Читать онлайн Свитки Магдалины, автора - Вуд Барбара, Раздел - 10 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Свитки Магдалины - Вуд Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Свитки Магдалины - Вуд Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Свитки Магдалины - Вуд Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Вуд Барбара

Свитки Магдалины

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

10

Мое горе не выразить словами. Встречалось ли раньше подобное мне жалкое существо, которого стыдились люди. Я повернулся спиной к Торе в миг опьянения и осквернил ее законы. И я заслужил того, чтобы Бог отвернулся от меня. Я бродил по улицам, словно оцепеневший, прижимая к себе небольшой узел со своими скудными пожитками. Я был потрясен и не знал, куда идти. Я не мог еще больше опозорить свою семью, вернувшись в Магдалу, ибо знал, что отец не пустит меня на порог. Я не осмеливался пойти к сестре и навлечь позор на ее домочадцев. У меня не было денег, чтобы остановиться в постоялом дворе или выехать за пределы Иудеи. У меня не было ни навыков, ни ремесла, которые помогли бы заработать на собственное пропитание. Я больше не мог смотреть в лицо милой Ревеке. Хуже всего, что меня оставил Бог. Из-за мимолетной слабости я потерял все, к чему стремился, навлек позор на себя и свою семью, потерял любимую женщину, Бог оставил меня. Найдется ли более жалкое и презренное существо, чем я?
У меня был лишь один выбор из двух возможностей: остаться в городе и просить милостыню или отправиться в сельскую местность в надежде заработать немного хлеба, трудясь на полях. Ни одна из этих возможностей не вселяла радости, и я горестно подумал, что мне лучше было не появиться на этот свет.
Я бродил целый день до самого заката, оказываясь на незнакомых улицах и в кварталах. Когда после захода солнца совсем выбился из сил от хождений, я случайно остановился отдохнуть у колодца, где женщины последний раз в этот день забирали воду. Увидев их, я вспомнил дни, кода наполнял баки Елеазара и в то же время успевал таскать воду в дом вдовы. Шекели, которыми она оплатила мой труд, я так глупо отдал Салмонидесу предыдущим вечером. Эти воспоминания причинили мне нестерпимую боль.
Я сел на край колодца, посмотрел вниз и увидел в темневшей внизу воде выход из своего трудного положения. Умереть ведь так просто, так легко. Поскольку больше не было смысла продолжать жизнь, я найду выход в смерти. Оставалось всего лишь упасть в колодец…
Однако от дальнейшего шага меня остановил голос женщины, оказавшейся рядом. Она уже вытащила воду из колодца и собралась уходить, но задержалась и наблюдала за мной. Она сказала: «Добрый вечер, брат, тебе нездоровится? У тебя усталый вид».
Сначала я оглянулся, чтобы выяснить, с кем она разговаривает и, никого не увидев, с недоумением уставился на нее. Это была пожилая женщина, наверно, старше моей матери, однако очень красивая и хорошо одетая.
Она приблизилась ко мне. «Тебе нездоровится?» – еще раз спросила она.
Я сообразил, что у меня нет причин удивляться тому, что она говорит со мной, ведь откуда же ей знать о моем позоре?
«Мне нездоровится, – ответил я. – И я очень устал».
«Наверно, ты еще и проголодался?» – В ее голосе звучала доброта.
И я сказал ей: «Прежде чем жалеть меня, госпожа, будет справедливо, если я открою тебе, что я опозорен и отвержен собственной семьей. Ни один мужчина не назовет меня другом, ни одна женщина не назовет меня братом».
Но она ответила: «Меня не интересует, что ты сделал, меня волнует лишь то, что ты устал и голоден. В моем доме предостаточно еды и найдется свободная циновка, на которой ты сможешь выспаться. Прошу тебя следовать за мной».
Я возразил второй раз: «Я заклеймен позором, госпожа. Ты введешь в свой дом проклятого человека».
Но она ответила: «Не мне, а Богу судить тебя».
И я возразил третий раз: «Ты привела бы змею в свой дом».
Она улыбнулась и ответила: «Даже змея не охотится на себе подобных».
Я слишком устал, чтобы продолжать спор и, соблазненный предложением еды, последовал за женщиной в ее дом. Там я застал нескольких человек, которые приняли меня как себе равного и разделили хлеб со мной. Это были набожные евреи, одетые в ослепительно белые одежды, с тфилинами на лбах и руках. В тот вечер мне предложили лечь на циновку и оставаться в этом доме столько, сколько я пожелаю. И ни разу, пока я находился среди них, мне не задали ни одного вопроса.
Я пробыл в доме Мириам – так звали эту добрую женщину – недолго, ибо там жили благоговейные люди, они молились до тех пор, пока не грубела кожа на их коленях. А я чувствовал, что мое присутствие порочит их. Ни разу они не спросили о гнусном поступке, который я совершил, и не относились, ко мне как к чужому человеку, а лишь беспокоились о моем здоровье. Когда через два дня я сообщил, что мне пора уходить, они не стали задавать вопросов, а благословили меня и опустили несколько шекелей в мой кошелек.
Вот так у меня появилась возможность начать жизнь заново, ибо в доме Мириам мне больше ни разу не пришла в голову мысль наложить на себя руки. Хотя я никоим образом не считал себя достойным предстать перед лицом Бога или даже жить среди евреев, несколько часов отдыха и хорошая еда придали мне силы и решимость смотреть в неведомое будущее. В тот день, когда я покинул дом Мириам, мне в голову пришла мысль. Я отдал один шекель за лист папируса и отправился на рынок. Здесь я постелил плащ на землю и, сев на него, стал зазывать прохожих, крича, что я умею писать письма. Мне платили жалкие гроши, а сидеть пришлось долгие и напряженные часы, но только так я мог выжить в Иерусалиме после того, как меня изгнали из дома Елеазара. Я потратил шекели Мириам на папирусы, а свое образование использовал для сочинения писем. В конце концов, несколько недель спустя я уже мог снять небольшую комнатку в ближайшем постоялом дворе и питаться один раз в день.
И все же я чувствовал себя несчастным. Я больше не причесывался и носил одежду до тех, пор, пока она не превратилась в лохмотья. Я не мог называть ни одного мужчину своим другом, не мог смотреть в глаза женщине, которую любил. Я завершу свою жизнь на рыночной площади жалким письмовником посреди навоза и мух, забуду, кто я, и стану одним из множества безликих тварей, тоже оставленных Богом.
Однажды, пока я потел на солнце, припекавшем грязь на моем теле, в поле моего зрения попал край знакомого плаща. Подняв голову, я не поверил своим глазам, ибо это был Саул. Он улыбался мне.
«Пожалуйста, уходи», – крикнул я ему и пытался спрятаться от него. Но Саул тут же опустился на колени передо мной и серьезно посмотрел на меня. Он сказал: «Мой дорогой брат, я искал тебя по всему городу. Не было дня, чтобы я не вглядывался в лица встречавшихся мне людей в надежде увидеть моего дорогого Давида. Как мне не хватает тебя!»
Когда он хотел обнять меня, я оттолкнул его и сказал: «Не оскверняй себя моим присутствием. Оставь меня и уходи. Я молился, чтобы ты забыл обо мне, а семья считала бы меня мертвым. Не говори им, Саул, что ты нашел меня!»
Тогда он мрачно произнес: «Воистину они думают, что ты мертв, ибо за три месяца никто не видел и не слышал тебя. Мы не видим тебя на улицах и не встречаем тебя в храме, куда ходим молиться. И сегодня я лишь случайно опустил глаза и узнал своего брата».
«Я не могу пойти в храм, Саул, ибо не желаю осквернить священную землю Бога. Скажи, что мой отец думает обо мне?»
«Давид, он страшно опечален тем, что произошло, и все же он молится каждый день о том, чтобы ты вернулся домой к нему».
По иронии судьбы, не мнение отца легло тяжелым камнем на мое сердце. «А Елеазар?» – спросил я.
«В тот день, когда ты ушел, Елеазар рвал на себе волосы и облачился в траурные одежды. Он не снимает их по сей день, он ни разу не произнес твоего имени. Однако послушай, Давид, сейчас Елеазар молится в два раза чаще, и слышали, как он плачет по ночам. С тех пор как ты ушел, мы живем в доме печали. Давид, я люблю тебя, как брата. Я не могу жить без тебя. Прошу тебя, возвращайся назад».
Однако я знал, что это невозможно, ибо Елеазар был гордым человеком, а я осквернил его Закон.
До того как Саул ушел, я уговорил его дать обещание никому не говорить ни обо мне, ни об этой встрече и никогда не приходить сюда. Он дал мне такое обещание.
Прошел месяц, и ко мне снова пришли. Ревека тоже искала меня по всему городу и нашла среди уличных торговцев, ослов и нищих. Она встала передо мной на колени и умоляла вернуться. Ревека сказала: «Я люблю тебя, Давид бен Иона, и мне больно видеть тебя в таком состоянии. Пойдем ко мне домой, мой отец даст тебе приют».
Однако я знал, что это невозможно, ибо все мои мысли были связаны с Елеазаром, а он оказался гордым человеком, и я осквернил его Закон.
Появление Ревеки, слезы в ее красивых глазах – мое сердце не смогло вынести этого. Я почувствовал себя столь несчастным, что оставил доходное место на рынке и устроился за городскими стенами, где меня нельзя было найти, но где, увы, клиенты встречались так редко.
Однажды, пока я сидел на земле среди жужжавших вокруг меня мух и грыз черствый сыр, передо мной остановился высокий человек в скромной одежде. Он стоял спиной к солнцу, так что я видел лишь его силуэт. Он спросил: «Сколько ты берешь?».
«Шекель за папирус и письмо, господин, и два шекеля за проводника каравана».
«Как далеко ты можешь отправить письмо?» – спросил он.
«Я знаком с людьми, которые держат путь в Дамаск, Александрию и даже Рим. Чтобы отправить письмо еще дальше, например в Таллию или Британию, вам придется найти кого-нибудь другого».
«Мое письмо не придется отправлять так далеко, – сказал он, – к тому же оно очень короткое».
«Все равно оно будет стоить один шекель, господин», – ответил я.
«Пусть так и будет». И он откашлялся, чтобы продиктовать письмо.
Я плюнул на чернильный брусок и потыкал в него кончиком пера. Потом я занес руку над папирусом, готовясь писать.
«Это письмо моему сыну Давиду, который живет в Иерусалиме, – тихо произнес он. – Я хочу сказать ему: «Мой сын, я поступил неверно, я самодовольный и богохульный человек, взявший на себя право судить именем Бога. Не я, а Бог должен был судить тебя, и все же я, поддавшись гордыне, поступил именно так. Я любил тебя больше собственных сыновей, ибо ты был сообразительным и воспылал поразительной любовью к Закону. Я был эгоистичным человеком и думал лишь о том, как ты прославишь мое имя, когда книжником войдешь в храм. Когда ты совершил те грехи, я воспринял их как личное оскорбление, а не оскорбление, нанесенное Богу. Я совершил очень скверный поступок. Я слабый, самодовольный человек и заставил страдать семью из-за своего эгоистичного горя. Из-за своего негодования я вынудил тебя держаться дальше от храма и повернуться спиной к Богу. А теперь, Давид, я прошу тебя вернуться ко мне и простить старого учителя за его гордыню».
Я смотрел на Елеазара раскрыв рот и, растерявшись, не мог вымолвить ни слова. Стоя спиной к солнцу, он казался более худым, чем прежде, и беспомощным. Его голос дрожал, его взор был обращен к небу.
Когда я хотел поцеловать край его одежды, Елеазар наклонился и поднял меня. Мы обнялись как отец с сыном. В моих руках он казался таким хрупким, коротким. Раньше я никогда не обращал внимания на телосложение Елеазара и даже не заметил, что я выше ростом.
«Ты должен пойти в храм вместе со мной, – сказал он, и на его глазах выступили слезы радости. – И снова стать моим учеником».
Но я ответил: «Я вернусь в храм не вместе с тобой, раввин, и не твоим учеником, а как один из паствы. Сделанного не воротишь. В ту несчастную ночь, когда я пал столь низко, у меня открылись глаза и я понял, что не могу быть достойным учеником Торы. Я ел свинину и смотрел на обнаженных девиц. Охваченный жаждой денег, я совсем забыл о Боге и Израиле, и тут ничего не исправишь. Саул хороший ученик, и он любит Тору. Он бы никогда не допустил безрассудства, в какое я впал, ибо он сильней меня. Поставь его, в пример, ибо тогда вы будете достойны друг друга».
Мы долго стояли так и плакали, опустив головы друг другу на плечи. Позднее, когда мы пришли домой, семья и другие ученики очень обрадовались. Когда я надел свежую одежду и омыл ноги всем, кто присутствовал, раввин Елеазар рассказал нам историю о блудном сыне.
На следующий день я встретился с Ревекой.


Бен отворил дверь лишь после того, как Джуди несколько раз громко постучала. Он удивился, когда увидел ее.
– Что-нибудь… стряслось? – спросила она. – Вы здоровы?
– Я… да. Мне хорошо. – Он потер лоб и нахмурился. – Чем могу быть вам полезным?
Джуди была поражена, увидев, как он изможден, как осунулся и устал.
– Час назад вы звонили мне. Вы просили меня приехать.
Он приподнял брови:
– Неужели? – Бен снова потер лоб. – Я просил?..
– Можно я войду?
– Да, конечно! Конечно! – Он отчаянно пытался собраться с мыслями.
Джуди прошла мимо него и затворила дверь. Разве только что сюда не приходила Энджи?
– Который час? – хрипло спросил он.
– Уже десять, доктор Мессер. Я старалась ехать быстрей… – Ее голос угас. Джуди заметила темные круги под его глазами, он был без очков, светлые волосы торчали. – Вы забыли, что звонили мне?
– Я… – Бен потер виски. – Да… теперь вспомнил. Но здесь была Энджи. Нет, подождите, она ведь ушла. Мы поссорились, и она ушла. Но это случилось несколько часов назад! Боже мой.
Бен тут же ушел на кухню, наполнил чайник водой. Чувствуя, что Джуди стоит в дверях и следит за ним, он сказал:
– Даже сказать не могу, как я увлекся последним свитком. Появилось ощущение, будто меня здесь вовсе нет, будто я вернулся на две тысячи лет назад и снова живу жизнью Давида…
– Вы сегодня получили еще один свиток?
Он посмотрел на Джуди. Казалось, что прошло так много времени с тех пор, как он видел ее на занятии. Однако занятие было совсем недавно. С тех пор многое изменилось. Давид терял память и впал в немилость. Он жил как нищий среди черни Иерусалима.
– Да, сегодня я получил шестой свиток…
– Это тот…
Бен взглянул на свои трясущиеся руки:
– Боже, что со мной происходит! Не могу поверить, эти свитки оказывают на меня такое воздействие, что я веду себя так. Боже, мне следует взять себя в руки.
– Почему бы вам не присесть? Я приготовлю кофе. Бен вышел из кухни и отсутствовал несколько минут. Он вернулся, наугад прихватив с собой листы бумаги с переводом, уставился на них и нахмурился.
– Не помню, чтобы я писал это. Помогите мне, Джуди, я не помню, писал ли я это. Однако вот он, окончательно переведенный шестой свиток.
Джуди забрала у него листы бумаги и взглянула на неряшливый почерк. Его можно было разобрать лишь с трудом.
– Я раньше никогда так не увлекался, – продолжил он. – Я был столь поглощен, что не отдавал себе отчет, читаю ли я что-либо. Я действительно жил событиями, о которых читал.
Они взяли кофейник, страницы с переводом, вернулись в гостиную и заняли привычные места на диване. Джуди сбросила туфли и поджала ноги под себя, устраиваясь удобнее и готовясь к длительному и напряженному чтению. Пока она читала, Бен наблюдал за ней. Рядом с ней он чувствовал себя надежней – рядом с Энджи он такого не испытывал. Джуди Голден обладала замечательной способностью чувствовать, что он переживает. А как раз этого Бену не хватало.
Пока она читала, – оба витали где-то между временем и пространством. Наступил момент, когда она оторвалась от действительности, ибо сейчас, пока ее глаза бегали по строчкам, Бен понял, что Джуди уже перенеслась в Иерусалим.


Джуди уронила листы бумаги на колени, уставилась перед собой и прошептала:
– Невероятно… Совершенно невероятно!
Бен осторожно собрал листы бумаги и аккуратно сложил их в стопку на кофейном столике.
– Значит, вы тоже это почувствовали?
Джуди повернулась к нему. Глаза у нее сделались круглыми от видений.
– Да! Как же я могла не чувствовать этого! Такое ощущение, будто две тысячи лет и вовсе не разделяют нас.
– Вы видели Иерусалим? Вы почувствовали Иерусалим?
Глаза Джуди сосредоточились на лице Бенджамена Мессера, и на мгновение в них мелькнула растерянность. Впервые с тех пор, как Джуди стала приходить к Бену, она заметила в нем нечто иное.
– Что вы видите, когда читаете эти слова? – спросила она, пристально наблюдая за его лицом.
– То же самое, что и вы. Оживленные улицы древнего Иерусалима, стены из глиняных кирпичей и высокие здания. На рыночной площади я вижу чужестранцев в цветных одеждах. Изящные улицы, где живут высшие слои римлян, убогие кварталы бедняков. Я слышу гомон множества языков и чувствую запахи тысячи вещей. Я чувствую, как жаркое солнце Иудеи припекает мне шею, я брожу по пыльным закоулкам Иерусалима.
По мере того как Бен говорил, он оживлялся. Его лицо горело, он энергично жестикулировал. Джуди вслушивалась во взволнованный голос Бена и видела, как в его глазах загорается свет. Взгляд его таил нечто новое… какую-то особенность, которую она до сих пор не замечала.
Телодвижениями, выражением лица Бен Мессер напоминал человека, вернувшегося домой после долгого путешествия.
Джуди взяла свою чашку с кофе, прижала к губам и долго не отнимала ее. Аромат горячего напитка согревал ей лицо и наполнял ноздри. Пока она сидела, слушая, как Бен рассказывает об Иерусалиме, и думая о словах Давида бен Ионы, она осознала, что с человеком, сидевшим рядом с ней, произошли определенные перемены.
– О чем вы задумались? – вдруг спросил он.
Да, нет сомнений, он изменился. Его речь уже не такая, как прежде…
– Я представляла картину Иерусалима, которую вы нарисовали. В ваших устах этот город ожил.
– Это заслуга Давида, а не моя. Он пишет так, что я вижу вещи таковыми, каковы они есть на самом деле. – Бен тяжело вздохнул и снова улыбнулся ей. – Знаете, что мне в вас нравится? Вы умеете хорошо слушать. Нет, дело не только в этом. Вы умеете хорошо приспосабливаться к новой обстановке. Похоже, вам все равно, идет разговор или нет. Я мог бы сидеть здесь и молчать, если захотел бы, а вы терпеливо сидели бы рядом со мной. А если бы мне вздумалось поговорить, вы стали бы слушать меня. Знаете, это редкое качество.
Джуди отвела взгляд. Она не привыкла к комплиментам. От них ей становилось не по себе.
Какое-то время Бен рассматривал ее профиль и задавал себе вопрос, не видит ли он ее впервые. Джуди Голден не назовешь хорошенькой девочкой, но у нее было интересное лицо. Большие задумчивые глаза с черными ресницами. Прямой острый нос и маленький рот. Черные волосы были всегда ухожены и блестели. Джуди была спокойной, почти интересной девушкой. И Бен радовался тому, что она сидит рядом.
– Знаете… Мне хотелось бы узнать… – Бен не договорил.
– Что бы вам хотелось узнать?
– Если заглянуть далеко в прошлое, то окажется, что моя семья действительно вышла из племени Бенджаменов. Может быть, как раз название племени, а не имя дяди стало причиной, по которой меня назвали Бенджаменов.
– Возможно. Имена племен продолжают жить в таких фамилиях, как Левайсы, Коэны и Ройбены. Если это так, то вы попали в хорошую компанию. Первый царь Израиля Саул вышел из племени Бенджаменов.
Бен кивнул.
– Саул… – задумчиво произнес он, представляя себе друга Давида. Как похожи их отношения с давней дружбой между ним и Соломоном! Общего было много: Соломон был крупнее маленького Бена, все время улыбался, не знал забот – все это помогало Соломону легко заводить друзей; тот Соломон остался в школе раввина, а Бен покинул ее… – Все так похоже… так похоже… – промолвил Бен.
– Простите?
– Я только что вспомнил друга детства, мальчика по имени Саул Лейбовиц. Наши отношения были очень похожи на дружбу Давида с Соломоном. – Бен вдруг покачал головой. – Нет, я имел в виду Давида и Саула. Соломон был моим другом.
Бен начал рассматривать свои руки. Он размышлял о решении Давида больше не изучать Тору. Он вспомнил последнюю встречу с Соломоном, во время которой говорил о своем желании отойти от ортодоксального направления в иудаизме.
– Знаете, – вслух сказал он, обращаясь сам к себе, – еще в те дни, когда я решил приехать в Калифорнию и поступить в колледж, я все еще хотел остаться евреем. Думаю, в то время я просто вводил себя в заблуждение. Или, возможно, я действительно боялся проявить честность к себе и друзьям. Но я сказал Соломону, что все же останусь евреем, несмотря на то что меня не интересует религиозное образование. Однако это была неправда. Я прикидывался. Оглядываясь назад, я теперь понял, что у меня не было намерения следовать иудаизму. В самом же деле мне хотелось скорее избавиться от него.
Он посмотрел на Джуди затуманенным взором.
– Знаете что? Втайне я всегда радовался, что не похож на еврея.
– Да перестаньте же…
– Это правда. И никто из моих друзей не знает, что я еврей. Это у меня вроде семейной тайны. В чулане спрятан прогнивший, рассыпающийся скелет, который воняет все больше и больше. Боже мой! – Он резко встал и засунул руки в карманы брюк. – Похоже на сумасшествие! Только послушайте, я выкладываю вам самую сокровенную, мрачную тайну. Могу представить себе, что вы должны подумать.
– Нет, не можете, – тихо сказала она.
Бен взглянул на нее. И снова это чувство – необъяснимое желание, чтобы эта девушка была рядом с ним. Это было смутное, мимолетное чувство, он не смог ни объяснить, ни уловить причину его возникновения. Разве он уже не давал себе слово, что не будет говорить ей о следующих свитках? Разве он уже не принял твердого решения не посвящать ее в эти тайны? Теперь он не мог понять, что именно, какое необъяснимое желание взяло верх над его рациональным мышлением и вынуждало все время приглашать ее к себе?
Бен снова покачал головой. Это чувство исчезло до того, как он успел зафиксировать на нем свое внимание. Оно было как-то связано с Давидом…
Бен отошел от нее и большими шагами расхаживал по комнате. Он ходил перед ней, как адвокат перед жюри, его мысли все время перескакивали то на одно, то на другое. Эта быстрая смена настроения была неподвластна ему и непредсказуема. Бен этого не чувствовал, но другие замечали, в том числе и Джуди. Она следила за тем, как его лицо то озабоченно напрягалось, то хмурилось, когда его мысли сосредотачивались на чем-то другом.
В голове Бена происходило что-то новое и отразилось на его лице беспокойством.
– Знаете, мне снятся самые невероятные кошмары с тех пор, как я начал переводить эти свитки. А когда я просыпаюсь, то не владею своими мыслями. – Он застыл на месте и уставился на нее.
Джуди встала и повернулась лицом к нему.
– Быть может, эти свитки вам напоминают о…
– В этом нет никакого сомнения! – выпалил он. – Только представьте себе эти чертовские совпадения!
– Видите ли, бывает…
– Джуди, я понимаю, что это похоже на безумие, но я не могу избавиться от ощущения, что… что… – Он озирался вокруг себя как безумный, скривил губы, собираясь произнести следующее слово.
– Избавиться от какого ощущения? – шепотом спросила она.
Бен прикусил нижнюю губу, словно запрещая себе говорить. Затем он сказал:
– От ощущения, что Давид бен Иона и в самом деле разговаривает со мной.
Глаза Джуди сделались большими.
– Понимаю, это какой-то абсурд, но я верю этому! У меня такое ощущение, что Давид еще жив, что он наблюдает за мной, пока я перевожу.
Бен отвернулся и начал ходить по комнате, словно зверь, угодивший в клетку.
– Хуже всего, что я с этим не могу ничего поделать! Как бы я ни старался, я не могу выбросить Давида из головы. Я ловлю себя на том, что воображаю, о чем он мог бы думать. Я представляю Магдалу, точно вспоминаю собственное детство. Я мечтаю наяву о Ревеке о летнем времени в Иерусалиме. У меня наступают провалы в памяти. Я не помню, переводил ли я свитки. Я часто забываю о том, какое в данный момент время дня.
Вдруг он умолк.
– Вы думаете, что я сумасшедший, правда?
– Нет, я так не думаю.
– Честно?
– Честно.
– Ладно, мне кажется, что эти свитки так или иначе вызывают воспоминания о прошлом. Воспоминания, которые хотелось бы забыть, которые до сих пор удавалось не ворошить. Может быть, даже ощущение вины…
– Вины!
– Вы просили меня говорить честно. Да, вины.
– В чем вы виноваты?
– В полном отрицании прошлого и древнего народа Израиля, В детстве в тебя внедряли ортодоксальный иудаизм, затем ты неожиданно отказываешься от него. Ты зашел так далеко, что почти стал считать евреев не своим народом, а иным видом животных. Ты не задумывался о том, почему тебя всю жизнь тянет переводить древние священные тексты? Ты пытаешься обнаружить собственные истоки. Изучая еврейские рукописи, ты, возможно, хочешь обнаружить утерянные еврейские корни.
– Чепуха!
– Хорошо, но, оставив иудаизм, ты не покинул его целиком, верно? Вместо этого ты подходишь к нему с иного угла. Теперь ты беспристрастный ученый, читаешь древние тексты вместо того, чтобы стать талмудистом. Каким-то уродливым способом ты осуществил ту цель, какую тебе определила мать, – стать раввином. Занимаясь тем, чем ты занимаешься, ты служишь двум господам одновременно – евреям и неевреям.
– Это притянутая за уши идея. Я изучаю древние рукописи, потому что получила хорошую подготовку еще в ортодоксальной еврейской школе. Я могла бы заняться чем-то другим, но тогда я растратила бы приобретенные отличные знания. Вы все еще не ответили на мой вопрос: в чем вы виноваты? Ладно, пусть будет так. Может, виновата ваша мать, а не иудаизм сам по себе.
– Боже, моя мать! Вы представить не можете, каково мне было вынести ее воспитание! Мне каждый день твердили, что евреи самые святые в мире. Что все гои – это зло. Ради всего святого, не одни евреи подвергались гонениям. Не их одних отправляли в концентрационные лагеря. Уничтожали и поляков, и чехов, и других людей, которых немцы считали низшей расой! Какого черта мы должны быть страдающими слугами Бога!
Последние слова Бен выкрикнул так громко, что на его шее и лбу набухли вены. Он неожиданно умолк и, тяжело дыша, уставился на Джуди.
– Извините, – прошептал он.
Он подошел к дивану и устало опустился на него.
– Я никогда так не вел себя. Должно быть, Давид заставил меня излить все свое недовольство. Прошу извинить меня, Джуди.
Она села рядом с ним.
– Все в порядке.
– Нет, не все в порядке. – Бен взял ее за руки и крепко сжал их. – Я приглашаю вас поздно вечером, а затем кричу на вас, как сумасшедший. Правда, я не знаю, что в меня вселилось. Может, я и вправду сумасшедший.
Джуди посмотрела на две пары соединившихся рук, душу ее согрела накатившая волна тепла – незнакомого, неизведанного.
– Я одержим навязчивой идеей, – сказал он. – Я это знаю. Но ничего не могу поделать с этим. Давид не отпустит меня.


Бена снова мучили странные сны и кошмары. Оказавшись во власти сна, он был вынужден стать свидетелем неописуемых ужасов концентрационного лагеря, унизительной смерти собственного отца, пыток, которым подвергали его мать. Всю ночь он страдал за гонения, которым евреи подвергались столетиями. Он видел средневековые массовые убийства и религиозные погромы. Он видел, как убивали евреев в пылу маниакальных приступов христианского рвения.
Однажды он проснулся от бившей его дрожи, его одновременно бросало в жар и в холод. Постельное белье спуталось. Шатаясь, Бен вышел в коридор и включил термостат, затем снова забрался в постель и натянул на себя одеяла. Он обильно потел и дрожал так неистово, что постель тряслась.
– Боже мой, – простонал несчастный. – Что со мной происходит?
Когда Бен снова погрузился в бессознательное состояние, на него обрушились новые кошмары. Он видел, что стоит под виселицей и смотрит на злую толпу, осыпавшую его насмешками. Рядом с ним стоял безликий человек. Он крикнул: «Среди вас есть тот, кто заступится за этого человека?»
Толпа прокричала в ответ: «Кровь его на нас и на детях наших!»
Когда палач накинул петлю ему на шею, Бен закричал: «Нет, нет, вы ошиблись. Все это сочинил Матфей, дабы обратить римлян в христианство. Евреи в этом не виноваты!»
Однако толпа снова прокричала: «Кровь его на нас и на детях наших» – и жестами дала понять, что жаждет его смерти.
Безликий человек прошептал Бену на ухо: «Глава двадцать седьмая, стих двадцать пятый». Затем веревка натянулась, и Бен почувствовал, как платформа уходит из-под ног.
Он вскочил и чуть не закричал. Пот лился с него градом, одеяла промокли насквозь.
– Бесконечные века страданий, – прошептал он в темноту. – И все из-за одной этой строчки. Боже мой, это ведь можно было исправить! – Он закрыл лицо руками и заплакал.


К рассвету Бен совсем измотался и чувствовал себя так, будто не сомкнул глаз. Он хотел привести себя в порядок и подготовиться к наступавшему дню, но воспоминания о ночных кошмарах не выпускали его из своих тисков. Стоя под сильной струей горячего душа, он размышлял о символичном значении своих снов и никак не мог понять, с какой стати они именно сейчас вернулись к нему после столь долгих лет.
Бен не стал убираться в квартире, где царил полный беспорядок, не стал кормить Поппею, требовавшую еды, и в трансе сидел с чашкой прокисшего кофе. Перед его глазами мелькали эпизоды из снов – странно и жутко чередовались сцены смерти, пыток и скотства. Ему становилось дурно, внутренний холод, оцепенение сковывали его. Он чувствовал себя так, будто сам лично за одну ночь испытал боль и унижения каждого еврея за всю историю, насчитывавшую две тысячи лет.
– И все это из-за одной строчки в Библии, – пробормотал он, сидя перед чашкой кофе. – Давид, почему ты так поступаешь со мной? Почему я вынужден так страдать?
Перед его тусклым взором стоял образ Давида бен Ионы – смуглого красивого еврея с серьезными задумчивыми глазами. Он не был сплошным призраком, а туманной, прозрачной фигурой, напоминавшей мираж и пустыне. Бен равнодушно смотрел на него. Говорил без чувства. «Если бы я только знал, почему ты выбрал меня, я, быть может, вынес бы все это. Но я ничего не знаю и, видно, схожу с ума».
Бен медленно встал и прошел в гостиную. Он прилег на диван и сложил руки под голову. Возможно, при дневном свете ему удастся лучше выспаться.
Но выспаться не удалось: снова снились сны. Причем такие яркие, будто все происходило наяву. Бен вернулся в Бруклин вместе с матерью, его рвало в ванной комнате. Мать снова начала рассказывать о концентрационном лагере – она повторяла и повторяла свой рассказ, словно душевнобольная женщина. Она рассказывала о зверствах, о которых четырнадцатилетнему Бену было невмоготу слушать. Эти рассказы уже не в первый раз вызывали у него подобную реакцию. А Роза Мессер все время причитала: «Бенджамен, ради своего бедного покойного отца ты должен стать раввином. Он погиб в борьбе за евреев. Теперь ты должен стать на его место и бороться с гоями».
Бен всегда понимал, что его мать в Майданеке в некоторой степени лишилась рассудка. Он видел, что с каждым годом она все больше теряла душевное равновесие. Но почему ее плач вызывал столь неистовую реакцию, почему Бен открыто стал попрекать мать ее драгоценным иудаизмом, он так и не понял.
– Знаешь, Бенджи, – говорил Соломон Лейбовиц во время их последней встречи, – ты еще не уяснил себе, почему собираешься отказаться от иудаизма.
– Я не говорил, что хочу отказаться от него. Я все равно останусь евреем.
– Но не ортодоксальным, Бенджи. А это значит, что ты совсем не будешь евреем. Ты оставил Тору и синагогу, Бенджи. Я просто не понимаю, почему ты это сделал.
Бен чувствовал, что внутри его гложет странное неверие в свои силы. Как объяснить лучшему другу, дать Соломону понять, что ради того, чтобы уйти от безрадостного прошлого, ему надо оставить иудаизм? Ибо и то и другое для Бена неразрывно переплелось – иудаизм и несчастье.
– Это погубит твою мать, – говорил Соломон.
– Она испытала и более страшное.
– Это правда, Бенджи? Это правда?
Это окончательное расставание с Соломоном стало самым тягостным событием в жизни Бена. А теперь он, лежа на диване, испытывал мучительную боль от непрестанного натиска кошмаров, на него снова хлынули мучительные воспоминания о Розе Мессер и Соломоне Лейбовице.
В последнем сне Бен встретился с Давидом. Этот симпатичный еврей с бородой и в изящных одеждах сказал на арамейском языке: «Ты еврей, Бенджамен Мессер, один из избранных Богом. Ты неверно поступил, бросив свой народ из-за малодушия. Твой отец погиб, борясь за достоинство евреев. А ты бежишь от этого достоинства, будто от чего-то порочного».
– Почему ты преследуешь меня? – воскликнул Бен во сне.
– Я тебя не преследую. Этот ты сам преследуешь себя. Глава двадцать седьмая, стих двадцать пятый.
Бен проснулся, когда зазвонил телефон. Он невнятно буркнул в трубку. Донесся четкий и ясный голос профессора Кокса. Был уже день, а Бен не явился проводить занятие. Это уже третий раз. Что случилось?
Бен слышал, как вполголоса ссылался на болезнь, затем согласился встретиться с профессором в пять часов в его кабинете. Если имеются личные проблемы, если необходимо заменить его другим преподавателем… это очень непохоже на тебя, Бен…
– Да, да. Спасибо. Я приду в пять часов.
Бен повесил трубку и отпрянул от телефона. Мучила головная боль, но еще сильнее заболело в животе. Не обращая внимания на это, он вошел в кухню и стал искать, что бы поесть. Он нашел банку с консервированным супом, вылил его в кастрюлю, поставил ее на плиту и ушел.
Никогда в жизни Бен не чувствовал себя так плохо. Его состояние было хуже физического дискомфорта – тяжело и муторно было на душе. Бен чувствовал себя совсем больным, он заразился жуткими кошмарами, которые только что пережил.
Бен снова тяжело опустился на диван и смотрел перед собой, словно ослепленный. Он невероятно устал. Часы на противоположной стене показывали, что через час принесут почту. Еще один час – и он сможет снова побывать в Иерусалиме, жить жизнью Давида, убежав от настоящего. Придется выдержать мучительный час, пока не принесут следующий свиток. А что, если Уезерби больше ничего не нашел?
Бен протер глаза кулаками. Где-то на прошлой неделе Уезерби утверждал, что найдены еще четыре свитка. Когда это было? Неужели Бен уже прочитал их?
– Боже милостивый, не дай этому произойти, – прошептал он. – Не дай случиться такому, чтобы свитки закончились до того, как я не прочитаю их все. Я должен узнать, что Давид пытается сказать мне. Я хочу знать, почему он выбрал меня.
Час прошел в грезах о древнем Иерусалиме. Закрыв глаза и откинув голову назад, Бен почувствовал, что медленно погружается в другой мир. В западном Лос-Анджелесе шел серый дождь, но в Иерусалиме стояла жара и ярко светило солнце. Улицы покрылись пылью, кругом все время жужжали мухи. Собаки спали под скудной тенью, а попрошаек нигде не было видно. Бен гулял со своим другом Давидом, оба шли к воротам, которые вели в сады за пределами города. Они пойдут по дороге, ведущей к Ветани,
type="note" l:href="#n_34">[34]
перейдут Кедрон
type="note" l:href="#n_35">[35]
и навестят старого торговца на Масличной горе. Возможно, они выпьют вина в тени оливкового дерева и, смеясь, будут коротать часы досуга. Было хорошо провести день вместе с Давидом, и Бену не хотелось, чтобы этот сон наяву закончился.
Но он был вынужден прервать его лишь по одной причине. Скоро придет почтальон.
Бен вдруг оживился, бросился к платяному шкафу и схватил куртку.
– Хорошо, Давид, друг мой. Будем надеяться, что ты не подвел меня.
Он сбежал вниз по лестнице и резко остановился у ряда почтовых ящиков. Быстрый взгляд подсказал, что почту еще не приносили, поэтому он сел на холодную влажную ступеньку и начал ждать.
Минуло пятнадцать минут. Бен сгорал от нетерпения. Он начал ходить взад и вперед по скользкой дорожке, не обращая внимания на мелкий дождь. Чем ближе подходило время доставки, тем невыносимее стало ждать. Пока Бен ходил взад и вперед, сложив руки за спину, он почувствовал, что кто-то стоит рядом с ним.
Это был Давид бен Иона. Он следил за тем, чтобы следующий свиток принесли целым и невредимым.
Когда подошел почтальон, Бен чуть не набросился на него.
– Мессер? Квартира триста два? А ну-ка посмотрим. – Почтальон перебрал стопку, которую держал в замерзших руках. – Наверно, речь идет о чеке. Вы это ждете? Похоже, все, кто околачиваются у почтовых ящиков, ждут чеков. – Он перебрал всю стопку. – Нет. Для Мессера писем нет. Сожалею.
Бен чуть не завопил.
– Оно должно там быть! Посмотрите еще раз. Большой коричневый конверт.
– Послушайте, мистер, вы же сами видите, что его тут нет.
– Боже, он должен быть там! А в вашей сумке? Поищите там!
– Здесь на ваш адрес ничего нет.
– Заказное письмо! – крикнул он. – Заказное письмо!
Почтальон указал одним пальцем.
– Вот как, заказное, говорите. Да. У меня есть одно. Только того парня никогда не бывает дома и за него некому расписаться. Давайте посмотрим… – Он стал рыться в боковом кармане своей кожаной сумки. – Вот оно. Провалиться мне на этом самом месте. Оно точно адресовано вам. Распишитесь здесь, пожалуйста.
Бен взбежал по лестнице, перескакивая то через две, то через три ступеньки, и чуть не ушибся, входя в квартиру. Оказавшись у себя, он прислонился к двери и, тяжело дыша, уставился на конверт. От волнения, радости, дурных предчувствий его била нервная дрожь.
Взглянув на знакомый почерк Уезерби, Бен прошептал:
– Давид. Ах… Давид…




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Свитки Магдалины - Вуд Барбара

Разделы:
1234567891011121314151617

Ваши комментарии
к роману Свитки Магдалины - Вуд Барбара



Запах девясилаrnПотрясающе!rnПотрясающе неуклюжий перевод захватывающего и очень добротно, тщательно и мастерски написанного романа.rnНа такие милые мелочи, как финики вместо инжира просто уже и внимания не обращаешь. Но правда, согласитесь что запах девясила(в переводе) и аромат лаванды(в оригинале) вызывают-таки различные ассоциации. И когда слово означающее старание, усердие или даже - ну конечно устаревшее - пыл, то перевод этого слова как отчаяние придаёт фразе, а значит и мысли совершенно иной смысл. Одним словом жаль. Потому что роман неординарен и его трудно отнести к жанру "Любовные романы", хотя главное в нём, бесспорно - Любовь. А библиотеке всё-таки - спасибо и поклон земной. звучание, чем отчаяние прочла роман на немецком-просто не могла оторваться. Нашла на русском.... К сожалению
Свитки Магдалины - Вуд БарбараЭмми
28.08.2015, 21.34








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100