Читать онлайн Ночной поезд, автора - Вуд Барбара, Раздел - Глава 1 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Ночной поезд - Вуд Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 10 (Голосов: 3)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Ночной поезд - Вуд Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Ночной поезд - Вуд Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Вуд Барбара

Ночной поезд

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 1

Польша, декабрь 1941 года
Роттенфюрер СС Ганс Кеплер ожидал поезда на платформе железнодорожной станции Освенцима. Было шесть часов утра, молодому капралу, наблюдавшему, как падавшие на влажное дерево платформы снежинки тут же тают, казалось, что ожиданию не будет конца. Он уже три часа всматривался сквозь мягко падавший снег, не появятся ли на железной дороге огни локомотива, напрягал слух, надеясь услышать дальний гудок.
Завтра Рождество, но душой молодой солдат не чувствовал близость праздника; в ней царило такое же уныние, что и на этой полумертвой станции. О приближении Рождества свидетельствовал лишь букет из сосновых веток, прикрепленный к нацистским флагам. Другие мрачные пассажиры, молча слонявшиеся по станции, уже освоились с нерегулярным графиком движения поездов и с угрюмой отрешенностью вглядывались в бледное утро.
Нос и щеки Ганса Кеплера покраснели, он топал ногами, пытаясь согреться. Такой холодной зимы он не помнил, не спасала даже теплая шинель. Вполне возможно, думал Кеплер, снова наклонив голову в сторону рельсов, что дело не столько во влажном утреннем воздухе, пронимавшем его до костей, сколько в холодных ветрах, пронизывавших его душу. Польша знавала зимы похуже этой. Для роттенфюрера СС Ганса Кеплера этот день был самым скверным.
Вдали прозвучал гудок, и вскоре послышалось пыхтение локомотива, приближавшегося к станции. Когда сквозь кружевную пелену валившего снега сверкнули головные прожекторы локомотива, Кеплер строил предположения о причине опоздания поезда: поезд перевели на запасный путь, чтобы пропустить другие составы, идущие с севера. Ожидая на станции, он видел, как мимо пронеслись три таких спецсостава. Наглухо запечатанные товарные вагоны со стороны Кракова не остановились на этой станции, а прогрохотали мимо, только одинокие гудки отдавались эхом, в котором сквозило отчаяние. О том, что эти поезда здесь проезжали, свидетельствовали холмы рассыпчатого снега, которые смели со своего пути мощные колеса.
Из горстки молчаливых пассажиров, мерзших на платформе, только Кеплер знал, какой груз везут эти поезда.
Когда его поезд прибыл на станцию, роттенфюрер СС Кеплер подобрал свой вещевой мешок и быстро направился к открытой двери одного из пассажирских вагонов, предъявил документы кондуктору, который внимательно изучил их и жестом предложил ему подняться в вагон. Он с трудом нес по узкому проходу свой непослушный вещмешок, заглядывал в каждое купе, моля судьбу, чтобы оно оказалось пустым, хотя и не был уверен, что чужая компания будет хуже одиночества и собственных мыслей. Кеплер остановился у второго от конца купе и опустил вещмешок, чтобы взять его другой рукой. В купе находились четыре солдата вермахта. Они удобно расселись на стоявших друг против друга скамейках, переговаривались шепотом и распивали бутылку шнапса. Заметив Кеплера, нерешительно стоявшего у входа, один солдат выбросил руку и сказал:
– Хайль Гитлер.
Кеплер поймал взгляд этого солдата, взглянул на его гладкое лицо и, отдав честь, пробормотал:
– Гитлер.
– Поедемте с нами, герр роттенфюрер!
Кеплер отрицательно покачал головой.
– Нет, спасибо. Меня ждут друзья…
– Вы едете на фронт вместе с нами?
Подняв тяжелый вещевой мешок и отступив назад, он едва слышно промолвил:
– Нет, я в увольнении. В Кракове у меня пересадка на поезд, идущий в Зофию.
Он не мог оторвать глаз от лица молодого солдата. Тот говорил с такой гордостью: «На фронт». Его глаза горели от предвкушения ожидающей его там славы. Ганс Кеплер увидел в них свое отражение, таким он был полтора года назад. Какая преданность идее. Какая показная храбрость.
Он поплелся к следующему купе и страшно обрадовался, найдя его пустым. Бросив вещевой мешок на соседнюю скамью, он сел и прижался лбом к окну. Зашипели пневматические тормоза, и поезд рывком тронулся с места. Стоянка оказалась на удивление короткой. Но ведь в поезд село совсем мало пассажиров. В эти дни отпала потребность путешествовать, да и куда ехать?
Пока поезд набирал скорость, Кеплер не отрывал лица от холодного стекла и вглядывался в предрассветное утро. Он пытался сосредоточить свои мысли на Зофии. В этом городе он родился, провел детство – самые приятные годы своей жизни. Кеплер пытался воскресить в памяти Вислу летом, когда он плавал в ней вместе с другими мальчишками, и весной, когда паводок на реке становился волнующим для всех событием, и зимой, как сейчас, когда Висла, должно быть, покрылась таким слоем льда, что можно кататься на коньках. Затем он вспомнил свою бабушку, добрую польскую хозяйку, которая владела небольшой булочной. Какого бы цвета ни была на нем униформа, единственный внук в ее сердце занимал особое место.
Ганс тяжело вздохнул. «Как нелепо, – подумал он, – что почти два года назад я считал, будто эта униформа станет кульминационным моментом в моей жизни». Теперь он знал, что, заметив знак различия в виде мертвой головы, люди смотрят на него с опаской и смеются за его спиной. Перед ним выросла непреодолимая стена, исключавшая всякую возможность завести с кем-либо дружбу.
Прищурив глаза, он вспоминал, что происходило во время службы, и понимал: ничто не остановит их. Тяжкие мысли, словно привязанные животные, ходят по кругу, все время возвращаясь к событиям последних жестоких месяцев его службы. Причем не было видно никакого выхода, постоянно возникал неизбежный вопрос: как же можно было дойти до такого? Он все время возвращался к исходной точке, шаг за шагом снова перебирал события последних двух лет, пытаясь обнаружить тот момент, когда все пошло не так.
Ганс родился двадцать два года назад в городе Зофия, находившемся точно на полпути между Варшавой и границей с Чехословакией. Его отец был немец, мать полька. Первый год своей жизни он провел в сельском районе у реки Висла. Затем отец, инженер-металлург, переехал с семьей в немецкий город Эссен, где занимал высокое положение на заводах Круппа, и смог вырастить единственного сына в тепличных условиях. Ганс вступил в гитлерюгенд и выразил желание служить в вермахте. Он мечтал о железном кресте и других высоких почестях, жажду к которым в нем разожгли патриотические идеалы. Однако отец, желая для сына большего, настоял на том, чтобы молодой человек продолжил образование и поднялся выше.
Некоторое время спустя это «выше» обернулось призывом в ваффен-СС.
Не в элитную Schutzstaffeln
type="note" l:href="#__f_4">[4]
с красивой черной униформой, при виде которой люди то вздрагивали, то приходили в восторг, а в недавно сформированные Verfugungstruppen,
type="note" l:href="#__f_5">[5]
войсковое соединение СС. Известное в наше время под названием ваффен, это ответвление СС в последнее время пополнялось призывом, чтобы обеспечить растущую потребность в личном составе для нового фронта Гитлера – России. Ганс Кеплер не получил желанной черной униформы, но удостоился чести носить различительный знак в виде черепа и двух скрещенных под ним костей. Ему было далеко до высшего звания, но тем не менее он служил под командованием рейхсфюрера Гиммлера.
Как он гордился, когда получил приказ явиться на военную подготовку! Ганс был самоуверенным молодым человеком, им двигали идеалы и чрезмерное рвение служить фюреру. Он видел улыбавшиеся лица родителей, которые полтора года назад провожали его на железнодорожной станции, обнимали и одобряли его. В тот солнечный день Ганс заверил мать и отца, что вернется с Железным крестом, который будет хранить на почетном месте на каминной полке, чтобы этой наградой восхищались его друзья и будущие поколения.
Мягко покачиваясь под стук колес поезда, Ганс отсутствующим взглядом смотрел на снег, опускавшийся на окно, словно кружевная занавеска, и почувствовал, как душа полнится печалью и угрызениями совести. Он закрыл глаза. Нет… не Железный крест… Из Освенцима ему в «награду» достались золотые часы, снятые с мертвого еврея.
– О боже! – прошептал он и отстранился от окна. Он провел рукой по лбу и обнаружил, что страшно потеет. Воспоминания возвращались, они стали ему невыносимы. Если бы только можно было с кем-нибудь поговорить! Но с кем? Кто во всем рейхе спокойно и с пониманием выслушает ужасный секрет, который он хранил? И даже если бы такой человек нашелся, как мог бы он, роттенфюрер СС Ганс Кеплер, раскрыть то, что знал, не став предателем рейха?
– О боже… – простонал он.
Поезд мчался навстречу снежному утру, и Кеплер, сидя один в купе, потел и дрожал под складками серой униформы. «Две недели, – грустно подумал он. – На две недели избавиться от того места… Придется все обдумать, снова обрести себя».
Поезд издал неприятный визг и напомнил молодому роттенфюреру другой визг, который он услышал еще там. Там в Освенциме, Аушвице…
В Зофии снег падал так же густо, покрывая тихие улицы убаюкивающим белым одеялом. Однако спокойный пейзаж обманывал – не все в это священное утро зажигали свечи на рождественских елках или жарили гуся. Фермер по фамилии Милевский, занимавшийся выращиванием пшеницы, нетерпеливо подгонял лошадь по скользкой мостовой. В этот внешне мирный рассвет не было никакой необходимости торопиться, однако Милевского подгоняло то обстоятельство, что в глубине его повозки без сознания лежал человек, из ран которого сочилась кровь. Он остановился у боковой двери массивного здания из серого камня, больницы города Зофии, спрыгнул на снег и попытался успокоить лошадь. Животное, почувствовав в телеге свежую кровь, металось в упряжке.
Спустя мгновение из двери вышли два пожилых санитара в белых халатах и, не говоря ни слова, начали перекладывать жертву на носилки. С побелевшим лицом Милевский искал сигарету и молча наблюдал, как обнаженного мужчину, завернутого в перепачканный кровью брезент, вытащили из глубины его телеги и переложили на носилки. Санитары, скрипя ботинками на снегу, торопливо понесли свою ношу к ярко освещенной двери и скрылись внутри. Он продолжал курить сигарету и с философским спокойствием смотрел на то место, где лежал раненый человек. Фермер думал, что какую-то часть этих пятен крови так и не удастся смыть.
Он поднял голову и обнаружил, что рядом с ним стоит другой мужчина в белом лабораторном халате. Тот первым нарушил молчание.
– Мальчик, которого вы выслали вперед, чтобы предупредить нас, – поинтересовался он бесстрастным голосом профессионала, – был вашим сыном?
– Да, доктор.
– Хорошо, что вы его прислали. Мы уже подготовились к операции. Вы поступили разумно.
– Да, доктор.
Оба уставились на пропитанную кровью повозку. После недолгого молчания врач сказал:
– Ваш сын рассказал интересную историю, весьма необычную, об этом человеке.
Милевский впервые взглянул старческими глазами на высокого и стройного врача. Затем покачал своей угловатой головой и проговорил:
– Доктор, все это необычно, но, правда, это еще не все. Бесстрастное лицо врача чуть дернулось.
– Расскажите мне, что случилось.
Поезд прибыл в Краков через два часа. Ганс Кеплер обрадовался, узнав, что скоро подойдет поезд на Зофию. Все еще шел снег, и серый, металлический утренний свет не обещал ничего, кроме снега до конца дня. Молодой эсэсовец, в канун Рождества стоявший вместе с кучкой других пассажиров, не скрывал, что ему не терпится ехать дальше. В нескольких метрах от Кеплера стояла молодая девушка и украдкой за ним наблюдала. Что-то во внешности молодого эсэсовца привлекло ее внимание. Его глаза все время неспокойно бегали, от волнения он не находил места своим рукам. Девушка заметила еще более необычную вещь – его плечи чуть подались вперед, будто от сильной усталости, и это обстоятельство поразило ее, ведь спине этого человека положено быть прямой, как аршин. В этой части Польши ей доводилось часто видеть их, этих самоуверенных, расхаживавших с важным видом членов черного ордена. Они ходили парами или группами и всегда напоминали ей надменных догов, даже в одиночку эсэсовцы вели себя заносчиво. Но этот не был похож на них. Казалось, что все его тело съежилось.
Дальний гудок предупредил ожидавших, что поезд приближается. Девушка собрала свои многочисленные свертки, стараясь удержать их в руках, а Ганс быстро поднял свой вещевой мешок. Когда локомотив, грохоча, въехал на станцию и с шипением остановился, Кеплер с досадой заметил, что поезд битком набит в основном солдатами вермахта, отправлявшимися на русский фронт. Неожиданно несколько немецких солдат бросились с платформы в вагон к своим товарищам и оттолкнули польскую девушку, ее свертки разлетелись в разные стороны. Девушка вскрикнула, Кеплер обернулся. Увидев, что девушка опустилась на колени и собирает свертки, он поспешил ей на помощь.
– Скоты! – пробормотала она на польском языке, пытаясь собрать разлетевшиеся свертки.
– Они просто не заметили вас, – по-польски заговорил Кеплер, поднимая сверток с бетонированного перрона. Он обратил внимание на то, что по оберточной бумаге расползается пятно.
– Они меня видели! – возразила она. – Собаки! Они все одинаковые!
Ганс держал влажный сверток в вытянутой руке и сморщился от идущего из него запаха.
– Боюсь, что в этом свертке что-то разбилось. Она взглянула на сверток и снова вскрикнула.
– Не может быть! Целых пол-литра! Каких трудов мне стоило достать это! Оставьте его, тут уже ничем не поможешь.
Оба встали одновременно, она отряхивала колени и убирала закрывавшие лицо волосы, а Кеплер молча держал ее остальные свертки.
– Спасибо, – задыхаясь, поблагодарила она, отбрасывая с глаз пряди волос. – Я бы опоздала на поезд…
Она вдруг осеклась и уставилась на его униформу. Кеплер быстро отвернулся и пошел за своим вещевым мешком. Взяв его свободной рукой, он направился к поезду. Прежде чем подняться в поезд, он остановился и оглянулся. Девушка все еще стояла на том же месте.
– Побыстрее! – крикнул он. – Идите сюда! Раздался гудок, и поезд рванул с места. Девушка вдруг бросилась к Кеплеру и, хотя у нее обе руки были заняты, не без труда сумела подняться в вагон.
Чтобы отдышаться и найти точку опоры, Ганс прислонился к стене и, не спуская глаз с растерянной девушки, подумал: «Я тебя раньше видел». Девушка тоже прислонилась к стене. Ей удалось отвести от него глаза и заставить себя смотреть на мелькавшие за окном виды.
Кеплер продолжал смотреть на нее. Он видел, как холодный ветер треплет ниспадавшие на ее плечи черные густые волосы «под пажа» с пробором посередине. Он рассматривал ее большие карие глаза, тонкие изогнутые дугой брови, маленький округлый нос и полные губы. Да, он видел ее раньше не одну сотню раз. Она происходила из польских крестьян, была той же крови, что и те, кто остались в Освенциме. Единственная разница заключалась в том, что томившиеся там девушки были бледной тенью этой, их глаза ввалились, губы стали тонкими и безжизненными. Наверно, когда-то и они походили на эту девушку. Те, кто остался там… Он резко отвернулся.
Когда она пробормотала: «Спасибо, что помогли мне», – Кеплер взглянул на нее и попытался выдавить из себя улыбку.
– Давайте найдем место, где можно посидеть.
С трудом удерживая равновесие в движущемся поезде, он шел первым через вагон второго класса. Большинство купе были заняты немецкими солдатами, певшими, читавшими журналы и заполнявшие воздух сигаретным дымом. Кеплер остановился в конце вагона и заглянул в последнее купе. В нем сидела пожилая пара поляков – высохший старик и его тучная жена. Увидев в дверях солдата, оба нервно заулыбались и быстро убрали свои веши со скамьи.
Кеплер вошел, опустился на сиденье около окна и положил свертки рядом с собой. Он жестом пригласил девушку войти. Та села напротив него и все еще прижимала свертки к груди.
– Положите их туда, – посоветовал Кеплер, кивнув в сторону верхней полки.
Девушка покачала головой. Он пожал плечами и поудобнее уселся на жесткой скамейке.
Супружеская пара с подозрением уставилась на него.
– Что разбилось в том свертке? – вдруг обратился он к девушке. – Я никогда раньше не слышал такого запаха.
Девушка ответила неуверенно:
– Там был эфир.
– Эфир!
– Он предназначался для больницы в Зофии.
– А что в остальных свертках?
– Все они для больницы. В основном сульфамидные препараты, несколько пол-литровых сосудов с эфиром, перевязочные материалы. Все это нелегко достать.
Он кивнул, наблюдая за ее лицом. В нем читалось опасение, некоторый испуг и любопытство. Но крестьянские черты этого лица выражали также нечто другое, нечто тайное, будто она старалась скрыть это. Непокорность? Ненависть?
– Вы очень хорошо говорите по-польски, – отважилась сказать девушка.
– Я родился в Зофии и вырос там. Меня зовут Кеплер. Ганс Кеплер.
– Рада познакомиться. Меня зовут Анна Крашиньская. Значит, вы едете в Зофию?
Он кивнул.
– А я подумала, что вы, должно быть, едете на фронт со всеми остальными в этом поезде.
Кеплер мрачно улыбнулся.
– Войска ваффен выполняют и другие обязанности, помимо сражения с Красной армией. Мне дали двухнедельное увольнение. Вы в Зофии живете?
– Вместе с родителями. Мой отец школьный учитель, а я работаю медсестрой в больнице.
Пока Анна говорила, он мельком взглянул на пожилую супружескую пару. Когда начался обычный разговор, у обоих исчезла настороженность, и теперь они сидели, закрыв глаза.
Так происходило везде. Подобное выражение, появившееся в глазах Анны, когда та поняла, кто он, или точнее, кем он является, пока он держал в вытянутой руке бутылку с капающим эфиром, Кеплер видел во множестве других глаз. Страх, настороженность, недоверие. И ему хотелось крикнуть: «Эта униформа лишь прикрывает мое тело! Снимите ее, и вы обнаружите меня, Ганса Кеплера!»
Как и на станции, Анна не могла оторвать глаз от этого солдата, который теперь разглядывал зимнюю сельскую местность. Он казался слишком молодым для такой униформы, невинный взгляд его лица никак не вязался с эмблемой, украшавшей его фуражку. У Кеплера были непослушные светлые волосы, которые лежали как-то по-мальчишески неряшливо, она заметила, что глаза у него цвета васильков в летний день. И даже тогда она заметила скрытую в его глазах тревогу и рассеянный взгляд.
Поезд несся по заснеженной долине Вислы, трясясь и качаясь. Снова им приходилось ждать, пропуская поезда с севера, тогда направлявшийся в Люблин поезд каждый раз переводили на запасный путь. Будто подгоняемые отчаянием, эти запечатанные товарные вагоны каждый раз с грохотом проносились мимо. Им, этим таинственным поездам, надо было уложиться в срок. Они должны были успеть к страшному месту назначения. При виде этих поездов Ганс Кеплер закрывал глаза. Почему этот поезд не мог ехать побыстрее? Так им придется добираться до Зофии целую вечность. Вечность…


Высокий врач стоял по другую сторону стеклянного окна, которое отделяло операционную от комнаты для мытья рук. Поверх обычной одежды он надел белый халат, его лицо скрывала маска, но он не входил в хирургическую группу. Доктор наблюдал за тем, как хирургическая группа готовится к операции. Пациент, кровь которого пролилась в повозке Милевского, ни разу не пришел в сознание. Он лежал под стерильными белыми простынями, в нем еще чуть теплилась жизнь.
«Милая святая Дева Мария, – думал врач, – не дай ему умереть. Позволь ему жить столько, чтобы он смог рассказать о том, что случилось». Доктор боролся с невыносимым желанием достать сигарету и от волнения покусывал нижнюю губу. То, что рассказал крестьянин, потрясающая история, которую, теряя сознание, торопливо и бессвязно пролопотал этот истекавший кровью мужчина, казалась ему совершенно невероятной. Не моргая, врач следил за движениями сверкавшего в ярком свете операционной скальпеля. Он снова повторил про себя: «Милая святая Дева Мария, не дай ему умереть. Эта история не может быть правдой. Такого просто не может быть».


– Перекусить не желаете?
Кеплер резко поднял голову. Он прищурил глаза и посмотрел на польскую девушку, которая, разложив еду, готовилась обедать. Она предложила ему кусок твердого сыра.
– Нет, спасибо.
Кеплер снова уставился в окно. Светало, день вступал в свои права. Который час? Он успел вздремнуть? Вдруг его охватила тревога, и он посмотрел на сидевшую напротив девушку. Ее лицо ничего не выражало, а взор, устремленный вдаль, был безмятежным. Если бы он вскрикнул, если бы сказал что-нибудь во сне – пусть даже одно слово о том ужасном бремени, которое нес, – на ее лице был бы заметен испуг.
– У меня есть своя… – начал он, доставая вещевой мешок, который лежал у него в ногах. Порывшись в нем, он извлек большой кусок кровяной колбасы и шоколад.
Три пары широко раскрытых глаз тут же устремились на него. Кеплер отрезал несколько толстых кусков колбасы и предложил их не поверившей своим глазам пожилой супружеской паре. Мужчина, робея, жадно взял их и пробормотал: «Благодарю». Затем, виновато пожав плечами, он разрезал эти куски на более тонкие.
Когда Анне предложили кусок, она взяла его, не сказав ни слова, но улыбнулась и тут же начала есть. Затем он разломил шоколад и предложил несколько кусочков пожилой паре, супруги взяли их со словами благодарности.
– Сударь, мы так давно не пробовали шоколада. Мы отвезем его внукам на Рождество.
Завернув свой кусок шоколада, Анна сказала:
– Я уже два года не ела шоколада. За десять грошей приходится много работать.
– Тогда возьмите. – Кеплер положил ей на колени оставшийся шоколад и начал нарезать себе колбасу.
Анна изумленно смотрела не него.
– Я не возьму его! Почему вы отдали мне весь шоколад? Избегая смотреть ей в глаза, Кеплер отправил себе в рот кусок крошившейся черной колбасы.
– Я же говорил, что у меня его достаточно. Через две недели, когда вернусь на службу, я получу еще.
Девушка спрятала шоколад в кармане пальто и как бы невзначай поинтересовалась:
– Герр Кеплер, вы служите в этих местах?
«Да, – с горечью подумал он, – я служу в охране концентрационного лагеря». Но вслух он произнес:
– В тридцати километрах от Кракова. Сижу за письменным столом и перекладываю бумажки.
Она снова улыбнулась, и эта улыбка была первым проявлением доброты, которой Кеплер удостоился за полтора года.
Вдруг кровяная колбаса застряла у него где-то на полпути к желудку. Эта неприятная масса никак не хотела продвигаться дальше, когда Кеплер вспомнил, какой ценой оплачена еда, которую он сейчас поглощал. Ганс повернулся к окну и увидел, как в стекле изредка мелькает его лицо, но и этого было достаточно, чтобы заметить покрывшие его капли пота.
Он резко встал, напугав всех, и положил оставшуюся колбасу Анне на колени.
– Отвезите это своему отцу, школьному учителю. У меня ее еще много, к тому же что-то не хочется есть.
Кеплер произнес это вымученным, напряженным голосом. Затем он перешагнул через их ноги, вышел в коридор и добежал до туалета, оказавшегося, к счастью, незанятым. Встав над унитазом, он терпеливо ждал, пока качавшийся поезд не поможет ему избавиться от куска колбасы. Наконец кусок беззвучно выскочил из его рта и рассыпался на рельсах.
Он выпрямился и подошел к открытому окну в конце вагона, через которое влетали струи холодного пронизывающего воздуха и горсти снежинок, и, стоя перед ним, подумал: «С какой стати в Зофии я почувствую себя иначе? Там мне будет так же плохо. Кошмары и там не оставят меня в покое. А через две недели придется возвращаться».
Кеплер вернулся в купе и тяжело опустился на свое место, избегая любопытных взглядов попутчиков. Он смотрел на снег за окном и чувствовал, что Зофия становится все ближе, вместе с тем растет неизбежная потребность рассказать кому-то обо всем, что он знал. Сейчас у него не было сомнений в том, что придется избавиться от тяжкого груза ведомой ему тайны, если он не хочет сойти с ума. В глубине души Ганс Кеплер понимал, что он предатель, и это обстоятельство вкупе с ужасной тайной, которую он хранил, делало из него мученика.
– Сигарету, герр Кеплер? – предложила Анна Крашиньская.
Он взглянул на ее сигареты. Сорт «Damske», который сперва производился для женщин и заполнялся табаком лишь наполовину. Другую половину занимал хлопчатобумажный фильтр, но сейчас только эти сигареты были ей по карману. Кеплер вспомнил сигареты из отличного табака, лежавшие у него в вещмешке, дефицитный сорт «Plaske», упакованный в хрустящую картонную коробку и доступный только избранным. Но он не отказался, тронутый тем, что она поделилась оставшимися у нее двумя сигаретами.
Оба курили и молчали, пока поезд преодолевал последние километры пути. Наконец поезд остановился на станции Зофия.
Собрав все свои свертки и сумев удержать их в руках, Анна поблагодарила Ганса Кеплера за его помощь и еду и поспешно вышла из поезда. Неторопливо застегивая пуговицы шинели, Кеплер увидел через окно, как хорошенькая девушка бросилась в объятия мужчины, стоявшего на покрытой снегом платформе.
Кеплер наконец вышел из поезда и направился к станции, он обрадовался тому, что его никто не встречает. Был канун Рождества. Прежде чем явиться к бабушке, ему надо было выполнить одну обязанность. Мысль об этом пришла ему в голову, когда поезд приближался к дому.
Костел Святого Амброжа стоял в центре города, в дальнем конце большой мощеной площади, напротив нацистского штаба. Это был большой храм в готическом стиле со шпилями, черневшими среди падающего снега. Его украшали статуи средневековых святых и защищали выстроившиеся кольцами горгульи.
Ганс Кеплер поднял глаза на изысканно украшенные дубовые двери. Прошло уже много лет с тех пор, как он заходил в храм, хотя до этого, в детстве, он был ревностным католиком. За годы в гитлерюгенде пришлось отказаться от этой присущей ему польской черты, а совсем недавно он принял модную религию, именуемую СС. Однако теперь, снова стоя на ступенях костела, где его крестили и впервые причащали, Кеплер ощутил умиротворение, какого не испытывал уже много месяцев.
Сняв фуражку, он поднялся по ступеням, потянул на себя дверь и вошел. Его тут же окутали тепло и запах благовоний, побудив опустить вещевой мешок и на мгновение застыть на месте.
Кеплер взглянул на неф и слева вдали увидел маленькие деревянные занавешенные кабинки, за которыми священники принимали исповеди. Несколько прихожан стояли в очереди, другие у алтаря шептали слова покаяния.
Кеплер опустил пальцы в стоявшую справа чашу со святой водой, коснулся ими лба, сердца и плеч, затем, прежде чем пересечь сводчатую нишу и подойти к исповедальне, опустился на одно колено, повернувшись к алтарю. Глядя на распятие, висевшее над дарохранительницей, он почувствовал, что его руки стали влажными, а на лице выступил обильный пот, который тут же пропитал воротник шинели. Он встал и почувствовал дрожь в коленях, когда заметил, что одна исповедальня освободилась. Кеплер раздвинул бархатные занавески и вошел. Он опустился на колени, перекрестился и пальцем коснулся распятия, которое висело над маленьким закрытым ставнями окошком, по другую сторону которого находился невидимый священник. Еще мальчиком он впервые исповедовался именно в этой кабинке. Его сердце стучало так громко, что он почти не расслышал, как ставня со скрипом скользнула в сторону и священник наклонился к нему. Через мелкую решетку разделявшей их сетки Ганс мог едва различить очертания головы священника. Тот что-то шептал. Прошла целая вечность, пот лился на его стиснутые кулаки. Кеплер услышал шепот священника:
– Да?
Ганс издал сдавленный звук.
– Сын мой, случилось что-то дурное? – тихо спросил священник.
– Отец, я…
Кеплер вытер руки о шинель. Он так безудержно трясся, что боялся, как бы не опрокинуть всю исповедальню.
– Отец, отпустите мне грехи, не спрашивая меня о причине!
– Ты болен? – раздался ласковый голос священника. – Может, нам лучше поговорить у меня?
– Отец! – выпалил он. – Отец… с моей последней исповеди прошло много лет. Благословите меня…
Священник снова стал шептать, и Кеплер, наконец собравшись с духом, заговорил, и слова полились гораздо легче.
– Отец, я должен вам кое в чем исповедаться…




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Ночной поезд - Вуд Барбара


Комментарии к роману "Ночной поезд - Вуд Барбара" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100