сократить свое пребывание у торговца маслом Элиаса Бен Йошуа. – Ансельмо задумчиво взглянул на закрытую дверь библиотеки, за которой спала Анна Нимайер, причем таким крепким сном, что казалось, она теперь не проснется и до Страшного суда. – Меня лишь удивляет, – добавил он, – что мы не получили от нее никаких вестей. Но что бы ни заставило ее отправиться в долгий путь, причина должна быть очень серьезной.
Медленно, крайне медленно выходила Анна из своего глубокого, крепкого сна.
«И почему это постель стала вдруг такой жесткой?» – пронеслось у нее в голове. Она хотела перевернуться и поняла, что ее правый бок совершенно затек и что-то твердое уперлось в бок – может, решетка под матрасом, хотя на ощупь это больше походило на доску.
Она начала мерзнуть и поплотнее завернулась в одеяло. Но это было покрывало, слишком легкое и тонкое, чтобы дарить настоящее тепло. При этом она могла поклясться, что в ее номере было стеганое одеяло, такое же теплое и мягкое, набитое овечьей шерстью, как у нее дома.
«Ну хотя бы подушка хорошая», – подумала она и задвинула ее поглубже под голову. Подушка была не слишком мягкой и не слишком жесткой и благоухала цветками апельсинового дерева и гвоздикой. Приятный запах, будивший смутные воспоминания о рождественской выпечке и восточном базаре.
Анне хотелось еще немного поспать, но тут она услышала какой-то шорох. Сон мгновенно слетел с нее, но она не шелохнулась и осталась лежать. Что бы это могло быть? Стоило ей только подумать, что где-то рядом могла быть мышь или – что еще намного ужаснее – крыса, как у нее от страха замерло сердце. Здесь, в Старом городе Иерусалима, где дома стояли вплотную друг к другу, канализация давно обветшала, а подвалы были сырыми и мрачными дырами, наверняка водилось множество этих отвратительных грызунов. А в ее номере как раз большая двустворчатая дверь вела на террасу и во внутренний дворик. Вдруг она недостаточно плотно закрыла дверь? Крысы – смышленые животные и всегда найдут дорогу, куда им надо. Она продолжала лежать неподвижно и прислушалась. Вот – снова зашуршало. Может, к ней подкрадывается крыса? Или она роется в ее багаже в поисках съестного? Или... Лишь когда шорох раздался в третий раз, Анна поняла, что ошиблась. Она облегченно вздохнула. Звуки были знакомые и безобидные, напоминающие шелест и шуршание дорогой плотной бумаги.
Анна открыла глаза и увидела прямо перед собой яркий узор восточного ковра.
Ковер? Почему она лежала на ковре и почему... Ах да, разумеется, эликсир. Она ведь выпила эликсир вечности и, вероятно, попала из 2004 года в далекое прошлое. Помещения она не покидала. Шарон ведь рассказывала ей, что эта комната служила раньше библиотекой или кабинетом. А поскольку в библиотеке вряд ли имелась кровать, она и очутилась на полу. Все очень просто.
Ее взгляд скользнул по перевитым гирляндам на кайме ковра, поднялся выше и уперся в тяжелые книжные полки темного дерева, вдоль и поперек заполненные свитками и книгами в кожаных переплетах. Анна продолжала дальше исследовать глазами полки, занимавшие все пространство вдоль стен. Теперь ей пришлось запрокинуть голову, и прямо над собой она увидела ножки стола и стула, на котором кто-то сидел. В первый момент она испугалась, ведь еще немного – и она проснулась бы под столом, под ногами у незнакомца. Впрочем, она тут же успокоилась. Сама не зная почему, но при виде стройных ног в светлых просторных штанинах и в бордовых шлепанцах она сразу вспомнила Ансельмо. Это привело ее в хорошее настроение. Во-первых, было приятно сразу по прибытии в прошлое увидеть знакомое лицо. А во-вторых, Ансельмо был слугой Козимо. И если в 2004 году их взаимоотношения можно было скорее назвать дружескими и доверительными, то в Средневековье слуга, сидящий за письменным столом в библиотеке своего господина, являл собою скорее непривычное зрелище. И если он позволит себе по отношению к ней фамильярность, она сможет рассказать Козимо о его дерзости.
Анна сделала попытку встать со своего неудобного ложа. Однако это оказалось не так просто, как она себе представляла. Она чувствовала себя так, словно проспала на полу всю ночь. Тело ее ныло, все мышцы болели, будто ее избили. Она жалобно застонала. Ансельмо испуганно вздрогнул и вскочил со стула.
– Синьорина Анна, я... – пробормотал он, глядя на нее широко открытыми глазами. Несколько задетых им страниц пергамента плавно опустились на пол. – Я...
– Извини, если я тебя напугала. Ансельмо, – произнесла Анна, растирая руку и пытаясь пошевелить затекшими кистью и пальцами. – Я полагаю, ты вряд ли рассчитывал сегодня на мое появление в библиотеке.
– Вот уж точно нет. Я ужасно удивился, увидев вас лежащей на ковре. – Он позволил себе улыбнуться. Потом обошел вокруг стола, наклонился к ней и подал руку. – Могу я помочь вам подняться, синьорина?
– Это было бы очень любезно с твоей стороны. – У Анны снова вырвался тихий стон, а колени чуть было не подкосились, как только она выпрямилась. Правая нога затекла и никак не желала подчиняться. Стиснув зубы, она дала довести себя до кресла и с кряхтением уселась. – Я кажусь себе старухой с ногами, изъеденными подагрой.
– Простите, синьорина Анна, – вздохнул Ансельмо. – Наверное, мне надо было все же распорядиться, чтобы вас перенесли на кровать. Но я не хотел преждевременно будить вас. Честно говоря, я даже надеялся, что вы проснетесь, только когда вернется Козимо. Я как раз написал ему письмо и... – Робкий стук в дверь прервал его. – Да?
Вошла девочка, сделала только один шаг и замерла. Покраснев, она стояла с опущенной головой и молчала.
Ансельмо демонстративно закатил глаза.
– А, Эстер. Готовы покои? – Девочка торопливо кивнула. – Очень хорошо. Тогда беги к Элизабет и скажи ей, что она может накрыть стол здесь, в библиотеке. Моя тетя только что проснулась и хотела бы позавтракать.
Девочка опять кивнула и исчезла, так ни разу и не подняв глаз. Анна удивленно посмотрела на Ансельмо:
– Тетя?
Ансельмо слегка покраснел.
– Извините меня за эту вольность, синьорина Анна, но мне пришлось выдумать какую-нибудь историю для слуг. – Он смущенно провел пятерней по густым волосам, так что они встали у него дыбом. – Вы не знаете здешних слуг. Ваше появление в библиотеке так взбудоражило их, что...
– Кто-нибудь из них видел, как я сюда попала?
– Нет, – успокоил ее Ансельмо. – Эстер обнаружила вас, когда хотела поутру открыть окна. Дуреха чуть в обморок не упала, а кухарка такой крик подняла, что хоть святых выноси. Еще бы, посторонняя женщина на ковре посреди библиотеки, и никто не знает, откуда она там взялась! Если бы Эстер или Элизабет рассказали об этом на базаре слугам из других домов, весть скоро разнеслась бы по всему Иерусалиму. Да еще обросла бы такими подробностями, что... – Он замолк и опять взлохматил свои волосы. – Вы не можете себе представить, каким пышным цветом расцветает фантазия местных жителей – как в хорошем, так и особенно в дурном смысле. Но мы не можем себе позволить стать предметом пересудов – ни добрых, ни худых. Мы не имеем права обращать на себя внимание. Поэтому я и сказал слугам, что вы кузина моего отца. И после долгой утомительной поездки из Флоренции уснули в библиотеке, ожидая нас.
– Кузина твоего отца? Но...
– Козимо, – пояснил Ансельмо. – Когда мы несколько месяцев назад прибыли в Иерусалим, Козимо решил всем рассказывать, что я его сын. Он полагал, что это кое-что упростит и поможет избежать массы кривотолков и неприятных вопросов. – В его глазах сверкнули искорки, и у Анны закралось подозрение, что этой выдумкой Ансельмо в особенности наслаждался, получая от нее огромное удовольствие.
– А что ты думаешь по поводу того, каким образом я сюда попала?
Он наклонился вперед и понизил голос до шепота, словно опасаясь, что даже стены в этом доме могут иметь уши.
– Я думаю, вы появились тем же путем, что и пятьдесят два года назад во Флоренции, – выпив эликсир вечности.
Анна внимательно посмотрела на Ансельмо. Ей стало ясно, почему юная служанка не могла выдавить из себя ни слова в его присутствии.
– Да, минуло пятьдесят два года. Но ты выглядишь как...
– Знаю. Когда я смотрюсь в зеркало, то вижу там лицо двадцатидвухлетнего мужчины. На самом деле мне семьдесят четыре. И Козимо не постарел ни на день за все эти годы. – Он пожал плечами. – Поэтому нам пришлось уехать из Флоренции, потому что пошли разные слухи. Становилось все хуже и хуже. Когда и у нас заполыхали костры, Козимо решил покинуть страну, не дожидаясь, когда инквизиторы привяжут нас к столбу, подложат под ноги сухой хворост и подожгут, а мы будем взирать на беснующуюся толпу, во всю глотку требующую нашей смерти. Козимо сказал, что в Иерусалиме не возникнет столько вопросов. Здесь мы можем залечь на дно. Хотя бы на несколько лет. Кроме того... – Он замолчал и покачал головой. – Но об этом пусть Козимо расскажет вам сам, когда приедет.
Мелеахим сидел на базаре на своем привычном месте. Перед ним на покрывале были разложены глиняные миски, кувшины, кружки и тарелки. День выдался удачный. Даже очень. Муэдзин только-только призвал с минарета всех мусульман к полуденному намазу, а он уже продал большую часть товара. Двое покупателей даже заказали миски и тарелки еще и на следующую неделю. Звон монет в кошельке радовал его сердце, и он уже предвкушал обратный путь домой, обещавший быть приятным не только из-за более легкой ноши. Он представил себе лицо жены, когда объявит ей, что она наконец для перетяжки стульев может купить ткань, о которой давно мечтала. Да, у него были все основания чувствовать себя счастливым. Прикинув, что в обеденное время на базаре станет поспокойнее, а он давно проголодался, Мелеахим решил сделать перерыв и против обыкновения пообедать в близлежащей харчевне.
– Эй! – крикнул Мелеахим одному из пареньков, находившихся на службе у базарного надсмотрщика, которые перебегали от одного торгового места к другому и следили за порядком. – Хочу пойти перекусить. Посмотришь за моим товаром?
– Конечно! – ответил мальчишка, ловко поймав на лету пару брошенных ему медных монет.
Охая и кряхтя, Мелеахим поднялся. От долгого сидения на низкой подушке ноги у него затекли. Объяснив мальчишке, какой его товар почем продавать, он отправился на поиски подходящей харчевни. Вокруг базарной площади их было не меньше полдюжины, но все были полны народу, ведь в это время животы подводило не только у торговцев.
Мелеахиму пришлось долго искать, пока в одном из узких переулочков он наконец не набрел на трактир, где еще пустовало несколько столов. Это была мрачная, грязная дыра, в нос ему сразу ударил запах дешевого вина, сальных свечей и прогорклого масла. Гончар, конечно, тут же бы развернулся, если бы не мучивший его голод; он буквально выворачивал наизнанку его внутренности, кусался и щипался, как рассвирепевший рак. И только уже сидя за столом, Мелеахим заметил, что попал не в еврейский шалман. Очевидно, это было христианское заведение.
Хозяин, неотесанный, лысый мужлан в грязном фартуке вокруг необъятного туловища, подошел к нему и горой навис над его столиком.
– Что желает господин?
При этом он так свирепо уставился на Мелеахима, что тот уже и вовсе не осмелился покинуть трактир.
– Извините, я... – Мелеахим смущенно откашлялся и огляделся по сторонам, надеясь в потемках разглядеть содержимое тарелок на соседних столах. Какое блюдо он мог заказать здесь, не слишком нарушая местные обычаи?
– Я не знаю, что...
– Иудей? – грубо оборвал его хозяин. Мелеахим боязливо кивнул. Ему было не по себе под угрюмым взглядом хозяина, и он уже опасался, как бы не схлопотать тумаков вместо еды. У этих христиан никогда не знаешь, чем дело кончится.
– Юдифь! Юдифь! – Хозяин так громко прокричал это имя, что Мелеахим даже невольно пригнулся. – Моя жена вас обслужит.
Потом он развернулся и ушел за свою стойку. Прошло немного времени, и из-за грязно-серой занавески появилась женщина. Бросила на мужа вопрошающий взгляд, и тот кивком головы показал на Мелеахима. Женщина была маленькая, проворная, она быстро обтерла руки о передник.
– Шалом! – поздоровалась она, одарив гостя приветливой улыбкой. – Вы и есть голодный еврей?
– Да, – ответил Мелеахим с робкой улыбкой. – Пожалуй, и то и другое.
– Я тоже еврейка, хотя вам будет трудно в это поверить, но внешние обстоятельства бывают обманчивы. Я вполне могу приготовить вам на своей кухне кошерную пищу. Что вы предпочтете: яйца или курицу?
У Мелеахима, совсем ослабевшего от голода, потекли слюнки.
– Курицу, – ответил он севшим голосом.
– И кружку вина в придачу?
Он молча кивнул.
– Вы это скоро получите! – Она опять дружелюбно улыбнулась ему, бросила что-то на ходу мужу и снова исчезла за занавеской.
Хозяин налил вина в кружку и с таким грохотом поставил ее перед Мелеахимом, что тот вздрогнул, а вино расплескалось по столу.
– Не волнуйся, старый! – произнес хозяин, обнажив зубы в некое подобие дружеской улыбки, не вызвавшей, впрочем, у Мелеахима особого доверия. – Она, – он повернул голову в сторону грязно-серой занавески, за которой, вероятно, скрывалась кухня, – хорошая повариха. И все сделает четко по правилам. Ее отец был раввином.
«Как могла дочь раввина попасть в такую дыру? – подумал Мелеахим, когда хозяин ушел обслуживать других гостей. – Знает ли папаша об этом?»
Он принялся рассматривать посетителей, приглушенно разговаривавших друг с другом или сидевших в одиночестве и торопливо глотавших еду. В полумраке было трудно разглядеть их лица. Однако Мелеахим мог поклясться, что парочка торговцев-мусульман, знакомых ему по базару, тоже обедали здесь. Очевидно, хозяева обслуживали не только христиан и евреев.
– Ваш обед, – сказала женщина и поставила перед ним тарелку, на которой аппетитно благоухала жареная курица, сдобренная приправами, хлеб и вареные овощи. Соблазнительный аромат, исходивший от блюда, напомнил ему родной дом.
Мелеахим поблагодарил и приступил к еде. Его жена тоже была неплохой поварихой, но эта курица превосходила все, что ему приходилось есть раньше. Или просто он был страшно голоден?
Мелеахим не успел опустошить и полтарелки, как в трактир вошли еще два посетителя. Они были облачены в долгополые плащи, а лица скрыты просторными капюшонами. Гончар сразу же вспомнил двух паломников, разговор которых он когда-то подслушал в кустарнике на пути к городским воротам. С тех пор прошло уже несколько месяцев, и он ни разу не вспомнил об этой странной паре. Почему же они опять всплыли у него в памяти именно теперь?
Мужчины откинули капюшоны и огляделись по сторонам. Оба были еще довольно молоды, темноволосы и безбороды. Мелеахим облегченно вздохнул, поняв, что это никак не могли быть те пилигримы, которых он видел несколько месяцев назад. Он и сам не знал, почему его так напугало собственное предположение, будто под плащами могли скрываться именно те люди.
– Чего желаете? – спросил хозяин тем же резким тоном, каким, вероятно, имел обыкновение общаться со всеми посетителями.
– Мир Господень да пребудет с тобой, брат, – произнес один.
– Выпить можете прямо тут, – ответил хозяин, никак не прореагировав на приветствие. – Если же хотите поесть, придется обождать. Все столы сейчас заняты.
Пришельцы вновь огляделись и с улыбкой покачали головами.
– Мы не алчем ни еды, ни питья.
– Тогда чего же вам надо?
– Ты обслуживаешь не только наших братьев и сестер по вере, – подал голос второй, молчавший дотоле. Он не старался говорить тихо, голос его звучал мягко и дружелюбно, однако у Мелеахима почему-то мороз пробежал по коже. Другие, похоже, испытывали те же чувства, все разговоры моментально стихли. Внимание всех присутствующих было устремлено на вновь прибывших. – Я вижу за твоими столами евреев. И мусульман.
– А вам какое до этого дело? – спросил хозяин с мрачным лицом.
– Большое, брат мой, большое, – ответил паломник. – Они враги Господа нашего, их руки обагрены кровью Христа, они оскверняют святые места. Мы не можем допустить этого.
Хозяин ничего не возразил, но Мелеахиму показалось, что лицо его потемнело.
– Мы должны подняться против них. Мы должны прогнать их отсюда.
– Кто это сказал? – спросил хозяин сквозь зубы.
– Отец Джакомо, проповедник, святой, пророк, – ответил второй пришелец. – Господь послал его в Иерусалим, чтобы очистить Священный Город от скверны. Он собирает вокруг себя всех верующих доброй воли. Скоро очищающий огонь пожрет врагов Господа нашего и...
Кулак хозяина с грохотом обрушился на стойку. Это походило на удар грома.
– Хватит! – рявкнул он и перемахнул через стойку с проворством, которого невозможно было ожидать от такого толстяка. Даже молодые пришельцы были ошеломлены и настороженно переглянулись. – А теперь вон отсюда! Оба!
Хозяин схватил сразу обоих за шиворот. Те отчаянно пытались вырваться, норовя пихнуть ногой или ударить кулаком обидчика, но тщетно. Мощные лапищи хозяина держали их мертвой хваткой. Он дотащил непрошеных гостей, спотыкающихся о собственные полы плащей, до двери.
– Исчезните отсюда. И никогда больше у меня не показывайтесь!
Распахнув ногой дверь, хозяин вышвырнул обоих на улицу, как пару мешков с зерном. Прежде чем дверь захлопнулась, Мелеахим успел услышать изрыгаемые ими проклятья: «Адское пламя испепелит и тебя!» Хозяин тщательно вытер руки о фартук и вернулся за свою стойку. Сидевшие за столиками ликовали и поднимали за него кружки с вином. Однако у Мелеахима закралось подозрение, что некоторые из христиан втайне сочувствовали проповедникам. Он перехватил взгляды, которые никак нельзя было назвать дружелюбными, и ему стало страшно.
Кто был этот отец Джакомо? Неожиданно в памяти гончара всплыло, что именно так звали одного из пилигримов, попавшихся ему тогда на подступах к городу. И он прекрасно помнил слова, сказанные этим «отцом Джакомо» своему спутнику у городских ворот: «Сегодня великий день. Приближается конец господства богохульников над святыми местами, наконец-то крест возвысится над полумесяцем и звездой Давида. В этот день начнется последний крестовый поход».
Мелеахима бросило в дрожь. Все это ему не привиделось. Он действительно слышал тот разговор. Наверное, ему все же надо было еще тогда рассказать янычарам об их замыслах. И почему он только этого не сделал? Но, может, еще не поздно. Гончар поднялся и подошел к стойке.
– Я бы хотел расплатиться, – сказал он дрогнувшим голосом.
– Не понравилось? – спросил хозяин, бросив взгляд на столик Мелеахима, где стояла тарелка с остатками еды.
– Нет-нет, еда превосходная. Но у меня появилось срочное дело.
Хозяин насупил брови.
– Надо что-то делать, – тихо проговорил Мелеахим, чтобы другие посетители не слышали его. – Такое не должно повториться. Этих людей нужно остановить, пока не поздно.
– Даю свое добро, – буркнул хозяин. – Что ты собираешься делать?
– Пойду к янычарам и расскажу им об этом, – пояснил Мелеахим. – Надо было сделать это еще несколько месяцев назад.
– Пошли их ко мне, если они захотят узнать подробности, – произнес хозяин, вытирая кружку не слишком чистой тряпкой. – Я смогу точно описать этих парней. Поганый сброд!
Мелеахим попрощался и отправился к казарме, где были расквартированы янычары. Каждый шаг придавал ему уверенности, что на сей раз он действует правильно.
Козимо наблюдал, как слуга ставит блюда на стол. Это была простая, скромная трапеза, даже отдаленно не напоминавшая роскошные пиршества в доме торговца маслом Бен Йошуа, в которых он принимал участие; обильные застолья, где подавались все деликатесы, которые только можно было сыскать в Иерусалиме, не говоря уж о музыкантах, фокусниках и красавицах танцовщицах, отличавшихся удивительной гибкостью. Сегодня же подавали всего лишь барашка, зажаренного на вертеле с небольшим количеством соли и приправленного дикими травами, а к нему испеченные на огне лепешки. Вместо обычных гостей из иерусалимской знати на этот раз собралась только семья торговца – сыновья с женами, пока еще незамужние дочери и, разумеется, бесчисленные внуки. Стол накрыли в саду под оливковым деревом. Легкий ветерок шелестел ветвями, вокруг бродили овцы; козы и куры с блеяньем и кудахтаньем убегали от расшалившихся детей, которые с хохотом гоняли их. Пахло костром и жареным мясом.
Козимо закрыл глаза и вспомнил свое винодельческое хозяйство неподалеку от Флоренции. Один раз в году, после того как урожай винограда был собран и молодое вино разлито по бочкам, он устраивал праздник для своих рабочих. И тогда тоже накрывался длинный стол под оливковыми деревьями, разжигался костер и на длинном вертеле жарились поросята, куры и утки. Все было почти так же. Почти...
– Козимо, друг любезный, вам нехорошо?
Гостеприимный хозяин легонько толкнул его в бок.
Козимо открыл глаза и улыбнулся. Здешние люди – особенно торговец маслом Бен Йошуа – отличались редким дружелюбием, сердечностью и общительностью. Они приняли его в свой круг торговцев и обращались с ним так, словно он был коренным жителем этого города не в одном колене. И все же ему не удавалось полностью избавиться от ощущения, что он здесь чужой.
– Нет-нет, Элиас. Просто вспомнил родину.
Родину? Что он имел в виду? Флоренцию? Город, где люди шушукались, завидев его? Показывали на него пальцем? Где он подвергался общественному бойкоту, а его собственная семья подумывала, не поместить ли его навсегда в одно из тех ужасных заведений, где влачили жалкое существование и доживали свой век изгои, ставшие неудобными и обременительными для богатого общества? Неужели он действительно скучал по городу, в котором было возможно донести на такого художника, как Леонардо да Винчи, за то, что гений не счел нужным лгать и лицемерно изображать любовь к женщине?
Да, именно этот город он имел в виду. Флоренция... Грязная и запущенная в последние годы, и тем не менее... Когда он вспоминал о куполах собора, о ее улицах, о церкви Санта-Мария Новелла, его сердце сжималось. Он прекрасно понимал, что его пребывание в Иерусалиме – эпизод не более чем временный. Он вернется во Флоренцию, как только позволит время.
– У моей семьи там есть винодельческое хозяйство, – продолжил Козимо, описав большой круг рукой. – Там почти так же хорошо, как у вас в саду.
Элиас важно кивнул:
– Да, я вас прекрасно понимаю, любезный друг. Как вам, быть может, известно, за свою историю мой народ был вынужден часто и подолгу жить на чужбине, вдали от родины, далеко от земли обетованной. И только думы о Яхве, о нашем Боге, и воспоминания об этой земле придавали нам мужества все годы рабства и изгнания. И мы в действительности всякий раз возвращались домой. Так и вы однажды вновь увидите свою родину.
Он ободряюще положил ладонь на руку Козимо. Жена Элиаса, Рахиль, несмотря на свои пятьдесят лет, все еще сохранившая дивную красоту, доброжелательно улыбнулась ему.
«И почему только, – размышлял Козимо в то время, как Элиас встал, заставив смолкнуть всех присутствовавших, и начал читать на иврите одну из традиционных молитв, – почему они пригласили меня на Суккот?»
Он был чужестранцем, его родину они знали лишь по расплывчатым описаниям. Он даже не был иудеем, он был христианином. Праздник кущей был одним из религиозных еврейских праздников. Он напоминал евреям – так ему, во всяком случае, рассказывали – об их исходе из Египта. Этот праздник было принято отмечать в кругу семьи, и тем не менее Элиас пригласил его. Почему? Взгляд Козимо скользнул по детям, теперь игравшим в догонялки; у него неожиданно комок подступил к горлу, а в глазах защипало, словно их запорошило песком. Внуки... Ему не было суждено увидеть, как растут собственные дети и внуки. Хотя он давно достиг того возраста, когда другие мужчины с гордостью качают на коленях правнуков, у него не было ни одного потомка. Вся его семья состояла из одного Ансельмо. И, конечно, многочисленных Медичи, рассеянных теперь по всей Италии. Но это не могло заменить ему собственных детей. За эликсир пришлось заплатить дорогую цену.
Элиас снова сел на свое место, и все приступили к еде. Эта была веселая трапеза, быстро прогнавшая все грустные мысли у Козимо. В тот момент, когда Рахиль второй раз протянула ему тарелку с жареным мясом, в саду неожиданно появился какой-то человек. Он бежал к ним и уже издалека размахивал руками. Рахиль медленно поставила тарелку обратно на стол. Лицо ее побледнело, Элиас тоже напрягся, будто они всегда ожидали и боялись плохих новостей.
– Господин! Господин! – Мужчина подбежал ближе, и уже было видно, что в руке он держит свиток. Тяжело дыша, он остановился около Элиаса.
– Что тебе, Симон? Почему ты не на страже? – спросил Элиас и встал. От Козимо не укрылось, что голос его охрип от волнения. За столом стало тихо, даже дети приумолкли, а все глаза устремились на человека со свитком. Рахиль стянула под подбородком концы своего платка, явно не потому что боялась, будто он соскользнет с головы. Губы ее шевелились, и Козимо понял, что она молилась.
– Господин, только что прибыл гонец с этим письмом. – Симон, запыхавшись, хватал воздух ртом. – Он сказал, это срочно и что я должен бегом отнести его, чтобы...
– Дай мне письмо, – спокойно произнес Элиас и протянул руку за свитком.
– Нет, господин, это письмо не вам. – Слуга покачал головой. Козимо заметил, как Рахиль облегченно вздохнула и плечи ее обмякли. – Оно для вашего гостя.
Козимо потребовалось несколько ударов сердца, прежде чем он осознал, что слуга имеет в виду его. Ведь он-то и был гостем, стало быть, послание было адресовано ему. Кроме Ансельмо, никто не знал, что он здесь. Что бы это все значило?
«Уважаемый отец, Ваша кузина синьорина Анна неожиданно прибыла из Флоренции. Вероятно, у нее есть важные новости для Вас. Прошу прощения за беспокойство, но Ваше присутствие дома срочно необходимо. Пожалуйста, приезжайте как можно скорее.
Ваш преданный сын
Ансельмо
P.S. Передайте Элиасу Бен Йошуа мой сердечный привет и извинитесь перед ним за меня».
Козимо снова свернул письмо в трубочку и задумчиво пожевал нижнюю губу. Итак, синьорина Анна снова здесь. Почему? Пятьдесят два года они ничего не слышали о ней. Почему она вдруг опять объявилась?
– Плохие новости? – сочувственно спросил Элиас.
– Нет, не впрямую. То есть я пока еще точно не знаю, – рассеянно ответил Козимо, провел рукой по волосам и нечаянно смахнул с головы кипу, которую на праздник одолжил ему Элиас. Маленький мальчик поднял ее и протянул ему с застенчивой улыбкой. Погруженный в свои мысли, Козимо машинально взял из рук мальчугана шапочку. Только сейчас он сообразил, что хозяева ждут от него объяснения.
– Письмо от моего сына Ансельмо, – объяснил он. – Неожиданно приехала моя кузина из Флоренции. Раз уж она не предупредила заранее о своем приезде, значит, только события исключительной важности мог ли заставить ее столь поспешно отправиться в путь. – Помедлив, Козимо взглянул на хозяина. – Простите меня, я глубоко растроган вашим гостеприимством по отношению к чужестранцу, но у меня не остается иного выбора. Я вынужден немедленно покинуть вас.
Рахиль сочувственно кивнула; Элиас, пытаясь утешить гостя, обнял его.
– Разумеется, вам надо ехать домой, – сказал он и лично пошел проводить его до ворот. – Буду молиться за вас и надеяться, что ваша кузина не окажется провозвестницей несчастья и горя.
– Да, я тоже надеюсь на это, – пробормотал Козимо.
– Мы понимаем, каково вам сейчас. Мы ведь каждый день готовы к плохим новостям и... – Он запнулся и обвел взглядом окрестности. – Нас так часто прогоняли отсюда – сначала вавилоняне, потом римляне, крестоносцы, арабы, турки... Бывали времена, когда нам, иудеям, под угрозой смертной казни вообще было запрещено входить в Иерусалим. Возможность жить здесь – огромное счастье для нас. Однако наша горькая история научила нас, что счастье не бывает долговечным. Мы не знаем, как долго султану еще будет угодно терпеть нас здесь. И почти каждый день мы ждем, что нас снова заставят покинуть эту землю. – Он горестно вздохнул. – Простите нам то облегчение, которое мы испытали, узнав, что письмо адресовано не нам.
Козимо улыбнулся:
– Вам незачем извиняться передо мной, я прекрасно понимаю вашу тревогу. – Он обнял торговца. – От всего сердца благодарю вас за гостеприимство. Надеюсь, что и мне скоро представится возможность отплатить вам тем же.
Посмотрев, как Козимо сел на лошадь, которую для него держал наготове гонец, Элиас закрыл за собой ворота и вернулся к своей родне и праздничной трапезе под оливковым деревом.
Вести из Флоренции
– Господин! Подождите меня! Господин! Осторожнее, вы скачете слишком быстро! Господин, местность очень опасная! Господин!
Но Козимо не обращал никакого внимания на крики. Он так стремительно мчался вперед, словно за ним гналась тысяча врагов. Отчаянный голос гонца, пытавшегося на своей тощей, взъерошенной лошаденке угнаться за ним, становился все тише, и наконец лишь ветер свистел в ушах Козимо. Ему было некогда ждать гонца на его полудохлой кляче. Ему надо было как можно быстрее попасть домой. Он должен успеть в Иерусалим, прежде чем Анне снова вздумается уехать из города. Или прежде чем Ансельмо натворит каких-нибудь глупостей.
Козимо так сильно пришпорил коня, что тот испуганно заржал и поскакал еще быстрее. Узкую каменистую дорогу окаймлял бесконечный терновник. Иногда лошадь задевала кусты, и клочки от панталон Козимо оставались висеть на длинных острых шипах. Но он не замечал этого. И только когда лошадь споткнулась, встала от боли на дыбы и почти сбросила седока, он осознал, что гонец был не так уж не прав, предостерегая его. Лошадь могла поранить себя. Но если ехать медленнее, ему понадобится еще не один час, чтобы добраться до Иерусалима. Драгоценное время будет упущено... Сердце Козимо забилось сильнее. Сейчас не время для жалости. Он беспощадно вонзил шпоры в бока животного и принялся стегать коня поводьями по шее справа и слева. Лошадь отчаянно сопротивлялась и пыталась сбросить всадника, яростно ржала, вставала на дыбы. Однако Козимо крепко держался в седле, и лошадь в конце концов уступила, перестала сопротивляться и поскакала галопом дальше. Козимо безжалостно погонял коня. И тем не менее солнце уже клонилось к закату, когда он, обливаясь потом и задыхаясь от напряжения не меньше, чем его лошадь, наконец увидел перед собой стены Иерусалима.
На башнях уже горели сторожевые огни. В их мятущемся отблеске можно было разглядеть янычар, вышагивавших туда-сюда и придирчиво разглядывавших каждого, кто приближался к воротам. Только теперь Козимо взнуздал коня и замедлил его шаг. Он не горел желанием привлекать к себе внимание стражников, которые почему-то возомнили, что древний Иерусалим и все живущие в нем являются их собственностью. Ему рассказывали, что чужестранных путешественников, если те не оказывали им должного уважения, они могли бросить в темницу и только через несколько дней поставить в известность кого-нибудь из высоких чиновников султана. Нельзя сказать, что Козимо боялся этого. Он не испытывал страха перед тюрьмой. Но если янычары сейчас задержат его и часами начнут допрашивать, время будет потеряно, и Анна, не дождавшись его, может опять исчезнуть. Тогда ему уже будет не суждено поговорить с ней, и все окажется тщетным – и его поспешный отъезд, и рискованная скачка.
Сабли и пики стражников, почти неподвижно застывших по обеим сторонам ворот, угрожающе сверкнули в лучах заходящего солнца. Козимо медленно подъехал к воротам. Один из янычар тут же перегородил ему путь и поднял руку.
– Стой! – крикнул он. Впрочем, тон его нельзя было назвать недружелюбным. Он был еще довольно молод. А может, его белокурые волосы и голубые глаза придавали ему менее свирепый вид, чем у его черноволосых товарищей. Или же он и на самом деле был безобиден. У Козимо затеплилась надежда в груди.
– Мир вам, – произнес он, вежливо склонив голову.
– И вам тоже, – ответил стражник, и на его лице мелькнуло даже подобие улыбки.
«Ну вот же, – пронеслось в голове у Козимо, и он облегченно вздохнул. – Ты зря волновался. Сейчас он сделает тебе знак проезжать, и скоро ты уже окажешься дома, в обществе Ансельмо и синьорины Анны. Да, Ансельмо... Лишь бы он не сболтнул Анне лишнего. В его возрасте пора быть мудрее и осторожнее, и тем не менее Ансельмо и теперь еще порой такой же неистовый, как когда был совсем молодым человеком. Интересно, рассказал ли он уже Анне, что...»
Козимо так углубился в свои размышления, что не заметил, что улыбка давно исчезла с лица молодого янычара, а вместо нее между его бровей залегла глубокая складка. Он взялся за поводья и погладил лошадь по мокрой от пота холке.
– Вы очень спешите? – спросил стражник, и его тон заставил Козимо насторожиться.
– Да, именно так, вы угадали, – быстро ответил он, пытаясь хоть как-то скрыть от пытливых глаз солдата свои разорванные панталоны и нещадно ругая себя.
И как он мог быть таким неосмотрительным? Любой ребенок в Иерусалиме знал, что янычары отличались непредсказуемостью, что их настроение в любую секунду могло резко поменяться. Теперь ему оставалось лишь одно – по возможности держаться правды и надеяться, что это убедит янычара в его безобидности. – Я получил вести, которые потребовали моего срочного возвращения в город.
– Так-так, – проговорил янычар, скользнув рукой вниз по передней левой ноге лошади и приподняв ее. Козимо не мог в подробностях различить, что он делал, но лошадь зафыркала. Солдат отпустил ногу и внимательно оглядел коня, из пасти которого хлопьями стекала пена. – Как ваше имя?
Сердце Козимо застучало, будто молот по наковальне. Разговор становился решительно неприятным. Голос янычара стал железным, а от его первоначальной приветливости не осталось и следа.
– Меня зовут Козимо ди Медичи, – ответил он с достоинством. – Я купец, управляю торговой конторой моей семьи. Я уже довольно давно живу в городе и...
– Откуда же вы едете, если живете в Иерусалиме?
– Я... я был в гостях в поместье одного торговца маслом и...
– И какие же новости заставили вас так спешить?
Голубые глаза солдата так пристально сверлили Козимо, что его прошиб холодный пот. И почему парень не хочет пропустить его, почему привязался?
– Я... – Козимо вдруг охватило бешенство. Пока этот дурак не пускает его в город, заставляя бессмысленно тратить время, дома его ждет Анна. Эликсир вновь послал ее к нему из будущего, но как долго продлится его действие, неведомо. Если ему не повезет, она пробудет только один этот вечер. И тогда, если он не попадет наконец немедленно домой, она опять исчезнет, и он не сможет перекинуться с ней даже словечком. – Я получил весть, что из Флоренции неожиданно приехала моя кузина, – пытаясь казаться спокойным, произнес он. – На моей родине что-то случилось, и именно это заставило меня так спешить. Если не верите, прочтите сами.
Он сердито ткнул свиток под нос янычару. Пока солдат внимательно изучал письмо Ансельмо, Козимо вознес молитву Всевышнему. Но, судя по всему, молитва его не была услышана, ибо теперь к ним подошел второй янычар, привлеченный разговором. Черноволосый, с густой темной бородой, он выглядел враждебно даже на первый взгляд. – В чем дело, Рашид? – поинтересовался он.
– Да вот тут один купец так торопится, что чуть до смерти не загнал свою лошадь, – угрюмо пробурчал Рашид.
– Действительно странно, – согласился второй и смерил Козимо таким мрачным взглядом, что тому стало тесно в собственном воротнике. – Думаешь, он из тех подстрекателей, о которых нам говорили?
Рашид пожал плечами:
– Все может быть. Надо...
В этот момент раздался резкий свист, и физиономия черноволосого немедленно просветлела.
– Сигнал! Смена идет! Наконец-то мы свободны! – Он хлопнул приятеля по плечу. – Пойдем, дружище! Оставь своего купца, пусть другие возятся с ним. Им хоть будет сразу чем заняться.
Но молодой солдат упрямо покачал головой.
– Нет, я сам о нем позабочусь, – буркнул он. – Иди пока один, я скоро приду.
– Ну что ж, если тебе так приспичило, – пожал плечами второй. – Тогда встретимся в харчевне?
– Ладно, шагай.
Насвистывая веселую мелодию, янычар ушел и вскоре исчез за воротами в одном из караульных помещений. Сердце Козимо отбивало самую настоящую барабанную дробь. Ну что еще задумал этот парень? Не верит, что ли, написанному в письме?
– Я бы с удовольствием отвел вас в караулку и продержал там, пока не придут свидетели, готовые подтвердить правдивость этого письма, – произнес белокурый янычар, неторопливо сворачивая в трубочку послание. – Но на это понадобились бы часы, а то и вся ночь. А я вовсе не желаю тратить свой свободный вечер на живодера. – Яростно сверкнув глазами, Рашид протянул Козимо свиток.
– Значит, я могу идти? – осторожно поинтересовался Козимо и с облегчением вздохнул. Он был готов уже пришпорить лошадь, но Рашид снова схватился за поводья.
– Стоять! Ну что вы за человек? – прошипел он, дрожа от гнева. – Довели лошадь до полного изнеможения, в левом переднем копыте у нее шип застрял. Немедленно слезайте и ведите лошадь под уздцы, иначе я передумаю.
Козимо облизнул пересохшие губы. В какой-то момент ему даже показалось, что янычар сейчас ударит его. Он быстро спешился.
– Теперь можете идти. Пешком, – грозно объявил тот. – Только учтите: если вы еще раз попадетесь мне на глаза и ваш конь опять будет находиться в таком плачевном состоянии, я собственными руками брошу вас в самую глухую темницу, которая только сыщется в Иерусалиме. А уж причину продержать вас там не меньше трех дней я всегда найду. Поняли?
Козимо поспешно кивнул. Потом взял лошадь под уздцы и зашагал в город.
Когда он дошел до дома, на небе уже зажглись первые звезды. Козимо не отважился снова сесть в седло. Во-первых, боялся за ближайшим углом наткнуться на янычара, а во-вторых, молодой солдат был прав: лошадь была замучена до смерти, хромала и брела с трудом, свесив голову, будто ее вели на бойню. Козимо мучился угрызениями совести. Еще никогда в своей жизни он так плохо не обращался с животным.
Взявшись за колотушку, он громко постучал. Махмуд немедленно распахнул дверь.
– Приветствую вас, господин, мы вас уже поджидаем. Вы... – Его взгляд упал на лошадь, и он замолк, однако на его лице отчетливо читались негодование и упрек. Похоже, все мужчины-мусульмане, которых Козимо встречал в Иерусалиме, питали особую слабость к лошадям. Впрочем, сейчас его занимали гораздо более важные проблемы, нежели затаенный гнев его слуги.
– Моя кузина, синьорина Анна, еще тут?
– Да, господин, она и ваш сын Ансельмо поджидают вас в столовой.
У Козимо гора свалилась с плеч. Значит, он не опоздал.
– На, отведи его в конюшню. – Он передал Махмуду поводья. – Хорошенько вытри насухо, напои его и задай двойную порцию овса. Еще посмотри левое переднее копыто. Похоже, ему шип вонзился. – Он потрепал уставшее животное по холке. – Прости, мой верный друг, – тихонько проговорил он. – Я виноват перед тобой.
После этого он направился в столовую.
Анна внимательно оглядела столовую. Провела пальцами по темному, до блеска отполированному дереву серванта и украшенным искусной резьбой высоким спинкам стульев. Это была столовая состоятельного флорентийского купца. Создавалась полная иллюзия, что она оказалась не в Иерусалиме, а во Флоренции. И только медная посуда на столе, изящный высокий чайник с тонким носиком и ярко расписанные блюда и кувшины выбивались из общего стиля и явно были восточного происхождения.
– Разумеется, в доме есть и столовая, выдержанная в восточном духе – с подушками, низкими столами и коврами на полу, – пояснил Ансельмо, отвечая на вопрос Анны. Он жестом пригласил ее к столу и подвинул ей стул. – Но мы едим там лишь тогда, когда приходят гости из города. Когда мы одни, то всегда едим тут. Все-таки приятнее сидеть вертикально на стуле во время трапезы, чем на корточках на полу. К тому же это напоминает о родине. По его лицу скользнула щемящая душу улыбка.
– Тебе не нравится в Иерусалиме? – спросила Анна.
– Если честно... нет. Я ненавижу этот город. Если бы это зависело от меня, мы бы прямо сегодня вернулись домой. Но... – Он горестно вздохнул. – Пожалуйста, не говорите об этом Козимо.
– Разумеется, не скажу, – заверила его Анна. – А действительно, почему вы перебрались сюда? Ты мне, правда, уже рассказывал, что вы были вынуждены покинуть Флоренцию из-за начавшихся пересудов, но, если не ошибаюсь, это только часть правды. С таким же успехом вы могли найти пристанище в любом другом городе: в Риме, Венеции или Милане. Почему бы не в Вене, Кельне или Париже, если уж вы не хотели оставаться в Италии? Почему именно Иерусалим? Путь далекий, страна опасная.
Ансельмо смущенно откашлялся и повертел в руках золоченый кубок.
– Не знаю, право, могу ли я вам...
В этот момент дверь распахнулась, и вошел высокий и стройный мужчина в восточном одеянии. Его худое, выразительное лицо Анна не забудет до конца дней своих. Козимо ди Медичи!
– Отец! – воскликнул Ансельмо с видимым облегчением, вскочив со стула и бросившись ему навстречу. – Вы как раз вовремя, мы уже собирались ужинать. О Боже... – Он остановился как вкопанный и удивленно посмотрел на Козимо, плащ которого был весь в пыли, камзол и широкие панталоны изодраны в клочья. – Что с вами? Ваш конь протащил вас по шипам и колючкам?
– Ты недалек от истины, – бросил Козимо, коснулся руки Ансельмо и стремительно подошел к столу. Опершись о столешницу, он какое-то время молча, не мигая, рассматривал Анну, словно желая удостовериться, что это действительно она, а не какая-нибудь аферистка.
– Это в самом деле вы, – произнес он наконец и взял ее за руку. Как странно было слышать его голос. Голос, знакомый ей еще по Флоренции, голос, который она слышала два дня назад в Гамбурге. Козимо едва ли изменился за прошедшие десятилетия и столетия. Хотя теперь она знала о влиянии эликсира вечности на процесс старения, все равно не переставала удивляться чуду. – Синьорина Анна. Должен признаться, я с трудом поверил в это, прочитав письмо Ансельмо. Мы так давно не виделись с вами. Очень давно. – Он сел на один из свободных стульев и хлопнул в ладоши. – Принеси еще один прибор для меня, только быстро! – приказал он примчавшейся Эстер. – А теперь рассказывайте, синьорина. Как вы сюда попали, что привело вас к нам?
– Осмелюсь предположить, что вы догадываетесь, каким путем я сюда попала, – ответила Анна. – А причина моего появления... – Она пожала плечами. – Скажем, я хотела бы наконец увидеть своего сына, похищенного у меня во Флоренции. Мне сказали, что я смогу отыскать его здесь.
Эстер принесла тарелки, кубки, ножи и ложки для Козимо. Тот молча выждал, когда маленькая служанка выйдет из комнаты.
– Стефано да Сильва? Что вам успел рассказать Ансельмо?
Ансельмо сделал испуганное лицо.
– Ничего! Я ни слова...
– Он лишь сказал, что вам пришлось покинуть Флоренцию из-за пересудов по поводу вашей вечной молодости, которая начала бросаться в глаза, – быстро пояснила Анна. – И это все. Но думаю, я на правильном пути, если предположу, что это не единственная причина, заставившая вас выбрать именно Иерусалим в качестве прибежища.
Козимо кивнул:
– Вы правы. Мы приехали сюда, гонясь по пятам за Джакомо ди Пацци. А раз вы ищете своего сына, то наша с вами цель едина. Дело в том, что ваш сын Стефано да Сильва...
– Сделался правой рукой и ближайшим поверенным негодяя Джакомо ди Пацци, – нетерпеливо перебила его Анна. – Да, я тоже слышала об этом. И надеялась, что вы с Ансельмо поможете мне найти его.
Козимо удивленно вскинул брови:
– О! Прошу прощения за откровенность, но на такой оборот я никак не рассчитывал. Я исходил из того, что вы мне не доверяете, и полагал, что вы считаете меня виновным во всем, что произошло тогда во Флоренции, – в особенности в смерти Джулиано и Джованны ди Пацци.
Анна залилась краской и смущенно потупилась. Козимо был прав, она действительно подозревала его в убийстве Джованны ди Пацци и в организации заговора против семьи Медичи. Она также твердо верила и в то, что именно Козимо подослал к ней убийцу. Потом-то она поняла, что Джакомо из ревности отравил собственную сестру и был тайным организатором и зачинщиком всех других драматических событий. Но прозрела она чересчур поздно. Джакомо ди Пацци дал ей выпить средство, стимулирующее схватки, и сразу после родов исчез вместе с ее сыном.
– Честно подтверждаю, что долгое время считала вас истинным виновником, – твердо произнесла она и прямо посмотрела в глаза Козимо. – И прошу за это прощения. Но вы также должны признать, что не слишком старались разубедить меня.
Козимо мягко улыбнулся:
– Я принимаю ваши извинения, ибо вы правы. Но и вы, в свою очередь...
Дверь открылась, и в столовую, стеная и кряхтя, ввалилась повариха.
– Господин... – с трудом переводя дух, выдавила она. Лицо ее при этом было цвета спелого граната. Она притащила огромное блюдо с восхитительно благоухавшим жарким. – Простите. – Элизабет буквально обрушила блюдо на стол, так что задрожала вся посуда, и Анне в самый последний момент удалось ухватить свой кубок и удержать его от падения. – Простите, господин, но с этими евреями просто беда! Эстер, эта ленивая нахалка, напрочь отказывается принести вам жаркое, потому что это якобы свинина. И Махмуд не лучше. – Она продолжала хватать ртом воздух. – Но я вам так скажу, все это вранье. Просто эта парочка хорошо устроилась и не желает работать. Будь я на вашем месте, господин, я бы ни за что не потерпела их у себя в доме. Они ни на что не годны, эти...
– Ты и в самом деле не на моем месте, Элизабет, – строго перебил ее Козимо, и лицо поварихи побагровело еще больше. – А теперь хватит. Я тебя достаточно долго слушал. Ты можешь идти.
С высоко поднятой головой, переваливаясь с боку на бок, повариха вышла из комнаты.
– Простите за небольшую паузу, Анна. Элизабет иногда бывает довольно самонадеянной особой, и ее приходится ставить на место. Если бы это было в моих силах, я удалил бы из своего дома именно ее, а не тех двоих, но, увы... – Он примирительно развел руками. – Все дело в традициях мусульман и евреев. Свинина считается у них нечистой едой, и они отказываются не только есть ее, но даже прикасаться к ней. Нам понадобилась уйма времени, прежде чем мы смогли наконец через одного знакомого купца найти повариху-христианку.
– Неделями нам пришлось питаться исключительно бараниной. – Ансельмо даже содрогнулся от воспоминаний. – Можете себе представить? Ни тебе колбасы, ни жаркого, ни даже ветчины или на худой конец малюсенького кусочка сала. А Элизабет родом из-под Перуджи и знает толк в кулинарии, как и прежняя кухарка Козимо, которую нам пришлось оставить во Флоренции. Отчасти это помогает нам сносить ее капризы и заносчивость.
– Но все это лишь мелочи, с которыми нам иногда приходится воевать, – с улыбкой заметил Козимо. – А в остальном жизнь здесь весьма приятна.
– Да, при условии, что вам удастся никого не оскорбить, потому что вы нечаянно переступили какой-нибудь сомнительный закон, о существовании которого даже не подозревали.
Ансельмо скорчил такую угрюмую гримасу, что Анна и Козимо не смогли удержаться от смеха.
– Да, мы давно бы уже уехали отсюда, если бы нас не удерживала в этом городе наша миссия, – серьезно произнес Козимо. – И я имею в виду отнюдь не ведение конторских дел дома Медичи в Иерусалиме. С этим легко мог бы справиться любой секретарь. Я говорю о Джакомо ди Пацци. – Анна затаила дыхание. Разговор принимал интересный оборот. – Вы еще не забыли, что случилось тогда во Флоренции, прежде чем вы покинули город?
Анна медленно покачала головой:
– Я лишь помню, как Джакомо с младенцем на руках исчез в стене, донна Лючия как безумная носилась по комнате, а в это время кто-то выкрикивал мое имя и барабанил в дверь.
– Да, это был мой кузен Лоренцо. Он с несколькими слугами шел за вами по пятам до самого дворца Пацци, но когда ему наконец удалось взломать дверь, Джакомо уже и след простыл. Старуха, окончательно лишившаяся рассудка, при виде Лоренцо издала безумный вопль, рухнула на пол и умерла на месте. А вы потеряли сознание. Вас доставили в дом Джулиано, из которого вы вскоре бесследно исчезли. – Козимо взял в руки острый нож и вилку с тонкими зубцами, разрезал сочное жаркое и положил каждому по куску на тарелку. – Вас повсюду разыскивали и в конце концов пришли к выводу, что ваш рассудок не выдержал еще одного шока и настолько помутился, что вы просто убежали прочь и утопились в Арно. Никто этому не удивился. Больше не осталось ни одного свидетеля, который мог бы описать события во дворце Пацци и рассказать нам о потайной двери. И лишь спустя многие недели Ансельмо обнаружил ее, равно как и подземный ход, который вывел к брошенному лодочному домику на берегу Арно и через который Джакомо, очевидно, незамеченным покинул город. Разумеется, мы немедленно начали его преследовать, разослали гонцов во все концы, но прошли долгие годы, прежде чем мы получили известие о месте его пребывания. Вместе с ребенком он укрылся в одном монастыре, затерянном где-то далеко в горах, в почти безлюдной местности, где никто не знал его истинного происхождения. Мы немедленно отправились туда, но кто-то, должно быть, предупредил его, а может, это был он сам с помощью эликсира, во всяком случае, когда мы с Ансельмо прибыли в монастырь, Джакомо и его приемного сына там уже не было. Древние, полуглухие монахи понятия не имели, куда он исчез. И вновь прошли многие годы тщетных поисков Джакомо ди Пацци, пока наконец около года назад мы не услышали, что он направляется в Иерусалим. Вот поэтому-то мы здесь.
– Ну и... Вы видели его? Он здесь?
Козимо и Ансельмо быстро переглянулись.
– Мы предполагаем, – начал Ансельмо. – Но...
– К сожалению, это не так просто, как вы себе, быть может, представляете, синьорина Анна, – перебил слугу Козимо, бросив на него строгий взгляд. – За это время Джакомо был рукоположен в сан, Стефано, кстати, тоже. Оба теперь священники, и двери любого христианского дома для них открыты. Они могут укрыться повсюду. Нам неизвестно, принимает ли Стефано так же регулярно эликсир вечности, но я хорошо знаю Джакомо. Он подпал под роковые чары эликсира и, разумеется, не переставал пить его все эти годы. – Козимо отодвинул тарелку. – Это не только обеспечивает ему значительные преимущества перед нами, но и существенно влияет на его разум. Он сумасшедший, одержимый идеей управления мировой историей с помощью эликсира. Тем самым он стал еще опаснее, чем прежде, если таковое вообще возможно. И потом...
– Все это прекрасно, – нетерпеливо перебила его Анна. – Но где он сейчас?
– Мы... – Козимо смущенно откашлялся. – Если честно, мы этого не знаем. Да, вы не ослышались, синьорина Анна, мы не знаем, где сейчас находится Джакомо ди Пацци. Мы даже не можем с определенностью сказать, что он действительно сейчас в Иерусалиме.
Стражники Иерусалима
Запах шпика и свиного окорока, жарившихся на вертеле над огнем, наполнял весь дом. Он проникал даже на сеновал и щекотал ноздри маленького мальчика, примостившегося там на сене в обнимку с котенком и наблюдавшего за игрой других котят. Аппетитный аромат напомнил ему о том, что он голоден. От одной мысли о праздничном обеде, ожидавшем его по возвращении родителей со священником и с крестными из церкви, у него потекли слюнки. Вот во двор уже въехала повозка. Мальчик торопливо подполз к слуховому окну и выглянул наружу. Да, это были они. Кучер остановил экипаж, и его родители, священник и крестные вышли из него. Мать с маленькой сестренкой на руках прошла в дом.
– Иосиф! – услышал он ее звонкий голос у входной двери. – Где твой брат?
Голос старшего брата был едва различим, зато гневный отцовский бас гулко отозвался во всем доме, добравшись даже до самого отдаленного уголка, как и запах сала и жареной свинины.
– Разве мать не приказала тебе присматривать за Герно?
Раздался звук пощечины. Малыш подполз к краю сеновала и посмотрел вниз, в большую комнату со стойлами с обеих сторон и очагом с торца, которую использовали не только как кухню и столовую, но и как спальню для прислуги. Там, внизу, возле длинного стола, ради торжественного случая сервированного лучшей посудой и приборами, стояли отец, мать и его плачущий брат. Герно с радостью бы сейчас сполз опять тихонько вниз по приставной лестнице, но ничего не получалось. Его короткие ножки не дотягивались до первой перекладины, и где-то в извилинах своего трехлетнего мозга он начал понимать, почему родители запретили ему лазать на сеновал. Он тоже заревел.
– Иисус, Мария и Иосиф! – запричитала мать, в ужасе закрывая ладонью рот, в то время как священник начал быстро читать молитву. – Герно! Что ты делаешь наверху?
Вместо ответа малыш разрыдался пуще прежнего. Потом все произошло с немыслимой быстротой. Он услышал быстрые шаги на лестнице, на краю сеновала появилась голова отца. С закрытыми глазами он обвил ручками и ножками отца и поклялся про себя никогда больше не забираться на сеновал. И вот он уже внизу, сидит за богато накрытым столом и ест свиное жаркое и вкусный белый хлеб, так густо пропитанный жирным соусом, что ему оставалось только заглатывать лакомые кусочки. Все смеялись, кто-то из слуг запел веселую песню, а мать ласково погладила его по голове. Никто больше не сердился на мальчика, все было опять хорошо. Он был дома...
– Эй, Рашид!
Чей-то крик заставил Рашида внезапно встрепенуться. Он потерял равновесие, но успел сгруппироваться и не рухнуть на землю. Янычар быстро оглянулся, не заметил ли кто-нибудь его неловкости, но, к счастью, никого не было видно. В очаге тускло мерцал огонь, над ним висел чайник.
Рашид протер глаза и стер слюну с подбородка. Непостижимо, но он и в самом деле заснул. На вахте. Стоя, прислонившись к стене одной из христианских квартир, которую им еще предстояло обыскать этим вечером. Ему снились странные вещи. Пугающие вещи. Свиное жаркое, такое жирное, что его сок... У него невольно заурчало в животе, словно там сидел злобный пес. Запах горячего супа преследовал его даже во сне. Рашид встряхнул головой, чтобы окончательно сбросить навязчивые видения. Такого с ним еще никогда не случалось. Он ни разу не засыпал во время дежурства. Конечно, он продежурил целые сутки без отдыха и только собирался поесть, как был отдан приказ искать таинственного проповедника-подстрекателя. Конечно, он устал как собака и хотел есть. И тем не менее это никак не оправдывало то, что он позволил себе спать на посту. Да еще этот сон... Люди в странной одежде, говорящие на странном языке, который он понимал, хотя никогда не слыхал его раньше, жареная свинина, которую он ел. Самое ужасное, что он наслаждался этой едой. Кончик его языка еще и сейчас хранил этот вкус. Было ли это прегрешением? Потребление свинины мусульманину ведь строго запрещено. Интересно, а на сны запрет тоже распространялся?
– Рашид, ты спишь? Мне нужна твоя помощь.
Голос товарища доносился из соседнего помещения маленькой квартирки. Рашид быстро пригладил рукой волосы и снова надел на голову высокую шапку. Над головой он услышал тяжелые шаги товарищей, обыскивавших верхнюю квартиру. Они явились сюда, ибо им было приказано. И нечего ему спать или размышлять о странных сновидениях, пора наконец выполнять приказ.
Соседняя комната была обставлена так же скудно, как та, где Рашид побывал до того, и при этом была такой маленькой, что он чуть нос к носу не столкнулся со своим приятелем Юсуфом. В комнате хватало места лишь для трех низких лежаков, расставленных у стен. На каждой кровати вздыбливалась неаккуратная куча подушек и развороченных одеял, что не вязалось с чистым и прибранным видом жилища. В нише стояла простая керосиновая лампа, освещавшая комнату тусклым светом. В нос Рашиду ударил запах дешевого керосина. На полу вместо ковров или звериных шкур лежали соломенные циновки. Над одной из кроватей висел скромный, связанный из двух толстых палок крест. Да, здесь явно жили не слишком состоятельные люди. И почему только большинство христиан в Иерусалиме ютились в таких убогих жилищах? Может, дело было в их религии, запрещавшей христианам – так Рашид, во всяком случае, слышал – накопление богатств, так что даже самые бедные из них легко отдавали последнюю рубашку и делились последним куском хлеба?
– Нашел что-нибудь, Юсуф? – спросил он, продолжая осматривать нищенскую каморку. В ногах одной из кроватей на корточках сидела девочка. Малышке было лет десять; спрятав лицо меж коленок, она раскачивалась взад и вперед, как пойманный, запуганный зверек. Рашид вдруг почувствовал себя виноватым и быстро отвернулся.
– Пока нет, – ответил Юсуф, завязывая пояс своих шаровар. Лицо его раскраснелось, он тяжело дышал, словно после быстрого бега. – Лучше все-таки сам посмотри. Я и эту-то за волосы из-под кровати вытащил.
Он показал на ворох на другой кровати, и только теперь Рашид разглядел, что под одеялами лежит еще одна девочка, постарше – лет четырнадцати или пятнадцати. Она почти не двигалась и только тихонько жалобно скулила. Рашид сразу понял, что произошло, пока он спал. Он почувствовал, как ярость захлестнула его горячей волной.
– Что...
Но Юсуф быстро закрыл ему ладонью рот:
– Потом. Сначала надо обыскать все уголки.
Рашид в бешенстве отбросил его руку. Он весь дрожал от злости. Схватив Юсуфа за руку, он потащил его назад в первую комнату и с силой швырнул к стене:
– Клянусь Аллахом, Юсуф, какой демон в тебя вселился? Ты понимаешь, что ты натворил?
Юсуф ухмыльнулся, однако его ухмылка была далеко не такой самоуверенной, как ему, наверное, хотелось.
– Что ты так разволновался, Рашид? Иначе ее не заставишь говорить.
– Бред! Таким способом ты ничего не узнал, абсолютно ничего! Вместо этого ты... – Он оборвал себя на полуслове, стиснул зубы и бессильно затряс головой. В глазах помутилось от гнева, от омерзения и брезгливости. Но его ярость была обращена не только против Юсуфа, но и против себя самого. Ах, если бы он только не заснул! – Как ты мог это сделать, Юсуф? Мы же давали обет безбрачия!
– Это совсем другое. Они обе вызывают подозрение и вполне могут что-то знать об этом проповеднике. Поэтому...
– Это же дети! – прошипел Рашид и размахнулся для удара. В самую последнюю секунду он изменил его направление, и вместо челюсти Юсуфа его кулак с яростным вскриком обрушился на стену. Костяшки пальцев оставили на чистой выбеленной стене кровавые следы, но он этого не заметил.
– Рашид! – Ухмылка окончательно исчезла с лица Юсуфа. Парень дрожал всем телом, пот выступил у него на лице. Широко раскрытыми глазами он уставился на приятеля. – Надеюсь, ты ничего не расскажешь мастеру суповой миски? Ведь правда, Рашид, то, что здесь произошло, останется между нами?
Рашид ответил не сразу. Его все еще одолевало желание встряхнуть как следует мерзавца, отдубасить его, окунуть головой в бочку с водой до самого дна. Несомненно, он заслужил, чтобы его бросили на несколько дней в самую темную дыру поразмыслить о своем злодеянии. Но имеет ли именно он право судить Юсуфа? Если бы он не заснул, Юсуфу не представилась бы возможность обидеть девочку. Рашид глубоко вздохнул. Гнев его понемногу утихал, и одновременно усиливалась боль в руке. Он недоуменно разглядывал окровавленные костяшки. Нет, у него не было права карать Юсуфа. Один Аллах есть высший судия. Он и вынесет приговор. Им обоим.
– Ладно, Юсуф, я тебя не выдам. Но промолчу я не только из дружбы, а потому что и на мне лежит большая часть вины. Я должен был остановить тебя.
Явно успокоившись, Юсуф вздохнул:
– Я знал это. Знал, что могу положиться на тебя, Рашид. – Он вытер пот со лба. – Ну что, осмотрим жилище еще раз?
– Нет! – злобно буркнул Рашид. Ярость с новой силой вспыхнула в нем, и он вытолкал приятеля через дверь в сени, ведущие на улицу. – Ты больше не войдешь туда. Я сам справлюсь.
«Я-то ничего не скажу, но молись Аллаху, чтобы и девчонки держали язык за зубами», – пронеслось в голове у Рашида, наблюдавшего, как Юсуф, спотыкаясь, торопливо шел по проходу. Он вернулся в спальню. Девочки лежали все в тех же позах, в которых они их оставили. Он немного понаблюдал за ними. Как хотелось бы ему утешить их, что-то сделать, чтобы облегчить их позор и боль, но он не мог. Да и что бы он им сказал? Что ему их жалко? Что с ними ничего бы не случилось, если бы он не заснул в соседней комнате? Лучше всего было, конечно, быстро обыскать каморку и как можно скорее унести отсюда ноги, прежде чем вернутся родители девочек. Будь он их отцом и доведись ему застать в квартире одного из янычар, он бы точно убил бы насильников. Рашид отвел взгляд от девочек. Не решался смотреть на них он и потом, когда шарил саблей под кроватями, отодвигал циновки и простукивал стены. Но уши свои он не мог заткнуть и не мог не слышать их тихий плач и стон, не сомневаясь, что эти жалобные звуки будут преследовать его даже во сне. Как бы он хотел, чтобы ничего этого не случилось! Если бы он только не заснул...
Он вышел в коридор и закрыл за собой дверь. Именно в эту же минуту по узкой лестнице спустились два его товарища. Это были Хасан и Джамал, братья-близнецы, настолько похожие друг на друга, что отличить их было невозможно.
– Нашли что-нибудь? – спросил он.
Те покачали головами.
– Ничего, – ответил тот, кого Рашид считал Хасаном. – Кроме пары крестов и кастрюли с приготовленной свининой. А вы?
– Тоже ничего. Абсолютно ничего.
– Где Юсуф? – поинтересовался Джамал.
– Уже пошел на улицу, – уклончиво ответил Рашид. Эти двое хотя и были его друзьями, но им вовсе не обязательно знать, что он повздорил с Юсуфом. Тем более знать причину. – Жилище оказалось слишком тесным для нас двоих.
– А что это у тебя с рукой? – прицепился Хасан.
– Это я до крови сбил себе костяшки об стену, пока искал под кроватью следы проповедника, – невозмутимо пояснил он, вынул тряпку, которой обычно протирал клинок сабли, и обернул ею кровоточащую руку. – Вот и все.
Джамал и Хасан дружно вскинули брови.
– А нам показалось, будто мы слышали чью-то перепалку. Было похоже, что у вас возникли трудности, – недоверчиво произнес Джамал. – Вроде как кто-то из христиан оказал сопротивление. Или что-то в этом роде.
– Вам послышалось, – жестко ответил Рашид.
– Конечно, вполне может быть, – быстро согласился Хасан, и братья обменялись выразительными взглядами. – Но...
Рашид до боли стиснул зубы:
– Послушайте, почему бы вам не засунуть свои кривые носы в свои собственные дела и не оставить меня в покое, а?
– Ладно-ладно, друг, – миролюбиво произнес Джамал. – Ты прав, нас это не касается, и мы ничего не хотим знать.
– Тогда закройте свои глотки.
Они молча прошли через сени и вышли на улицу, где их в нетерпении поджидал Юсуф.
– Ну наконец-то! – радостно воскликнул он. Было уже поздно, и узкий переулок выглядел довольно зловеще. Здесь жили исключительно христиане. В большинстве своем они были вполне миролюбивы, но среди молодых встречались и буйные головы, не слишком дружелюбно настроенные по отношению к солдатам-мусульманам. Так что место и время были не самые удачные, чтобы стоять тут в одиночку, да еще янычару. – Нашел что-нибудь, Рашид?
– Нет.
– А вы?..
– Они тоже ничего не обнаружили, – прервал его на полуслове Рашид. Его гнев все еще не полностью испарился, и единственным его желанием было поскорее убраться отсюда и забыть все – если это ему когда-нибудь вообще удастся.
– Эй, Рашид, а куда это ты собрался? – удивленно крикнул ему вдогонку Юсуф.
– Пойду к мастеру поварешки и доложу ему, – бросил, не останавливаясь, Рашид через плечо. Быстрыми шагами он стремительно уходил вперед. И чем проворнее он шел, тем больше становилось расстояние между ним и двумя запуганными девочками, разоренным домом, его странным сном и мыслями о сале и жареной свинине с хрустящей корочкой. Он словно надеялся, что стоит ему припустить, как мучившие его совесть воспоминания не смогут угнаться за ним и отстанут. – Кроме того, я ужасно хочу есть. Пора наконец хоть что-нибудь проглотить.
Юсуф смиренно развел руками и вздохнул.
– Не вешай голову, дружище, – улыбнулся Хасан. – Ты же его знаешь. Мухи на стене достаточно, чтобы в нем закипела кровь.
Трое солдат дружно расхохотались.
– Однако Рашид прав, – вставил Джамал, – самое время вернуться в казарму, поговорить с мастером поварешки и поесть. Я такой голодный, что запросто съем целого барана. Пошли, если поторопимся, еще догоним его.
Стояла глубокая ночь. В доме купца Козимо ди Медичи все было спокойно. Спали господа, спали слуги, даже лошади спокойно стояли в своих стойлах, тихо пофыркивая и поворачивая головы к Элизабет, которая, закутавшись в темную накидку до щиколоток, кралась мимо них. Конечно, она предпочла бы выйти из дома через главную дверь, чем вот так пробираться через конюшню. Не в пример узкому переулку, куда можно было попасть из конюшни, улица, на которую выходил фасад дома, была освещена. Но там, прямо у парадной двери, спал Махмуд. Он хотя и был полный дурак, способный поверить в любую чушь, которую она наплетет ему, будить его ей ни за что не хотелось. Никто не должен был знать о ее ночной вылазке. Ни единая душа.
Элизабет отодвинула засов и осторожно выглянула наружу. Высоко над ее головой, в узком просвете между мрачными стенами домов, угрожающе возвышавшимися вокруг нее, светили звезды. Бесчисленные огоньки, словно маленькие свечки надежды посреди черноты. Но сам переулок был погружен в кромешную тьму. Не было видно ни зги. Элизабет прислушалась. Ночью вряд ли кто-нибудь забредет сюда. Иногда мимо ночным патрулем проходили солдаты, но тут же вновь растворялись в темноте, будто тоже боялись ее, как и она их. Сейчас все было тихо.
Элизабет вышла в переулок и тщательно закрыла за собой дверь. Теперь погас последний слабый лучик света, и она оказалась одна в кромешной тьме и невольно содрогнулась своим рыхлым телом. Прошлый раз, когда она шла этой дорогой, светила луна, ее серебристый свет четко и ясно указывал ей путь. А сегодня было новолуние, и в переулке была такая темнотища, что даже вытяни руку перед собой – и то не увидишь. Стук сердца барабанной дробью отдавался в ушах, и на какой-то момент страх овладел ею. Она до смерти испугалась этого мрака, словно заманивавшего ее прямо в ад. Надо было догадаться прихватить лампу! Элизабет почувствовала сильное желание немедленно вернуться под домашний кров. Может, действительно взять лампу или факел? А вдруг она разбудит Махмуда или Эстер?
В этот момент в ушах ее раздался голос. Голос отца Джакомо. И это были слова, которые он произнес в конце их последнего собрания несколько дней назад, слова, исполненные глубокой веры, придававшие ей сейчас силы. «Будьте сильными, полагайтесь на Господа. Путь ваш может пролегать сквозь глубокую тьму и страшные опасности, но не забывайте, братья и сестры, этот путь приведет вас к свету». Да, отец Джакомо был прав. Она должна пересечь темноту, чтобы выйти к свету. Она должна быть сильной. И она будет сильной. С Божьей помощью.
Элизабет затянула накидку под подбородком и свернула налево. Медленно, шаг за шагом пробиралась она ощупью вдоль стены дома, пока наконец не дошла до большой улицы, освещенной факелами через равные промежутки. Здесь она пойдет быстрее, но нужно соблюдать особую осторожность. Ведь не только ей здесь лучше видно, солдатам – тоже.
Насколько позволяла ее тучность, стараясь не шуметь и не задыхаться, Элизабет почти бегом преодолела улицу и свернула в боковой проулок. Но что это? Повариха остановилась и прислушалась. Где-то впереди послышался тяжелый топот сапог, грубые голоса и звон сабель. Шум доносился из соседнего переулка и приближался прямо к ней. Элизабет торопливо огляделась в поисках укрытия. Шагах в десяти от нее, между двумя соседними домами, зиял узкий проход. Скорее всего, через него можно было попасть на задний двор, а можно было и упереться в стену. Но это уже не имело значения, так или иначе, туда не проникал свет уличных факелов, и она сможет укрыться в тени. Элизабет припустилась что было духу, уже краем глаза увидев первого солдата, появившегося из-за угла. И тут вдруг что-то зазвенело, упало на булыжную мостовую.
«Мой крест!» – с ужасом поняла она и с максимальным проворством, которое допускали ее объемы, наклонилась за сверкавшим и переливавшимся в отблеске факельного огня предметом. Крест был красиво отделан ограненными аметистами, его много лет назад завещала ей племянница епископа Перуджи в награду за ее кулинарное искусство и верную службу. Этот крест был слишком дорог ей, чтобы оставить его валяться на улице, даже если это стоило бы ей жизни.
Схватив крест, она прижала его к объемистой груди и побежала дальше. Солдат повернул голову в ее сторону в тот самый момент, когда она поравнялась со спасительным проходом. Она успела разглядеть высокую шапку янычара и сверкнувшую на боку саблю. Задыхаясь от быстрого бега и обуревавшего ее ужаса, она юркнула в темную нишу и принялась истово молиться Богу, чтобы турок не заметил ее. И еще она молилась, чтобы в темноте ее не подкарауливали новые кошмары – вроде воров, убийц или – что еще страшнее – крыс.
– Стойте, ребята! – услышала она на небольшом удалении голос янычара. – Вы тоже видели это?
– Что именно?
– Чью-то тень. Там впереди. Мне показалось, кто-то прошмыгнул через улицу, чтобы не попасться нам на глаза.
Элизабет поперхнулась и зажала рукой рот. Значит, он все-таки заметил ее.
– Ты уверен, Рашид? Я ничего не видел. А ты, Джамал?
Молчание. Элизабет отдала бы целую связку умбрийских колбас, которые она приготовила к завтрашнему господскому обеду, лишь бы узнать, что сейчас делали солдаты. Обыскивали входы в дома? Подбирались ближе, поскольку успели заметить, где она спряталась?
– Должно быть, тебе померещилось, Рашид, – произнес наконец другой голос.
– Может, зверь какой? – предположил еще один голос. Таким образом, их было не меньше четырех, сосчитала Элизабет. Четверо солдат! Если они ее обнаружат, она пропала! – Может, это кошка за мышами охотится. Или бродячая собака. Пошли дальше.
Шаги приближались. Кажется, проходят мимо. Элизабет увидела, как мужчины минуют ее прибежище.
Один, два, три. В ее груди затеплилась надежда. Но тут четвертый янычар замедлил шаги и остановился прямо перед узким проходом. Его стройная фигура четко выделялась на фоне освещенной улицы. Элизабет втянула свое мощное тело еще глубже в темноту, пока не уперлась в стену. Тупик! Она уже не отваживалась дышать. Видел ли он ее, слышал ли?
– Эй, Рашид, ну что там?
– Не знаю, – отозвался янычар, втянув носом воздух, словно ищейка, взявшая след. – Тут что-то есть. Запах какой-то странный. Каких-то необычных приправ и... да, точно, колбасы.
Его голос в тишине звучал так громко меж тесно сгрудившихся стен, как будто парень был совсем рядом. От страха у Элизабет замерло сердце. А что, если он подойдет еще ближе? Если войдет в нишу? Здесь он неминуемо найдет ее. Бежать ей некуда, выхода нет. Что он с ней сделает? Она крепко зажмурилась и стала про себя страстно молиться Господу, моля Его спасти и сохранить ее. Другие тоже подошли поближе и стали принюхиваться, будто свора охотничьих собак.
– Послушай, Рашид, и чем ты только думаешь? – со смехом воскликнул один из янычар. – Еще бы здесь не пахло колбасой! Ведь тут по соседству живет Ибн-аль-Саид, мясник. У него лучшая в городе колбаса. По-моему, ты переутомился и тебе пора спать. Вот уже и призраки мерещатся. Ну пойдем наконец, хватит!
Элизабет рискнула приоткрыть глаза. Четвертый янычар все еще стоял у прохода, словно никак не мог избавиться от сомнений.
– Пожалуй, вы правы, – произнес он в конце концов. Потом наклонился и поднял что-то с земли. – Наверное, я обознался. Должно быть, это была кошка.
Шаги солдат удалились, наконец все стихло. Однако Элизабет еще долго выжидала, прежде чем решилась выбраться из своего укрытия. Она медленно и бесшумно вышла на улицу. Осторожно огляделась. Нигде никого не было видно – ни кошки, ни человека, ни янычара. Никого. Как близко она была от разоблачения! И все только потому, что готовила в этот день колбасу! По вкусу хозяина – с чесноком, розмарином и тимьяном, как делали их у нее на родине. Вот уж никак не могла она предположить, что запах настолько въестся в ее одежду, что выдаст ее! И все же она была спасена.
От облегчения у нее обмякли колени, и ей пришлось прислониться к стене, чтобы не рухнуть посреди улицы. Она поднесла крест к губам, чтобы поцеловать его в знак благодарности, и тут вдруг увидела, что прямо в середине недостает одного камня. Она потеряла один из самых красивых аметистов! Должно быть, он выскочил при ударе о булыжную мостовую. Элизабет со стоном опустилась на колени и принялась шарить повсюду, но камня нигде не было. Может, именно тот аметист и поднял янычар? Она еще постояла в нерешительности, скорбя по поводу утраты драгоценного камня. Но потом все же заспешила дальше, ведь она и так потеряла массу времени. Если не поторопиться, она не доберется вовремя до старой каменоломни царя Соломона, и собрание начнется без нее.
Тяжело дыша, Элизабет наконец добежала до скрытого прямо в городской стене лаза, который вел в каменоломню. Никто теперь уже не знал, действительно ли сам царь Соломон приказал отрыть здесь каменный карьер. Но согласно сохранившимся преданиям, здесь добывали камни для строительства храма. Старые каменоломни состояли из сотен, а то и тысяч штолен и пещер, которые переплелись в непроходимый лабиринт, далеко простиравшийся под городом и даже выходящий за городские стены. И хотя каменоломни вполне могли сгодиться как укрытие или жилище, они были совершенно заброшены. Лишь несколько пещер использовались торговцами маслом и вином в качестве складских помещений, но многие штольни за долгие годы обрушились. Тот, кто не ориентировался в этом подземном царстве, был обречен. Непосвященный мог с легкостью заблудиться в лабиринте и уже никогда не выбраться из него или же провалиться в одну из бесчисленных ям, которые вдруг неожиданно разевали под ногами свой алчущий зев, подобно гигантским змиям, только того и ждавшим, чтобы проглотить непрошеных гостей. Некоторые из этих ям были прикрыты незакрепленными досками, по большей части старыми и прогнившими, лишь обманчиво заставлявшими новичков чувствовать себя в полной безопасности. В действительности же то были смертельные ловушки.
Постанывая, Элизабет подняла деревянную, хорошо замаскированную соломенной рогожей крышку люка. Перед ней открылась черная пропасть. В темноте она с трудом различила две перекладины лестницы. Душа поварихи окончательно ушла в пятки, когда дрожащими руками она закрыла за собой крышку и в кромешной тьме начала спускаться вниз по лестнице. Оказавшись внизу, она попыталась нащупать под кучей словно случайно набросанных досок один из факелов, которые братья и сестры всегда прятали там. Уже несколько месяцев ходила Элизабет на собрания отца Джакомо, но раньше у входа в штольню ей всегда попадался кто-то из единомышленников, и они вместе шли в пещеру на тайное собрание. На сей раз она припозднилась. Никого не было видно, и у нее кровь стыла в жилах при одной мысли о том, что ей придется одной проделать извилистый путь до пещеры через запутанные переходы из одной каменоломни в другую. А вдруг она заблудится? Стоит ей проглядеть один из тайных знаков, оставленных братом Стефано, и пойти по неправильной дороге, она тут же собьется с пути.
«Молитесь и надейтесь, и Господь всегда придет вам на помощь». Это были слова отца Джакомо. Элизабет начала тихонько нашептывать молитву. Звук ее голоса, отброшенный от шершавых стен каменоломни, отозвался зловещим эхом, словно предвещающий беду дух насмехался над ней. Элизабет чуть не заплакала и продолжила молитву про себя. Наконец она нашарила факел и не с первого раза зажгла его. Руки ее дрожали от волнения. К страху перед лабиринтом добавилось возбуждение от скорой встречи с отцом Джакомо. Она замирала, предвкушая, что опять услышит его голос и будет стоять перед ним. Этот человек был посланником Господа, святым – в этом Элизабет была твердо уверена. Слово Спасителя воодушевляло его. Его голос, его глаза, его жесты... Каждой своей жилкой он служил Христу. Слова его были могущественны и звучали пророчески, будто он собственной персоной стоял когда-то перед Иисусом, и Он возложил на него миссию. Она ни за что не хотела пропустить его проповедь, ни при каких обстоятельствах.
Элизабет покрепче сжала факел и зашагала вперед, переходя от одного указателя к другому, которые повсюду оставил брат Стефано, доверенное лицо и постоянный спутник отца Джакомо. Тот, кто находил эти знаки и умел их правильно толковать, с легкостью отыскивал дорогу к месту тайных собраний. Если же человек не был посвящен, он не придал бы никакого значения восковому пятну на камне, нарисованной на песке рыбе, голова которой показывала правильное направление, палке в форме креста. Некоторые из знаков были как бы случайно обронены или оставлены играющими детьми. Даже Элизабет находила их только потому, что знала об их существовании. Всего знаков было четырнадцать. Каждый из них символизировал веху на тернистом пути Господа, и Элизабет останавливалась у каждого, чтобы помолиться. И вот наконец она добралась до последнего узкого и извилистого прохода, который вел к пещере.
Уже издалека донеслось до нее многоголосое бормотание. Похоже, собрание еще не началось, поскольку хор голосов был нестройным. Она погасила свой факел и пошла на шум голосов. И вот наконец увидела падающий в проход свет из пещеры: она была у цели.
У ее ног простиралась пещера, просторная и красивая, как одна из тех церквей, в которые она ходила на своей родине. Со сводчатого потолка и со стен свисали сталактиты, образуя боковые приделы, алтарь, колонны и ниши, в которых горели свечи. Некоторые даже напоминали фигуры святых. Это было настоящее чудо. И не только Элизабет была убеждена, что сам Господь сотворил здесь место для благоговейных молебнов. Полдюжины факелов были воткнуты в гнезда на стенах, равномерно рассредоточенные по всей пещере. На обломках скал, выглядевших как каменные скамьи, сидели мужчины и женщины. Некоторые привели с собой даже детей, чтобы получить благословение от отца Джакомо. Людей было еще больше, чем в прошлый раз. Намного больше. Сердце Элизабет затрепетало от радости. Каждый раз все больше и больше братьев и сестер приходило на собрания. Послание отца Джакомо распространялось в Иерусалиме, как когда-то Евангелие. Ее охватил благоговейный трепет. Она поспешно сошла вниз по каменным ступенькам, возникшим, быть может, сотни лет назад по воле Господа. Прошла мимо братьев и сестер, здороваясь с теми, кого знала, и кивая тем, кого видела этой ночью в первый раз. Наконец она отыскала Ханну, свою подругу.
Ханна была поварихой в доме одного купца из Кордовы. В этом доме отец Джакомо и брат Стефано нашли прибежище сразу после своего прибытия в Иерусалим. Она была одной из первых, кто наслаждался его словом. И именно она несколько месяцев назад впервые привела с собой на тайное собрание Элизабет.
– Элизабет! Мир тебе! – обрадовалась Ханна, обе женщины обнялись и расцеловались. – Как ты поздно сегодня. Я уж боялась, что с тобой что-то случилось.
– Я и впрямь была на волосок от этого, – ответила Элизабет, с кряхтением садясь рядом с подругой на широкий камень. – Хозяин не пускал?
Элизабет покачала головой.
– Нет, янычары. Чуть не поймали, но Господь меня уберег, – сказала она, воздев руки. – А потом долго сидела в укрытии и не смела высунуться. Боялась, что опоздаю.
– Нет, как раз успела. Отец Джакомо тоже еще не пришел. Мы... О, вот как раз и он!
Ханна показала на переднюю часть пещеры. По рядам собравшихся пробежал шепот, и тут же все разговоры смолкли. Из узкой щели в скале вышел отец Джакомо, облаченный в долгополое коричневое одеяние из простого грубого сукна, перепоясанное веревкой из телячьей кожи, и в сандалиях на босую ногу. Голова его была непокрыта, череп гладко выбрит, оставлен лишь венчик из каштановых волос, будто нимб, золотисто поблескивавший в свете факелов. Лицо было аскетичное – худое, преисполненное мудрости и смирения. Глаза, однако, полыхали огнем. Человек, стоявший перед ними с опущенной головой, такой скромный и в то же время такой возвышенный, был святым. Элизабет не встречала более красивого лица – разве только у Ансельмо, сына ее господина Козимо ди Медичи. Но Ансельмо был молодым человеком, подобно своим сверстникам, предававшимся светским утехам и радостям, он был греховное, порочное дитя. Может, и его душу еще можно спасти?
Все собравшиеся почти одновременно встали. Стало так тихо, что можно было бы услышать, как падает перо.
Медленно и степенно отец Джакомо подошел к краю плато, которое образовывало алтарь, так что каждый в пещере мог лицезреть его. Все взгляды были обращены к нему, а он свысока взирал на свою паству. Взор его доставал до каждого в отдельности, и лицо его озарилось сиянием, отчего у Элизабет зашлось сердце. Словно небо позволило присутствовавшим здесь на миг приобщиться к великолепию и величию рая.
– Братья и сестры во Христе, – начал отец Джакомо своим несравнимым голосом, от которого у Элизабет на глаза всякий раз наворачивались слезы умиления. – Меня переполняет радость, что и сегодня я могу приветствовать вас именем Господа. И я испытываю к вам глубокую благодарность за то, что нас опять стало больше. Но все же нас пока еще не очень много, ведь мы по-прежнему вынуждены скрываться от чужих глаз и ушей. И тем не менее благая весть людям разлетается по городу. Поведаю вам, братья и сестры, что наступит день – скоро наступит, – когда нам не придется больше таиться в каменоломнях мудрого царя Соломона. Придет день, когда нас будет столько же, сколько звезд на небе. Мы выйдем из этой пещеры и пойдем на улицы и площади города, и каждый, это говорю вам я, братья и сестры, каждый услышит наш голос. Он будет подобен раскатам грома, трубам, заставившим рухнуть иерихонские стены. Наша весть потрясет людские сердца, и правоверные отделятся от неверных, как овцы от волков. Мы разрушим храм и построим его заново, и вот тогда, это говорю вам я, братья и сестры, этот город станет по-настоящему Священным. И тогда они наконец будут изгнаны, святотатствующие осквернители, и ничье другое имя, кроме имени Господа нашего Иисуса Христа, не будет почитаемо в стенах этого города. А пример святого города Иерусалима воссияет над всей землей, и возникнет Царство Божие на земле!
– Аминь!
– Аллилуйя!
– Аминь!
– Аллилуйя!
– Благословен Бог Всевышний!
Восторженные крики не стихали. Но тут вперед вышел брат Стефано и воздел вверх руки.
– Успокойтесь, братья и сестры, тише! – крикнул он. – Давайте послушаем, что еще скажет нам отец Джакомо.
В пещере мгновенно воцарилась тишина.
– Братья! Сестры! День нашей победы уже не за горами, но он еще не наступил. Напротив, нас ожидают тяжкие испытания. – Отец Джакомо переводил суровый взгляд с одного лица на другого, словно желая призвать каждого верующего к терпению и осмотрительности. – Наше место встреч пока еще остается тайным, но наше сообщество – уже нет. Наместник Сулеймана уже наслышан о нас. Он называет нас подстрекателями и видит в нас опасность для себя и для господства империи султана. Поэтому он натравил на нас своих легавых псов – янычар. Сегодня они обыскивали жилища наших братьев и сестер по вере, живущих неподалеку от храма, где хранится святой Гроб Господа нашего Иисуса Христа. Они надеялись найти следы, которые приведут их к нам. Но наши братья и сестры были мужественными, и ни один из них не промолвил ни слова, не свернул с пути истинного. Но теперь, когда янычары напали на наш след, они не успокоятся, пока не найдут нас. При этом для них любые средства хороши. Они приставят к нам шпионов. Наши господа и слуги, наши соседи, даже наши единоутробные братья и сестры, мужья и жены, матери и отцы могут выдать нас богохульникам, врагам Господа нашего!
По рядам прокатилась волна недоумения, собравшиеся испуганно переглянулись.
– Но не отчаивайтесь, братья и сестры, ибо этот путь тоже уготован нам. Он часть того креста, который мы должны взвалить на свои плечи, дабы следовать слову Господа и приготовить путь Ему. Ибо Он сам сказал: «Не мир пришел Я принести, но меч». Нам предстоит последовать примеру святых мучеников, вынести предательство, заточение в темнице, пытки, может быть, даже смерть, чтобы служить нашему Господу. Ибо Царство Божие уже близко. Имена осквернителей веры будут стерты со скрижалей. И каждый, кто страдает за Него, будет сидеть по правую руку Его, когда Он придет!
– Аминь!
– Братья и сестры! – Отец Джакомо сделал шаг вперед, подошел к краю плато и распростер руки. Он вглядывался в лица присутствующих, словно желая обнять каждого. – Несите дальше нашу весть. Но будьте бдительны. Остерегайтесь янычар, всюду рыщущих по нашему следу. И держите свои сердца закрытыми от отравленных, смертоносных речей богохульников. И тогда послужите Господу, как Он того ожидает от нас. А теперь давайте вместе помолимся и примем святое причастие.
Все собравшиеся преклонили колена. У Элизабет по щекам струились слезы. Да, она хочет служить Господу, всем сердцем хочет. Она передаст дальше послание отца Джакомо. И она уже даже знает – кому именно...




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Стражники Иерусалима - Вульф Франциска

Разделы:
ПрологИерусалим, 1530IiiIvVViViiViііIxX

Ваши комментарии
к роману Стражники Иерусалима - Вульф Франциска


Комментарии к роману "Стражники Иерусалима - Вульф Франциска" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100