Читать онлайн Новости любви, автора - Виктор Барбара, Раздел - 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Новости любви - Виктор Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.32 (Голосов: 19)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Новости любви - Виктор Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Новости любви - Виктор Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Виктор Барбара

Новости любви

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

6

Куинси замечает, как я нервничаю. Мои пальцы теребят, выдергивают волосы. Мои ноги готовы пуститься в какой-то отчаянный пляс. Она с тревогой смотрит на меня. Она чувствует, что для меня это весьма критический момент, и понимает, что меня нельзя оставлять одну. Однако она время от времени нетерпеливо заглядывает к себе в сумочку или делает другой суетливый жест, и я вижу, что ей пора идти. В конце концов, у меня столько дел. Нужно распаковаться, убрать, привести в порядок бумаги, разложить вещи. Словом, работать, работать и работать. Единственное, что осталось у меня в жизни. Но мне так хочется, чтобы она еще немного побыла рядом со мной. Хотя бы несколько минут. Может быть, я успею избавиться от мыслей, которые мучают меня, не покидая ни на мгновение. И очень скоро я должна буду вновь погрузиться в прежний мир телевидения и незаживающих семейных ран. Я снова буду сыта по горло знакомыми проблемами и в конце дня в моем доме не появится Ави и не успокоит мое сердце.
– Ты сегодня будешь ужинать с Грэйсоном, или мне отменить встречу? – интересуется Куинси, стараясь сообразить, как лучше дать мне понять, что ей пора идти.
– Нет, не нужно ничего откладывать. Лучше мне подписать этот контракт. Пусть хоть что-то будет у меня в жизни.
Она печально покусывает нижнюю губу.
– Перестань хныкать, Мэгги, – говорит она. – Тебе это не идет.
Я не могу сдержаться и улыбаюсь. Она совершенно права: мне это не идет. Однако одна мысль о том, чтобы сделать бодрый вид, утомляет меня.
– Ладно, иди, – говорю я. – Ты и так столько сделала для меня. Я тебе всем обязана в моей жизни.
– Очень мило с твоей стороны, – отвечает она.
– Ну, иди.
– Ладно. Но только имей в виду, что сегодня в Полночь тебе будет звонить некто по имени Ави Герцог. И еще помни, что есть люди, которые всегда готовы тебе помочь, – это Дэн и я. Посмотри, какое у тебя великолепное тело, какие потрясающе длинные ноги. Извини, но я должна признаться, что все это так восхитительно, что производит впечатление даже на неуязвимого Грэйсона. – Она улыбается. – Так, что еще я хотела сказать? Ах да, насчет твоего страха, что в конце жизни ты можешь оказаться старухой, брошенной всеми в богадельне. Это тебе не грозит, поскольку с прошлого года ты находишься на попечении мощного пенсионного фонда Ай-би-эн.
– Да, действительно. Как я об этом не подумала. Я совсем забыла, что Ай-би-эн так трогательно заботится о вышедших в тираж журналистах – об этих скромных тружениках!
– Кстати, знаешь, кто сегодня будет держать речь об этих самых тружениках?
– Кто?
– Сам Джеймс Эллиот. Он шеф всей телекомпании, шишка поважнее, чем этот Грэйсон.
Куинси поправляет волосы перед зеркалом, а потом снова поворачивается ко мне.
– Мэгги, – говорит она, – тебе нужно поспать. Почему бы тебе на целый день не отключить телефон и хорошенько не отдохнуть? Мне кажется, ты вправе ненадолго обо всем забыть. Иначе тебе несдобровать.
– Мне бы нужно позвонить родительнице. Куинси снимает пальто и трагическим жестом бросает его на стул.
– Ну тогда я остаюсь. Кто-то должен попытаться склеить то, что останется от тебя после этого разговора.
– Не стоит, – говорю я не слишком настойчиво.
– Ладно, ладно. Давай, нужно покончить и с этим, – говорит она и идет обратно в спальню. – Ты, должно быть, слишком хорошо себя чувствуешь и нуждаешься в изрядной встряске.
Куинси сидит у меня в спальне, пока я набираю номер. Она улыбается – слегка ободряюще, но не слишком. Я жду, пока возьмут трубку.
Сегодня четверг. Полдень. Двадцать восьмое декабря 1982 года. И Ави Герцог все еще желает обладать мной. Даниэль Грэйсон обедает со мной сегодня вечером, чтобы обсудить мой новый контракт. Отсюда можно сделать вывод, что я все еще профессионально пригодна. Я взрослая женщина. Но, как это ни удивительно, у меня все еще дрожат руки.
– Алло.
Я немного медлю, прежде чем тоже сказать «алло». После второго гудка трубку снял родитель.
– Отец, это Мэгги. Я вернулась в Нью-Йорк. Куинси отводит глаза.
Отец тоже немного медлит, а потом говорит: – Ну-ну, ты вернулась в Нью-Йорк, но у тебя не было возможности известить нас об этом.
– Как ты, отец? – спрашиваю я, не обращая внимания на его иронию.
– Я-то в порядке, а вот твой звукорежиссер, как я слышал, не в такой отличной форме. Говорят, эти чертовы арабы вышибли ему мозги? Нечего сказать, отблагодарили за труды.
Всего лишь одна фраза. Два десятка слов. Каждое из них эхом отдается у меня в голове. В моей памяти мгновенно прокручивается вся дрянь, которая случалась в семье Саммерсов, пока в ней подрастала маленькая Мэгги. Что я могу ответить родителю – я должна защищаться, нападать, оправдываться? Нет, все это уже слишком устарело. Мои глаза наполняются слезами – обычная моя реакция. Так было всегда, когда я слышала свое имя в устах родителей.
– Мама там?
Родитель и не думает отвечать. Сегодня он уже достаточно мне наговорил.
Я слышу голос родительницы, который полон обычного нетерпения и разочарования. И то и другое знакомо мне с детства.
– Здравствуй, Маргарита, – говорит она.
– Что случилось, мама? У тебя ужасно расстроенный голос.
Куинси качает головой и закуривает.
– Ничего, – отвечает родительница. – Когда ты вернулась?
– Вчера, – лгу я.
– Ты знаешь, Клары нет. Она уехала с семьей в отпуск.
– Знаю, мама. Хочешь приехать сегодня ко мне?
К моему удивлению, родительница не только соглашается, хотя обычно весьма тяжела на подъем, но даже, кажется, готова отправиться немедленно.
– Сейчас возьму такси и буду через пятнадцать минут, – говорит она и кладет трубку.
– Ну? – спрашивает Куинси.
– Старая история, – отвечаю я. – Только на этот раз я услышала в ее голосе разочарование. Мне это с детства знакомо. Это напомнило мне о том дне, когда отец нарисовал ужасную картинку на салфетке в отеле «Плаза»…
– Господи, о чем таком ты толкуешь? – недоуменно восклицает Куинси.


Лето шестьдесят третьего года выдалось для меня относительно удачным. Я уговорила родителей разрешить мне отправиться в лагерь Чиппенуа, неподалеку от Бангора, что в штате Мэн. Первый раз в жизни мне удалось провести июль и август вне загородного дома Саммерсов на Лонг-Айленде.
Я сидела, скрестив ноги, на полу моей спальни в квартире на Пятой авеню, а Джонези заканчивала пришивать меточки с моей фамилией на те вещи, которые я собиралась взять в лагерь. Держа во рту длинную белую нитку, она подавала мне тщательно сложенные юбки и шорты, которые нужно было укладывать в большой дорожный баул, стоявший на полу у окна. Джонези была озабочена лишь моими сборами, поскольку Клара в лагерь не ехала. Она устроилась на работу в больницу Леннокс Хилл в качестве добровольной помощницы. В белом переднике с красным крестом она должна была разносить по палатам газеты и журналы, чтобы пациенты могли скоротать время, которое им было отпущено, чтобы выздороветь или помереть.
Родительница распрощалась с нами еще несколько дней назад. Она якобы отправилась навестить дедушку и бабушку в Милуоки. Нам ДОВОЛЬНО туманно объяснили, что они поедут в отдаленный санаторий на берегу озера где-то в северном Висконсине, где будут около месяца жить на природе, в какой-то деревянной избушке. Представить себе, что родительница будет действительно жить в этой избушке целый месяц, было для нас с Кларой так же трудно, как поверить объяснениям родителя, когда тот оправдывался, почему в очередной раз не появился дома к ужину.
– Я должен работать как вол, чтобы вы обе могли посещать прекрасную частную школу, учиться в колледже, ездить в лагерь. Вот почему мне придется возвращаться домой за полночь.
Взглянув на часы, я с ужасом увидела, что уже почти полшестого. В шесть я должна была явиться пред родителем, чтобы вместе поужинать в отеле «Плаза».
– Мне пора бежать, Джонези, – сказала я. – Или я опоздаю.
Она кивнула и кряхтя поднялась, упираясь натруженной ладонью в свое толстое колено.
– Поспеши, Мэгги. Чтобы он остался тобой доволен.
Неподалеку от «Плаза» перед фонтаном стояло несколько бородатых мужчин и длинноволосых женщин, которые распевали что-то народное. На мне были белая плиссированная юбка, блузка в сине-белые цветочки и туфельки на низких каблуках. Для предстоящего ужина мой наряд был, пожалуй, слишком убог.
По ступенькам, покрытым зеленым ковром, я поднялась в фойе. Здесь было несколько киосков, в которых сверкали бриллианты и прочие шикарные вещи. Поднявшись еще по одной лестнице, я оказалась в полинезийском ресторане.
Симпатичная женщина в сари приветствовала меня и провела прямо к столику родителя, который, завидев меня издалека, галантно привстал и уселся на свое место только, когда села я. Потом он заказал безалкогольный фруктовый пунш – для меня и еще порцию водки – для себя.
– Как ты, Мэгги? – скованно поинтересовался он.
– Прекрасно, папа. Спасибо, – ответила я.
– Собралась в лагерь? – механически продолжал он.
– Почти, папа, – настороженно сказала я.
– Вот и чудесно, – пробормотал он.
– Зачем ты позвал меня сюда, папа? – с глупой прямолинейностью поинтересовалась я, и наш разговор совсем расклеился.
Мы оба молчали, и каждый сконцентрировался на своем напитке. Мы оба делали вид, что никакой непростительной бестактности с моей стороны не случилось. Между тем, как только я оторвалась от соломинки, через которую потягивала искусственный кокосовый сиропчик, родитель взял из-под моего бокала салфетку и, вытащив из внутреннего кармана авторучку, принялся что-то на ней рисовать. На салфетке появилась чья-то прискорбная физиономия. Под глазами ужасные синяки, а само лицо от подбородка до лба забинтовано и залеплено пластырем. Когда рисунок был готов, с салфетки таращился человек, который, должно быть, попал в какую-то аварию и теперь был весь в бинтах.
– Вот так выглядит сейчас твоя мать, – сказал родитель, пододвигая салфетку ко мне.
Несколько секунд я молчала, смутившись под его пристальным взглядом, а потом наконец вымолвила.
– Что с ней случилось?
Он, однако, не спешил отвечать. Сделав большой глоток из своего стакана, он слегка запрокинул голову и совершенно спокойно наблюдал, как по моим щекам медленно катятся слезы.
– Что случилось с мамой? – повторила я, стараясь не плакать.
– Твоя мама не ездила в Милуоки, – проговорил он.
В движении его губ промелькнуло удовлетворенное выражение.
– Она легла в больницу, чтобы прооперировать нос. После ужина ты увидишься с ней. И постарайся не плакать. От этого ей будет еще хуже.
Хотя из моей груди вырвался вздох облегчения оттого, что с родительницей не произошло чего-нибудь худшего, я не очень-то поняла, зачем ей понадобилось оперировать свой нос. Вполне хороший нос, который мне очень даже нравился.
– Когда она была беременна Кларой, – объяснил родитель, – то ударилась о стену. С годами косточка искривилась, и мать стала ужасно храпеть по ночам. Так ужасно, что я совсем перестал спать… Вот она и решила как-то это исправить…
Мне тогда не пришло в голову, что объяснять решение матери сделать пластическую операцию тем, что родителю мешает спать ее храп, так же нелепо, как если бы он решил отрезать себе ухо, чтобы мать могла дышать.
– А Клара знает? – пробормотала я.
– Знает. Перед тем как приехать сюда, я виделся с ней в палате у мамы в больнице Леннокс Хилл.
Теперь, задним числом, я жалею, что не сохранила ту салфетку, на которой было изображено ужасное искалеченное лицо. Мне нужно было сунуть ее в карман, чтобы впоследствии я могла предъявить ее в качестве доказательства этой невероятной истории.
– Обратите внимание на эту салфеточку, – могла бы сказать я. – Вот почему Мэгги Саммерс – такая трудная в общении особа. Все из-за того, что у нее были проблемы с отцом. Посмотрите на салфеточку. Если Мэгги Саммерс не питает к вам никакой любви, то в том нет ее вины…
Я почти ничего не ела за ужином в тот вечер. Лишь слегка поковыряла вилкой в тарелке. Отец покончил наконец со своим блюдом и заказал десерт и кофе. Заплатив по счету, он неловко двинулся из ресторана, а я потащилась за ним. Поймав такси, мы в молчании прибыли в больницу.
– Помни, что я попросил тебя не плакать, – предупредил родитель, и мы пошли по больничному коридору.
Быстро прошагав вперед, он уверенно зашел в палату, а я тихонько засеменила следом.
И вот я увидела родительницу. Забинтованная и залепленная пластырем, она точь-в-точь походила на физиономию, нарисованную на салфетке. Огромные синяки расползлись по всему лицу от лба до подбородка. Ее голова напоминала тряпичный мяч. Через две узкие прорези виднелись глаза. Несмотря на предупреждение отца, со мной приключилась истерика. Я зарыдала, закашляла, захрипела, не в силах перенести того, что увидела. Я пришла в себя только, когда в комнате появился фельдшер, который удерживал родительницу в постели. Подоспевшая медсестра вонзила в ее руку шприц, а фельдшер легонько гладил ее брови. Родительница не отрываясь смотрела на мужа, и ее возбуждение заметно падало.
– Как ты только мог? – всхлипнула она. – Мне больше не хочется жить!
С этими словами она откинулась на подушках и отключилась.
Клара вывела меня из палаты и провела в приемный покой. Здесь мы устроились на зеленой пластиковой кушетке и принялись шептаться.
По какому-то загадочному стечению обстоятельств Клара зашла как раз в палату № 1212. Она понятия не имела, какая там находится пациентка, и едва не грохнулась в обморок, когда увидела родительницу в таком состоянии. К тому же она вошла в самый неподходящий для этого момент. Несмотря на то, что глаза родительницы совершенно заплыли, а сама она была накачана наркотиками после операции, родительница углядела-таки на мужнином воротнике след розовой губной помады.
– Я стояла в дверях, – рассказывала Клара. – Отец даже не пытался ничего отрицать. Он просто заявил ей, что делает то, что ему нравится, а если ей это неприятно, то она может убираться в Винконсин или куда-нибудь еще подальше.
Он заметил Клару лишь когда стал выходить из палаты.
– Он сказал, что едет ужинать с тобой, а мне велел оставаться с матерью, пока он не вернется…
Когда же он вернулся и привез меня, фельдшер как раз был вызван, чтобы успокоить родительницу, которая пыталась сорвать с себя повязки. Клара закончила свой печальный рассказ, и я крепко обняла ее. Как хорошо, что у меня такая сестра. Впрочем, я чувствовала себя совершенно разбитой и беспомощной. У меня просто в голове не укладывалось, что родитель мог поступить подобным образом.


– Удивительно, что вы вообще смогли после этого что-то обсуждать, – печально говорит Куинси.
– Не то слово, – подтверждаю я, провожая ее до двери.
– Впрочем, может быть, это сделало тебя только крепче, – говорит она и обнимает меня. – Я должна идти, Мэгги. Увидимся вечером в Русской чайной, хорошо?
– Да. И знаешь, Куинси, я так…
– Знаю, знаю, – кивает она. Я снова обнимаю ее.
– Я так тебе благодарна за все.
Она немного отстраняет меня от себя и тихо говорит:
– Не позволяй сегодня никому себя огорчать. С тебя и так вполне достаточно.
Когда Куинси уходит, я завариваю свежий кофе и принимаюсь суетиться в ожидании родительницы. Звонок в дверь раздается в тот самый момент, когда я расставляю на подносе чашки и блюдца. Вот и родительница, собственной персоной. Вправленный нос, трижды подтягивавшееся лицо и стройная фигура. Последнее достигалось путем многолетних упражнений. Выглядит весьма прилично для своих шестидесяти четырех лет. Можно сказать, даже хорошо. Если, конечно, не присматриваться. При близком рассмотрении ее лицо выглядит потасканным, а губы кривит нервная судорога. Она сбрасывает норковое манто. Я обнимаю ее, а она стоит, словно не замечает моих чувств. Наконец она делает два шага вперед и напряженно улыбается.
– Ты выглядишь относительно ничего, Маргарита. Немного усталая. Но это от твоего неправильного образа жизни.
Она входит в гостиную и одергивает свой черный свитер. Кроме свитера, перехваченного в талии широким поясом, на ней еще черные слаксы. Она усаживается.
– Ты приехала насовсем или в отпуск?
– В отпуск. Но я еще не знаю, куда и когда мне нужно будет ехать. Это должно выясниться вечером. Я сегодня ужинаю с Грэйсоном.
Я угощаю ее кофе, и она молча принимается его цедить. Она отводит глаза и нервно покачивает ногой.
– Что тебя беспокоит? – наконец спрашиваю я. – Что-то не так? Я почувствовала это, еще когда мы говорили по телефону.
Она протяжно вздыхает.
– Просто жаль, что Клара уехала в отпуск…
– Об этом я уже слышала, мама, – говорю я устало. – Тебя беспокоит что-то другое.
– Ну, – говорит она, ставя чашечку из-под кофе, – в общем, то же, что и всегда. И тебе, и Кларе все это очень хорошо знакомо.
Она могла бы не утруждать себя дальнейшими объяснениями, потому что мне действительно все это слишком хорошо знакомо. Одно и то же на протяжении многих лет.
– Твой родитель спутался с другой женщиной Пора бы мне уже к этому привыкнуть. – Она снова вздыхает. – Однако теперь я уже слишком стара и слишком устала, чтобы притворяться, что ничего не замечаю, и… мне так не хочется доживать жизнь в одиночестве.
– С чего ты взяла, что он спутался с другой? Родительница окидывает меня недоуменным взглядом. Она, конечно, всегда знала, что я не очень умна, но чтобы до такой степени…
– С чего, спрашиваешь, я взяла? – повторяет она с отвращением. – С того, с чего и всегда. Он почти не ночует дома, а когда появляется, то непременно раздается один телефонный звонок. Это у них условный сигнал. После этого он пробирается к себе, чтобы тайком сделать ответный звонок.
Уже почти три часа дня, а родительница все еще сидит у меня в квартире. Ее доканывает бессердечное поведение супруга. С каждым годом боль все нарастает. С течением времени это подтачивает ее душу и поселяет в ней страх. Она сидит на краю диванчика и безуспешно пытается мне доказать, что страх остаться одной куда мучительнее, чем то, что ей приходится сносить от моего родителя.
– Я ведь уже совершенно не способна существовать одна. В этом смысле я не целый человек, а только половина.
– Вовсе нет. Все зависит от тебя самой.
– Увы, нет. Ты же видишь. Моя жизнь потрачена на него. Без него я ничто.
Невозможно убедить ее в обратном. Долгие годы она доказывала это себе и слышать не хотела ни о чем другом. Она страшится не потери, а пустоты.
– Он без тебя тоже не сможет, – говорю я.
– Что касается твоего отца, – отвечает она, – он только счастлив будет.
– Может, и ты была бы счастлива.
Но она даже не желает об этом слышать.
– Между прочим, – вдруг говорит она, – у твоего мужа родился второй ребенок. Тоже мальчик.
Эрик Орнстайн вот уже шесть лет вторично женат. Теперь он – отец. Причем не одного, а даже двух детей. Однако он все еще остается «мужем» Мэгги Саммерс. Нелепо даже надеяться на то, что родительница когда-нибудь перестанет называть его моим мужем.
– Откуда ты знаешь? – вежливо интересуюсь я.
– Он прислал нам приглашение на торжество. Нет ничего проще. До чего мило с его стороны, что он внес в число приглашенных родителя и родительницу и прислал им приглашение. Эрик всегда ощущал непреодолимую потребность доказать, что причина нашего неудачного супружества – только во мне. И любому, кто имеет хоть какое-то отношение ко мне, он стремится показать, какая у него теперь нормальная семейная жизнь.
– Мэгги, – однажды заявил он, – у тебя патологически отсутствует инстинкт материнства. Ты будешь виновата, если нашему союзу придет конец.
– Ты не дала Эрику никаких шансов, – говорит родительница, наполняя кофе наши чашки. У нее появилось второе дыхание. Она нащупала новое развитие темы, которое позволяет ей забыть о своих собственных бедах. – Ты сама подтолкнула его к тому, что он сделал.
– Почему я должна отвечать за то, что он сделал? – удивляюсь я.
– Потому что твоя супружеская неверность, – произносит она с отвращением, – совершенно возмутительна. Ты спуталась с недостойным мужчиной.
– А если бы он находился на более высокой ступени социальной лестницы, это было бы не так возмутительно?
– Для тебя, по крайней мере, это было бы куда лучше… Как ты не понимаешь, – продолжает она, – намерения Эрика были благородны. Он пытался наладить с тобой отношения, а когда увидел, что это невозможно, он просто нашел более достойную кандидатуру.
Нет никакого смысла спорить с родительницей. С ее точки зрения в любом любовном треугольнике вина мужчины рассматривается постольку поскольку. Все дело в том, какое он занимает положение на рынке недвижимости. Тогда как с женщиной все наоборот.
– А как насчет Роны, – интересуюсь я, – тебе не кажется, что она тоже виновата в том, что случилось?
Родительница удивленна.
– Конечно, нет. Ведь она вступила в связь с порядочным мужчиной!
– Однако она вступила в связь с человеком, который все-таки был еще моим мужем. Это не принимается в расчет?
– Нет, Маргарита, – терпеливо объясняет она таким тоном, словно говорит с умственно отсталой, – он женился на ней. Кроме того, когда женщина заводит роман с мужчиной в форме, то сама и накликает на себя беду.
– Но Брайн не носил формы, мама. Он был детективом, – устало говорю я в сто первый раз.
– Это еще хуже, – краснеет она.
Я понимаю ее логику. По таким правилам играют шулера. Любовная связь, в основе которой страсть, предосудительна. Если же она приводит к узам супружества, то она перестает быть таковой. Если, конечно, в этом не замешан мужчина в форме… Я понимаю, что об Ави Герцоге и заикаться нельзя.
– Однако мне было не очень-то приятно узнать о его измене.
– Еще бы тебе было приятно, – холодно говорит родительница. – Но ведь и тут ты сама виновата.
Я едва не выхожу из себя, но в последний момент сдерживаюсь и только глубоко вздыхаю.
– И в чем же моя вина?
– Тебе не следовало соваться на ту вечеринку в Валентинов день. У тебя должно было хватить ума, чтобы не заставать его с поличным. Это было просто глупо, Мэгги.
Наконец мое терпение лопнуло.
– Какого черта!.. – взрываюсь я. – Откуда мне было знать, что он… что они…
– Ну знаешь ли, – перебивает меня родительница, – у женщины должен быть нюх на эти дела. Однако ты слишком увлеклась своей игрой.
– Никакой игры не было. Ничего, кроме работы. Я так устала в тот день, что, поверь, меньше всего на свете желала узнать о чем-нибудь подобном…


День пролетел в обычном лихорадочном темпе. В конце рабочего дня я допечатывала на машинке сопроводительный текст к только что отснятому материалу о диких условиях жизни в трущобах Гарлема. Я уже успела переодеться для вечеринки по случаю Валентинова дня и теперь спешила разделаться с работой и бежать. У Ника были свои серьезные причины торопиться: сегодня он отмечал четырнадцатую годовщину своей супружеской жизни. Он притулился около моего письменного стола, прислонившись спиной к стене, и все торопил меня сдать материал в редакцию. Однако я еще не разобралась кое с какими вопросами. Тема, которой был посвящен мой материал, не так-то легко поддавалась изложению. Несмотря на то, что я вот уже два года вела криминальную хронику и успела насмотреться всякого, я все еще не могла привыкнуть к тем трагическим ситуациям, о которых мы рассказывали в наших сюжетах. Что касается того материала, который должен был пойти на Валентинов день, то он был особенно драматичен.
– Могу я назвать имя домовладельца? – обратилась я к Нику, стараясь перекричать стук многих машинок и обычный гомон, стоявшие в отделе новостей.
– Почему нет? Ты ведь проверила – именно он владелец этой крысиной норы, так?
– Так-то оно так, но дело слишком серьезное. Я практически обвиняю его в душегубстве.
Ник посмотрел на меня, как на сумасшедшую.
– О какой чертовщине ты толкуешь?
Я перестала печатать и, опершись о корпус машинки, сказала:
– Ты ведь даже не просмотрел мой материал.
– Я же тебе доверяю, Мэгги, – ответил он, закуривая. – Неужели там все так ужасно?
По моему лицу он прочел, что именно так оно и есть: хуже не бывает.
– Да в чем там дело?
– Увидишь, – ответила я и снова принялась стучать на машинке.
– А ты пыталась с ним увидеться или созвониться? – спросил Ник, заглядывая в текст из-за моего плеча.
– Да, я звонила ему трижды, но он отказался разговаривать. А когда я приехала к нему в офис со съемочной группой, перед нашим носом захлопнули дверь.
– Прекрасно, – сказал Ник, потирая ладони. – Мы дадим об этом в шестичасовом выпуске.
– Ты еще не знаешь всего, – пробормотала я, но тут как раз зазвонил телефон.
Ник взял трубку.
– Привет, малыш, – нежно сказал он. – Я тебя тоже…
Я перестала печатать и уставилась в пространство. Мне было неловко слышать интимные интонации в голосе Ника, которые были адресованы исключительно его Вивиан.
– Да, конечно… Только вот закончу с последним материалом, – сказал он и дважды чмокнул трубку перед тем, как возвратить ее на рычаг.
Метнув на него иронический взгляд, я достучала последнюю фразу и вытащила листок из машинки.
– Если ты не очень спешишь, – усмехнулась я, шелестя страницами, – может быть, послушаешь, что получается?
– Ради Бога, Мэгги, отпусти меня. Небо не обрушится, если я уделю лишние двадцать секунд своей личной жизни.
– Но как же я могу отдать материал в редакцию, если ты не имеешь о нем никакого представления? Хорошие дела!
Я бросила листки на стол и встала.
– Погоди, Мэгги, – сказал он нетерпеливо, – давай, читай этот чертов текст.
Я пристально посмотрела на него, а потом, прокашлявшись, начала читать.


Шелдон Шварц владеет в Гарлеме доходным домом. Городские власти перечисляют ему приблизительно тысячу двести долларов за каждую семью, которая находится на пособии. За эти деньги находящаяся на пособии Эмма Роллин и ее четверо детей снимают две комнаты на Кейтс авеню. Сантехника там неисправна, электричество подается нерегулярно, нет горячей воды и отопления. На кухне (на экране появляется кухня) потолок местами обваливается, обнажая электропроводку и сильно проржавевшие металлические балки, которые держатся только благодаря подпоркам. Все стены в трещинах, в которых то и дело показываются крысы.


– Одну минуту, – прервал меня Ник. – Это все обычное дерьмо. Что в этом материале такого, что должно потрясти мир?
Он внимательно посмотрел на меня.
– Ты спрашиваешь, благодаря чему он станет сенсацией местных новостей? – переспросила я, выдержав его взгляд.
– Мэгги!
В его голосе зазвучали грозные нотки.
– Ладно, – сказала я примирительно. – Все дело тут в ребенке.
– Хорошо, – устало кивнул он. – Прочти, что там о ребенке?


Несколько часов спустя нашей съемочной группе пришлось срочно возвратиться в квартиру Эммы. Один из ее детей выпал из окна и разбился насмерть. (На экране появляется лежащее на тротуаре тело ребенка.)


– О Господи, – воскликнул Ник и потер глаза, – как это случилось?
– В окне не было стекла.
– Сколько ему было?
– Два годика.
– Прости, Мэгги. У тебя есть версия Шварца?
– Можно прочесть? Это дальше в тексте.
– Давай!


Мы несколько раз пытались созвониться с Шелдоном Шварцем, однако это оказалось невозможным. А когда мы приехали к нему в офис, перед нашим носом захлопнули дверь. (В этот момент кто-то закрывает рукой Объектив видеокамеры.) Немного позже мы снова позвонили в офис, и нам ответили, что Шварц скоро будет и, может быть, скажет нам несколько слов. Он якобы только что звонил в офис из своего автомобиля по радиотелефону.


Ник молчал.
– Ну и что ты об этом думаешь?
– Я думаю, – медленно сказал он, – что затолкал бы ему в глотку этот самый радиотелефон.
Я пожала плечами, взяла его под руку, и мы вместе отправились в редакцию.
– Это какой-то страшный сон, – сказал Ник, качая головой.
Джек Рошанский, редактор, уже поджидал нас. В его функции входило указывать мне, что в материале следует оставить для эфира, а что должно быть отправлено в мусорное ведро. Он восседал на своем начальническом стуле перед главным монитором. У него был огромный живот, слегка подтянутый потертым индейским ремнем с черепаховой пряжкой. Мы несколько минут молчали, пока он щелкал переключателями, перематывая пленку и выставляя нужные параметры. Наконец он был готов записывать мой голос синхронно с соответствующими сценарию эпизодами, которые мелькали на экране.
– Поехали, – сказал он.
Я начала читать текст, каждые несколько секунд поднимая глаза к монитору, чтобы точно соответствовать каждому эпизоду или прерваться, когда Джек сделает мне знак. Было полшестого вечера, и у нас было только несколько минут, чтобы уложиться в расписание и выйти в эфир в шестичасовом выпуске новостей. Последняя часть моего материала, в которой Шварц звонил из машины по своему радиотелефону, сопровождалась кадрами, снятыми на Парк авеню: роскошные лимузины, проносящиеся по вечернему проспекту.
Джек Рошанский тоже кое-чего повидал за свои двадцать лет работы на телевидении. День за днем перед его глазами проходила мрачная сторона жизни Нью-Йорка. Однако он был потрясен, когда увидел разбившегося ребенка, который, скорчившись, лежал на тротуаре. Последний раз щелкнув кнопкой на своем пульте, Джек в сердцах отматерился. Потом он поднялся.
Ник тоже встал, и сигарета у него во рту дрожала.
– Вот сукин сын, – пробормотал он.
– Такова жизнь, – печально сказал Джек. – Богатые становятся богаче, а бедные вымирают.
Это был тот редкий случай в практике телевизионных новостей, когда отснятый материал подавался как есть – без каких-либо комментариев ведущего, без обычных для телевидения приемов, которые должны были усилить впечатление от репортажа. Как ни трагичен был этот материал, он был идеальным репортажем, который не нужно было перекраивать и интерпретировать. Все было ясно без лишних слов.
– Ты идешь, Мэгги? – спросил Ник.
– Да. Мы встречаемся с Эриком у него в офисе. Там что-то вроде вечеринки для персонала по случаю Валентинова дня.
– Если хочешь, я тебя подвезу, – сказал он, торопливо направляясь к своему кабинету. – Мне это по пути.
– Я иду через секунду, – сказала я, бросаясь за свою стеклянную перегородку.
Ник уже ждал меня на выходе из отдела новостей, пока я слегка подкрашивала губы и пробегала расческой по волосам.
– А где сегодня Брайн? – спросил он, когда мы направлялись к лестнице.
Я уже давно не скрывала от него мой роман с Брайном Флагерти. У нас было много разговоров на эту тему, когда мы задерживались в редакции после работы, и Ник советовал мне бросить Эрика и попробовать начать новую жизнь. Бесконечные разговоры за бесчисленными чашками кофе в кафетерии Ай-би-эн. Ник убеждал меня, что, пока я не заставлю себя начать новую жизнь, я никогда не найду мужчину, с которым смогу быть счастлива. Немало было переговорено и в фургоне Ай-би-эн по дороге на съемку очередного происшествия. Ник настаивал на том, что Брайн Флагерти не моего поля ягода.
– Сегодня Брайн работает, – ответила я. – Я уже говорила с ним.
Я спустилась с Ником по лестнице, и мы вышли из студии. Его машина была припаркована в двух кварталах отсюда, и мы дошли до нее молча. Открыв машину, он полез на заднее сиденье и достал оттуда роскошно упакованный подарок для своей Вивиан к годовщине их свадьбы. Потом он помог мне сесть и закрыл дверцу.
– Она тебя понимает? – поинтересовалась я, когда он устроился на своем сиденье.
– Еще бы, – улыбнулся он и включил зажигание. – Мы оба понимаем друг друга.
Я уже пожалела о том, что спросила об этом, потому что мой вопрос спровоцировал Ника прочесть свою обычную лекцию о том, какое это благо – прочное супружество.
– Я не буду убеждать тебя поступить так же, как и мы, – начал Ник, выводя машину по направлению к Восточной автостраде.
– Ну да, – хмыкнула я, прикрыв глаза и чуть откинув назад голову. – Как не убеждал меня сто раз.
– Пусть так. Тогда я скажу еще раз.
– Делать нечего, Ник, – улыбнулась я. – Я благодарный слушатель.
– Тебе нужно бросить Эрика и прекратить эти глупые отношения с Брайном, потому что в них нет никакого смысла.
– Я еще не поумнела до такой степени, чтобы во всем искать смысл.
Ник крякнул.
– Но это ужасно. Впрочем, когда-нибудь ты поумнеешь, детка, и тогда позвонишь мне и признаешься, что я был прав.
– Почему ты говоришь, что я позвоню? Разве мы не будем работать вместе?
– Может, и нет. Ты перейдешь в другую редакцию или обзаведешься собственной программой. Не будешь же ты вечно сидеть на местных новостях.
– Если так, пожалуй, стоит ради этого поумнеть, – пошутила я. – Правда, придется попотеть.
Он похлопал меня по руке.
– Вовсе нет. В тебе это уже есть. Иногда на тебя страшно смотреть, такая ты деловая. Когда я работаю с тобой, то чувствую это. Ты бросаешься на работу с таким жаром, как будто хочешь забыть обо всем другом. Как будто для тебя не существует ничего другого, что могло бы сделать тебя счастливой.
В общем, старая песня. Неизбежный финал подобных рассуждений, которые начинаются обычно в духе: «я знаю, что ей нужно». Правда, теперь это сформулировано немного иначе, с упором на мою профессию: «если бы у нее была нормальная семья, то она бы лишилась той изюминки, которая необходима на телевидении».
– То есть ты хочешь сказать, что у меня не может быть того и другого одновременно?
Ник свернул с главной магистрали на бульвар, а чуть позже остановился на углу маленькой улицы, которая вела прямо на Уолл-стрит.
– Не нужно передергивать, Мэгги. Я совсем не это имел в виду. Я люблю свою работу так же, как любишь ее ты. Однако я еще нуждаюсь в том, чтобы каждый вечер, когда я возвращаюсь домой, меня ждала Вивиан.
Я начала замечать, что мужчины нуждаются в стабильности гораздо больше, чем женщины. Несмотря на то, что одинокое сидение в ресторанах или в барах чаще свойственно мужчинам. И дело тут даже не в страхе перед одиночеством. Просто им нужно, чтобы кто-то их слушал, встречал, когда они возвращаются домой. Все это для меня не такая уж и новость, если говорить только о необходимости того, чтобы тебя встречали. Что касается потребности быть выслушанной, то тут я, конечно, не могу похвастаться: и вечером, и утром – глухое молчание.
– Я понимаю тебя, – сказала я Нику. – Если мне что-то и нужно, так это жена. Потому что только жены всегда готовы ждать. Это чудесно: я возвращаюсь домой, а обед готов, дети обихожены. Какого мужа заставишь это делать?
Ник поправил у меня на лбу волосы и взглянул на меня с нежностью.
– Как бы там ни было, Мэгги, но я знаю только что очень беспокоюсь за тебя, потому что никакой успех не будет тебе в радость, если рядом не будет кого-то, кто сможет разделить его с тобой.
– Ох, Ник, – сказала я, – я так устала спорить. Он наклонился и поцеловал меня в щеку.
– А ведь я действительно ужасно беспокоюсь за тебя, Саммерс!
– Спасибо, Ник. Ты мне тоже вовсе не безразличен. Если даже мы в чем-то не сходимся, – улыбнулась я. – И твоя Вивиан очень счастливая женщина.
– Она говорит, что и ты очень счастливая, – ухмыльнулся он. – Потому что проводишь со мной гораздо больше времени, чем она.
– Понимаю, – засмеялась я. – И пожалуйста, не надо больше об этом. Ведь мне все равно не найти мужа с характером твоей Вивиан.
Я обняла его и вышла из машины. Остановившись на углу улицы, я смотрела, как он разворачивается погудев два раза, отъезжает, наконец исчезает за поворотом.
Вечеринка у Эрика в офисе по случаю Валентинова дня наводила на меня ужас уже в течение двух последних недель, – как только Эрик посвятил меня в свои планы. Сделав над собой усилие, я вошла в отделанное мрамором и зеркалами фойе здания на Уоллстрит. Я решила постараться выглядеть раскованной.
Лифт остановился на шестнадцатом этаже, и я оказалась в приемной, которая была украшена белыми и красными надувными шариками, а также ленточками и маленькими красными сердечками. На одной стене был укреплен плакат, на котором золотыми буквами было написано: «Будьте счастливы!» На плакате также были изображены розовые купидоны, барахтающиеся в пушистых облаках. Я обогнула отделанный никелем стол, прошла за перегородку из дымчатых стеклянных панелей и оказалась в небольшом зале. Вся мебель была сдвинута в один угол и накрыта холщовыми чехлами. С потолка свисали огромные гроздья белых и красных воздушных шаров.
Публика собиралась небольшими группами. Но больше всего народу толкалось около длинного стола, который был преобразован в бар. На гремевшую из динамиков музыку диско никто не обращал внимания.
Я остановилась с краю, чтобы, не углубляясь в толпу, выискать какое-нибудь знакомое лицо. Как плохо я знала жизнь Эрика. Здесь не нашлось буквально ни одного человека, которого бы я видела раньше – служащего или просто знакомого. Впрочем, в этом не было ничего удивительного, поскольку за семь лет я лишь два раза, да и то мимоходом, заходила в офис к своему мужу. Первый раз я была здесь, когда мы поженились, и я зашла за Эриком, чтобы идти ужинать в Чайнатаун. Второй раз я была здесь со свекровью, чтобы опять-таки отправиться затем в Чайнатаун.
Я обратила на нее внимание только, когда решила направиться к бару, чтобы выпить. Она стояла рядом с Эриком, почти вплотную прижавшись к нему. С обожанием глядя на него, она была совершенно поглощена тем, что он говорил. Несколько минут я с удивлением их рассматривала, а потом меня как пронзило: ведь это же будущая миссис Орнстайн!
Она была очень высокая, почти одного роста с Эриком, и очень тонкая. Густые светлые волосы в тщательно продуманном беспорядке рассыпаны по точеным плечам. На ней была очень короткая и плотно облегающая зеленая юбочка. Длинные и тонкие, как спицы, ноги. Белая шелковая блузка, под которой едва намечена грудь, перехвачена в талии пояском из зеленых морских ракушек, которые слегка позвякивали, когда она двигалась. Одну руку она положила Эрику на плечо, в другой была длинная, бледно-зеленая сигарета, с которой она нервными щелчками стряхивала пепел. Было в ней что-то ужасно знакомое мне. Я поняла это только, когда почувствовала, что кто-то взял меня за руку. Я повернулась и увидела миссис Пирс.
– Ну-с, мисс Саммерс, – ледяным тоном произнесла она, – каким ветром вас сюда занесло?
Если бы только я не чувствовала за собой никакой вины и была уверена, что не делала ничего дурного, то, может быть, ответила бы без обиняков, что называть меня следует не мисс Саммерс, а миссис Орнстайн, и что по этой причине я вправе бывать здесь когда пожелаю. В ее вопросе звучала злоба, но я чувствовала себя виноватой и потому не стала обострять разговор. К тому же я теряла мужа, который переходил в руки другой женщины. Меня безусловно вознамерились ограбить. Однако то, что хотели украсть, отнюдь не представлялось мне жизненно необходимым, а именно, мое замужество. Не было никаких сомнений, что все это даже к лучшему… Между тем в тот самый день 14 февраля 1975 года я еще была не готова это воспринять.
– Я сказала Эрику, что приду, – смиренно ответила я, ненавидя ее за то, что она принуждала меня защищаться.
Эрика я ненавидела за то, что из-за него я попала в такое положение, а себя – за то, что лицемерила.
– А это – моя дочь Рона, – с гордостью сказала миссис Пирс, делая жест в сторону блондинки, чья рука с длинными красными ногтями сначала лежала на плече моего мужа, а теперь поглаживала его по щеке.
– Гм, – сказала я, чувствуя себя так, словно меня ударили в солнечное сплетение.
Время словно остановилось, и я с удивлением отметила это про себя.
– Почему бы вам не подойти и не познакомиться с ней? – предложила миссис Пирс.
– Гм, – снова пробормотала я, чувствуя себя женой, которая настолько уязвлена, что потеряла дар речи.
Хотя мой взгляд все еще был прикован к этой милой парочке, я улыбнулась миссис Пирс болезненной улыбкой и отчалила туда, куда мне было предложено. Я тихонько похлопала Эрика по плечу. Я была здесь чужаком, случайным человеком. Эрик только начал поворачиваться, а круглые черные глаза Роны уже ввинтились в меня. На лице Эрика отразилось смятение. Он сбросил со своего плеча руку Роны и совершенно очевидно был смущен.
– Привет, Мэгги, – сказал он, краснея.
Я улыбнулась. Рона с головы до ног окинула меня высокомерным взглядом, словно оценивая то единственное препятствие, которое ей предстояло преодолеть. Препятствие, устранив которое она получала кооперативную квартиру на Ист Энд авеню, членство в престижном загородном клубе, а также новую фамилию. Несмотря на то, что она, может быть, даже любила его, и думать о ней подобным образом было ужасно несправедливо с моей стороны, я все же без колебаний вывела заключение, что если Рона Пирс грабит Мэгги Саммерс, то в этом нет и не может быть ничего справедливого.
Эрик бессознательно переминался с ноги на ногу, продолжая краснеть все сильнее. Когда я потянулась и поправила ему галстук, он покраснел так густо, словно его собирались удавить. Не нужно так волноваться, Эрик, – вот что пришло мне в голову. Эта особа не бросит тебя только из-за того, что твоя жена собственническим жестом поправляет твой галстук. Слишком сильно ее желание обладать твоими кредитными карточками. Эрик нервно покашлял, когда я смахнула с его рукава несуществующую пылинку. Не стоит так смущаться, Эрик. Очень скоро она возьмет на себя заботу о твоих костюмах, займется стиркой и уж, конечно, не поедет делать опасное интервью, забыв предупредить тебя, где лежит квитанция из прачечной на твои рубашки. Ей-богу, Эрик, она вообще никуда не будет ездить, поскольку ее единственной работой станет обязанность быть твоей женой. Когда я взяла его под руку, Эрик вытащил из кармана носовой платок и вытер лоб. Бедняжка Эрик, он совершенно запутался, пытаясь представить нас друг другу, а что касается Роны, то ей, конечно, было и вовсе невдомек, каким образом должна представляться жене подруга ее мужа.
– Привет, – наконец сказала я и протянула ей руку, а рука моя, как я вдруг заметила, была в чернильных пятнах. – Я Мэгги.
Рона осторожно, без намека на рукопожатие, подержалась за мою кисть. Она, должно быть, ужасно беспокоилась о том, как бы не сломать своих длинных красных ногтей, а кроме того, по-видимому, испытывала некоторое отвращение, когда ей приходилось браться за руку в чернильных пятнах.
– Мне очень приятно с вами познакомиться, – сказала она с сильным нью-йоркским выговором.
Более чем приятно, я полагаю.
– Эрик, – сказала я, чувствуя легкую тошноту, – принеси мне что-нибудь выпить.
– Какой разговор, – с готовностью ответил он. – Что ты хочешь?
Яду – и немедленно.
– Виски со льдом, будь добр.
Итак, мы оказались наедине. В скором времени – миссис экс-Орнстайн и миссис новая Орнстайн. У меня в голове пронеслось, а может быть, заявить ей, что мне все известно и нет никакого смысла притворяться, что ничего не происходит. Гораздо более цивилизованный путь – сесть рядышком и спокойно обсудить, как наименее безболезненно решить все наши маленькие проблемы. Нужно было бы непременно упомянуть, как я восхищаюсь ими обоими, – что, конечно, было бы явной ложью, потому что на самом деле я едва сдерживалась, чтобы не вцепиться в нее и не сорвать ее искусственные ресницы. Однако я прекрасно играла свою роль, не выходя за рамки приличий.
– На экране вы выглядите совсем по-другому.
Довольно странное замечание. Как мне расценить его: как комплимент или укол?
– Благодарю вас. Чем занимаетесь?
Я могла гордиться собой, поскольку все-таки удержалась от того, чтобы не продолжить вопрос «… я имею в виду с моим мужем».
– Я декоратор, – сказала она, и ее круглые глаза нервно забегали по залу. – Странно, что вы об этом не знали. Эрик нанял меня, чтобы заняться вашей квартирой.
Ну это уж слишком. Еще не остыло наше супружеское ложе, а меня уже выставляют вон.
– О! – сказала я. Неподражаемо.
– Мне действительно не терпится начать, – сказала она, играя своим поясом из ракушек.
А я вдруг ужасно озаботилась внешностью будущих деток Эрика. Ведь у их мамы подправленный нос, и еще совершенно неизвестно, каким он был раньше. От злости я совершенно позабыла, каких именно генетических свершений ждут от этого союза.
– Какое счастье, что он нашел ту, кто сможет это сделать, – сказала я и улыбнулась своей телевизионной улыбкой. – Ведь он никак не может решить, какого цвета должна быть детская.
Она слегка позеленела, не так, конечно, как ее поясок, и принялась свирепо щелкать друг о друга ногтями.
– Впрочем, – добавила я, – нам, пожалуй, следовало бы подождать, пока не родится ребенок, а уж потом заняться выбором цвета.
Тонкие губы Роны задергались, словно старались выплюнуть подходящее слово.
Всем своим видом я показывала, как страстно жду вопроса, который она никак не могла решиться задать, чтобы развеять или подтвердить свои худшие ожидания. Я же, со своей стороны, отнюдь не спешила разрешать ее сомнения. Наконец она решилась.
– А что, разве Эрик и вы, – пролепетала она, – я хочу сказать, разве вы и он ждете ребенка?
Я, естественно, усмехнулась самым неопределенным образом. Как это было принято у дам на коктейлях в Вашингтоне, когда у власти находились республиканцы.
– Значит, да? Я права? – прошептала она в смертельной тоске.
И я пожалела ее. Она выглядела такой изголодавшейся, такой беззащитной. Она была так напугана тем, что, может быть, потеряет свою заветную мечту. Я могла бы ей солгать и довести ее до судорог. Одним-единственным словом я могла бы уничтожить все ее надежды, обратить их в пепел и прах… Однако я могла сделать и другое. Я могла отнестись к ней с пониманием, уйти с ее пути и позволить ей жить с моим мужем. Но если бы я это сделала, даже не употребив в качестве защиты самую невинную ложь, я бы сама себя приговорила к самостоятельной жизни, а эта жизнь меня пугала… Поэтому в своем ответе я должна была найти золотую середину. Рона Пирс должна была пострадать хотя бы самую малость, зато потом обнаружить, что Мэгги Саммерс отошла в сторону.
– Нет, я еще не беременна, – застенчиво проговорила я. – Но Эрик так хочет иметь ребенка…
Строго говоря, это была не такая уж и неправда. Это было нечто вроде вызова: кто из нас сможет раньше угодить отчаянному желанию Эрика.
Позеленелость Роны сменилась мертвенной бледностью.
– Я думала, что вы не хотите иметь детей… – проговорила она.
– С чего вы взяли? – сердечно поинтересовалась я, а про себя пожалела, что не осталась на работе.
– Я хочу сказать, – запинаясь, ответила она, – что вы заняты своей карьерой. Мне кажется, такие люди, как вы, очень загружены и все такое…
Я взяла ее за руку.
– Конечно, вы правы, Рона, но все это гораздо сложнее.
Она отшатнулась от меня и, вытаращив глаза, зашлась кашлем. Не обращая внимания на ее легкий припадок, я энергично продолжала:
– А вы замужем?
– Нет, еще нет, – ответила она, давясь кашлем.
– Но ведь у вас кто-то есть?
Она наконец справилась с кашлем.
– Можно сказать, что так, – холодно кивнула она.
– И давно вы с ним встречаетесь? – поинтересовалась я так сердечно, словно беседовала с собственной сестрой.
– Это вас не касается, – отрезала она. Я была вынуждена отступить.
– Простите, я и не думала вмешиваться.
– Просто я стараюсь не смешивать свою работу со своей личной жизнью, – высокомерно заявила она. – Если я буду заниматься вашей квартирой, то лучше нам не вдаваться в эти вопросы.
Так я ей и поверила.
– И когда же Эрик сказал вам начинать?
– Что начинать?
– Заниматься квартирой.
– О, как только я сочту возможным. Он сказал что хотел бы закончить к лету.
У меня, оказывается, осталось уже не так много времени.
– Мне бы хотелось, чтобы вы взглянули на квартиру одной моей подруги. У нее только что случилось несчастье, но ее дом очень мил, – сказала я.
– Я вас не понимаю.
– Дело в том, что мужчина, с которым она встречалась, вернулся обратно к своей жене. Он, конечно, оплатил квартиру, а также заплатил за ремонт. Но все равно моя подруга безутешна… Так вот, мне очень нравится ее гостиная.
– Я предпочитаю работать самостоятельно и не попадать под чужое влияние. Тогда у меня получается гораздо лучше… А как долго они были вместе?
– Кто?
– Ну эта ваша подруга и ее женатый приятель…
– А-а… Около шести месяцев. Впрочем, это не имеет большого значения, потому что женатые мужчины редко бросают жен.
Вдруг она разозлилась. И даже забыла о том, что собиралась не смешивать свою работу и личную жизнь.
– Как бы не так, очень даже бросают. Особенно если жены холодны, как мороженая рыба, а возлюбленные по-настоящему страстны.
Если бы наш разговор происходил на борту самолета, то по крайней мере под рукой находился бы индивидуальный пакет. Впрочем, Эрик появился раньше, чем я успела отреагировать. Он принес виски со льдом – для мороженой рыбы, и «кровавую Мэри» – для по-настоящему страстной возлюбленной. С его стороны это было очень мило. Особенно, если учесть, что он даже не поинтересовался у Роны, что она будет пить. Эта небольшая деталь красноречиво доказала мне, что дело тут зашло далеко. Может быть, и до любви. Обычно мой муж не отличался подобной невнимательностью.
– Эрик, – возбужденно начала Рона, – рассейте мои сомнения. Ваша жена говорит, что вы все еще стараетесь заиметь ребенка.
Господи, святый Боже. Эта женщина не только вознамерилась прибрать к рукам мою квартиру с туалетом, отделанным кедром, а также моего мужа. Она желает, чтобы еще и рассеяли ее сомнения!
Эрик дико озирался по сторонам, словно надеясь, что какая-то добрая сила вызволит его из этой ужасной ситуации. Однако он не только не был вызволен, но даже ухитрился еще больше усугубить неловкость. Одно неосторожное движение, и бокал с «кровавой Мэри» выскользнул из его руки. Он попытался его поймать, но не сумел. «Кровавая Мэри» расплескалась прямо на зеленую юбочку Роны. Рона с визгом отпрыгнула в сторону и принялась отряхивать юбку. Эрик умоляюще посмотрел на меня, но я только пожала плечами.
– Вот, Рона, – пробормотал он, протягивая ей салфетку, – возьми!
Но она оттолкнула его и, должно быть, побежала чистить перышки в дамскую комнату. Мы остались вдвоем.
– Она очень мила, – заметила я.
– Кто? – спросил Эрик неестественно напряженным голосом.
– Рона.
Мы немного помолчали, потом начали что-то говорить одновременно и снова умолкли.
– Говори ты, – засмеялась я.
– Да нет, ничего. Что ты хотела сказать? – спросил он мрачно.
– Как ты с ней познакомился?
– Она дочь миссис Пирс, и когда та болела воспалением легких, она ее замещала. Это было около двух месяцев назад, и она только что приехала из Флориды. Мне кажется, она развелась или что-то в этом роде.
Развелась или что-то в этом роде. Он, конечно знает не только всю ее историю, но даже щупал ее между ног. Я думаю, она не возражала.
– Она похожа на миссис Пирс.
– Нет! – живо возразил Эрик. – Она гораздо симпатичнее.
В сущности, об этом даже не стоило говорить. Конечно, Эрик заслуживал гораздо большего. Я была никудышной женой, а Рона, без сомнения, удовлетворит всем его запросам. Впрочем, Эрик не дал мне долю находиться в этом добродушном настроении.
– Я не сержусь, Эрик, – нежно сказала я.
– Ты о чем? – лицемерно удивился он.
– О Роне, – сказала я сердечно.
– А с чего это тебе сердиться из-за нее? Это я должен рассердиться, потому что ты бог знает что болтаешь людям – что мы с тобой стараемся заиметь ребенка!
– А разве нет? Разве ты постоянно не твердишь мне об этом? Разве не для этого ты каждое утро пристаешь ко мне, чтобы я измерила температуру?
– Ч-ч-ч!.. – зашипел Эрик. – Замолчи!
Он совершенно помешался. Спутался с первой встречной, которая пообещала ему ребенка. Вместо того, чтобы попытаться завоевать собственную жену.
– Почему это я должна молчать? Разве это не правда?
– Послушай, Мэгги! Одно дело говорить, другое – делать. Это совершенно разные вещи. В любом случае у нас с тобой ничего не получится.
– Ты так считаешь? – Я вдруг почувствовала, что все разваливается окончательно и бесповоротно.
Меня захлестнула тоска.
– Кроме того, – продолжал он, используя подходящий момент для объяснения, – я несчастлив с тобой.
– Гм… А ты много старался, чтобы быть счастливым?
– Послушай, – вдруг сказал он, хватая меня под руку, – если ты согласна забеременеть, я все готов для этого сделать. Слово только за тобой.
Такая перспектива, однако, меня нисколько не вдохновляла. Я не хотела превращаться в наседку.
– Эрик, – проговорила я с досадой, – мне нужно домой. Я должна закончить одну работу. Поговорим об этом в другой раз.
Он кивнул и повел меня сквозь толпу. Мы миновали раздвижные двери и вошли в приемную, украшенную розовыми купидонами и белыми облаками. Мы стояли и ждали лифта. В этот самый момент появилась Рона. На ее юбке красовалось огромное влажное пятно. Я протянула ей руку.
– До свидания, Рона. Очень рада была с вами познакомиться.
Она игнорировала мою протянутую руку. Посмотрев сначала на Эрика, а потом на меня, она только передернула плечами. На ее губах появилась самодовольная усмешка.
– Думаю, что рано или поздно вы все равно об этом бы узнали, – сказала она мне.
– Ради бога, – воскликнул Эрик, – мне это слишком дорого обойдется!
Лифт постоял и снова уехал, а я так и осталась в приемной, между Эриком и Роной. Я взглянула на Рону.
– Я хочу, чтобы она знала, – закричала Рона, – если у тебя будет ребенок, то он будет и у меня!
Я взглянула на Эрика.
– Я же говорил тебе, что все устрою, – пробормотал он сквозь зубы, обращаясь к Роне.
Я взглянула на Рону.
– Ну да, так я тебе и поверила! Не очень-то ты для этого потрудился!
Она ткнула пальцем прямо ему в грудь, а он схватил ее за палец так, что она вскрикнула.
– Ой!
Я взглянула на Эрика.
– Послушай, – закричал он, – я держу свое слово. Все, что от тебя требуется, – это заниматься своими тряпками, а остальное предоставить мне!
Я взглянула на Рону.
– Да пошел ты, ничтожество! После того как она рассказала мне, что ты все еще пытаешься сделать ей ребенка…
Я взглянула на Эрика.
– Но она все-таки пока что моя жена! – взвизгнул он.
Я взглянула на Рону.
– Так ты еще ее защищаешь?! Я взглянула на Эрика.
– Вовсе я ее не защищаю, – зашипел он. – Но ты ведь не хочешь остаться нищей?
Я взглянула на Рону.
– Ты всю жизнь будешь платить ей алименты! – зашипела она в ответ. – Кто женится на ней? Посмотри, у нее все руки в чернилах!
– Прошу прощения, – вежливо сказала я, похлопав Эрика по спине.
Они оба перестали кричать и уставились на меня так, как будто видели впервые. Может быть, они думали, что я давно уже спустилась на лифте вниз?
– Что ты еще хочешь от меня? – прищурившись, спросила его Рона. – Тебе мало того, что ты мне наговорил?
– Рона, – вспылил Эрик, – заткнись! Она же, естественно, начала плакать.
– Господи, – замычал Эрик, – говорю тебе, перестань!
– Я не могу, – всхлипнула она. – Я тебя люблю!
И сразу все переменилось. Теперь она была потерпевшей стороной. Она призналась ему в любви и завоевала себе такой авторитет, о котором я не могла и мечтать. Она превратилась в существо, которое нельзя было не обожать, не уважать, не любить. Она любила его, а против этого он не мог устоять.
– Мэгги, – холодно обратился ко мне Эрик, – разве ты еще не ушла? Тебе что, дать денег на автобус?
На такси он мне уже не предлагал. Стало быть, мои дела были совсем плохи.
– Спасибо тебе, Эрик. У меня есть деньги. Однако он уже выудил из кармана несколько центов.
– Вот, возьми. Вдруг тебе понадобится мелочь, – сказал он и вытер ладонью губы.
Но в настоящий момент меня заботила судьба более крупных сумм. А именно, моей зарплаты, которая оседала на счету в его банке в течение последних нескольких лет. Впрочем, сейчас не время было с этим разбираться.
– Эрик, можно сказать тебе пару слов наедине? Он повернулся к Роне.
– Ты подождешь?
– Ага, – всхлипнула она.
– Ну, в чем дело, Мэгги? – спросил он, отводя меня подальше в сторону.
Однако Рона находилась в прямой видимости.
– Эрик, мне очень жаль, что это произошло. Я чувствую себя ужасно.
– А что, по-твоему, произошло? – жестко поинтересовался он.
Я не очень-то поняла, о чем он спрашивает меня. Впрочем, можно было догадаться.
– Я все понимаю, Эрик.
– Ну и что же вы понимаете, мисс Журналистка? Я покачала головой.
– Что же ты стоишь, как будто воды в рот набрала, – продолжал он. – Давай, объясни мне, что именно ты понимаешь!
– Эрик, – начала я, – зачем ты все усложняешь?
– Ничего я не усложняю, – сказал он с усмешкой. – Я вообще не знаю, о чем ты говоришь.
– Хорошо, Эрик, – сказала я, повернувшись, чтобы уйти. – Давай забудем обо всем.
Он схватил меня за руку.
– Куда ты собираешься идти? Я вырвала у него руку.
– Домой. Это пока еще мой дом. Она еще не занялась его отделкой.
Он мрачно рассмеялся.
– Здесь не произошло ничего такого, Мэгги. И ты не должна чувствовать себя ужасно. Просто у Роны не в порядке нервы, и она ничего не может с собой поделать.
Рона подошла к нам чуть ближе.
– Что это значит, Эрик?
– Да, Эрик, – поддержала я ее, – что это значит? Он молча смотрел то на одну из нас, то на другую.
– Я привлекательный мужчина и к тому же лакомый кусок. Женщины на меня так и вешаются. Вот и все, что это значит.
– Кусок дерьма ты! – закричала Рона.
– Рона, – сухо сказал он, оборачиваясь, – ты не могла бы выйти и оставить нас вдвоем хотя бы на пару минут?
– Не стоит, Эрик, – сказала я. – Лифт уже здесь, и на этот раз я ухожу.
Двери лифта закрылись, отделяя меня от Эрика Орнстайна и Роны Пирс. Кабина поплыла вниз, и сквозь окошко двери я успела увидеть, как Эрик нагнулся, чтобы поднять мелочь, которую он, должно быть, выронил, когда крутил Роне палец. Мимо моих глаз промелькнули и исчезли, уехав вверх, ее туфли на шпильках. Здесь, в кабине лифта, Мэгги Саммерс почувствовала облегчение, неожиданно узнав, что Эрик поступил с ней точно так же, как и она с ним. По иронии судьбы именно Рона Пирс рассеяла все ее сомнения.


Родительница пожимает плечами, поворачивается и направляется к платяному шкафу в моей спальне. Несколько раз глубоко вздохнув, она принимается раскладывать мои вещи, сортируя по отдельности юбки, платья, блузки и слаксы. Я пытаюсь как-то улестить ее и оттащить от своих вещей, однако это бесполезно: она яростно сопротивляется. Неодобрительно щелкая языком, она делает ревизию моим одежкам, которые рядами висят на плечиках в шкафу, а я сижу на батарее около окна и размышляю, как мне убедить родительницу, что мне абсолютно все равно, если мои вещи не рассортированы в строго определенном порядке, в каком они хранятся с педантично вышитыми на вешалках монограммами у моей сестры Клары в Шорт Хилл, что в штате Нью-Джерси.
– Проволочные плечики – еще одно объяснение, почему тебя постигла неудача в замужестве. Почему ты не можешь быть, как Клара? Она такая умница, так замечательно умеет устроить нормальную жизнь.
– Прошу тебя, мама.
– Никаких «прошу тебя», – говорит она. – Это из того же ряда. Именно поэтому такой приличный мужчина, как Эрик, был вынужден завести детей с другой женщиной… Разве это плечики?
Меня почти не беспокоит ее ворчание и эта странная связь моего неудачного замужества с проволочными плечиками для одежды.
Целую кучу таких проволочных плечиков она сваливает на пол около комода. Оглядываясь на меня, она, без сомнения, ждет, что я поинтересуюсь, какое отношение имеют эти самые плечики к нормальной семейной жизни. Мне ничего не остается, как спросить ее об этом. Она вздыхает – на этот раз, кажется, с облегчением.
– Существует определенный набор требований, которым должна следовать каждая молодая женщина, – говорит она, открывая комод, и снова неодобрительно щелкает языком. – Я старалась привить тебе полезные привычки еще с пятнадцати лет. Эти привычки позволяют создать семейный уют таким порядочным мужчинам, как твой Эрик, и мужчины чувствуют, что женаты на нормальных женщинах.
Она делает паузу и вытряхивает из ящика на кровать мои лифчики и пояса.
– У таких женщин в гардеробе не бывает проволочных плечиков. Они пользуются нормальными плечиками, специально надписанными, чтобы члены семьи и знакомые видели, что они принадлежат людям, которые следуют определенным принципам. Это так же естественно, как рожать детей. Хотя и в этом вопросе нужно соблюдать определенные принципы.
Я отворачиваюсь от окна и перевожу взгляд на родительницу.
– Что ты хочешь этим сказать?
– Что я хочу сказать? – переспрашивает она. – Я хочу сказать, что женщины нашего круга не должны рожать в присутствии мужей, как это делают другие. Мужчины сидят в родильном отделении и пялятся на то, как у их жен все растягивается до размеров большой тарелки.
– А почему бы и нет? Ведь это так естественно.
– Ну конечно, естественно. Ты, конечно, очень умная. Но не понимаешь, что ни один мужчина не захочет ложиться с женой после того, как он видел, что у нее все растягивалось до размеров тарелки.
Иногда мне очень трудно уследить за ее логикой. Особенно если распространять эту логику на семейные взаимоотношения самой родительницы.
– Разве отец сидел в родильном отделении, когда ты рожала нас? – интересуюсь я.
– Конечно, нет! – восклицает она.
– Ну, не знаю… Тогда я действительно ничего не понимаю. Почему же ты и отец… – бормочу я, но не могу сформулировать.
Родительница совершенно не обращает внимания на мои слова. Она выдвигает другой ящик комода.
– Что тебе действительно необходимо, так это составить список вещей, без которых не обойтись, когда нужно будет начинать семейную жизнь. Если, конечно, это не слишком поздно – Она тщательно перетрясает и складывает мои свитера. – У тебя порочные взгляды, Мэгги, – говорит она, – и я очень сомневаюсь, что ты когда-нибудь найдешь порядочного мужчину, который захочет жениться на тридцатичетырехлетней женщине, которая все еще не научилась создавать уют и даже не стремится к этому.
Однако я уже не слушаю родительницу. Я размышляю о том, что единственное, чего бы мне хотелось, – это чтобы Ави находился в родильном отделении и держал меня за руку, когда я буду рожать нашего ребенка. Ему никогда и в голову не придет думать о тарелке или о моих порочных взглядах. И, уж конечно, о проволочных плечиках для одежды… Мне хочется объяснить родительнице, что я с самого начала не выбрала себе мужчину, подобного Ави Герцогу, потому что я слишком часто ошибаюсь и очень редко добиваюсь успеха. Вместо этого я предлагаю ей попробовать приложить все вышеизложенные принципы к себе самой.
– А ты? Ты ведь именно такая женщина, какой нужно быть?
– Стараюсь быть такой, – отвечает она самоуверенно.
– Тогда как ты объяснишь, что твоя собственная супружеская жизнь терпит крушение, несмотря на подходящие плечики, педикюры и прочие маленькие хитрости, о которых ты говорила?
– Я думаю, – говорит она, кусая губу, – что иногда этого недостаточно.
Ни намека на то, что вот-вот должно произойти. Разве что приглушенный вздох. Внезапно родительница падает на мою постель, и у нее начинается истерика. Я бы солгала, если бы сказала, что не почувствовала себя виноватой в ее слезах. Однако эти слезы вызваны не только моим нежеланием следовать ее представлениям о нормальной жизни.
Прежде чем я успеваю что-то сказать, она уже поднимается и садится на постели.
– У тебя даже нет ни одной матроски, Маргарита! – вдруг спохватывается она.
– Я терпеть не могу морской стиль, – отвечаю я, совершенно сбитая с толку.
– Матроски зеленые, желтые, синие… – бормочет она, всхлипывая. – Ох, Маргарита! Я больше не могу этого вынести!
– Мама, – говорю я покорно, – пожалуйста, не плачь. Мы составим подробный список всего, что мне необходимо для нормальной семейной жизни. Я даже куплю матроски, обещаю тебе. И никогда не буду расширяться до размеров тарелки…
– Нет, обязательно будешь, – всхлипывает она, – вот увидишь!
– Мама, если бы я знала, что эти простые вещи тебя так расстроят, я бы никогда не держала проволочных вешалок и, напротив, непременно завела в своем гардеробе матроски. Клянусь тебе, мама, я…
– О, Маргарита, восклицает родительница и вытаскивает из рукава своего черного свитера белый носовой платок, ты такая дура. – Она громко сморкается. – Если он меня бросит, я убью себя!
Я обнимаю ее и прижимаю к себе. Я чувствую ее слезы на моей щеке. Она снова и снова повторяет, что не переживет, если он ее бросит. Женщина, которую я обнимаю, моя мать. Она тридцать восемь лет своей жизни отдала тому, чтобы соответствовать необходимым стандартам, которые должны были сделать ее замужество счастливым. Разве это не удивительно, что нормальную женщину с нормальными привычками успокаивает женщина, у которой нет ничего, кроме порочных взглядов. Если отбросить всю чепуху, которая якобы вырывает между нами непроходимую пропасть и делает нас такими разными, то не так уж трудно понять, почему она страдает. Просто она любит человека, который мучает ее всю жизнь, человека, который к тому же мой отец и мучает меня тоже.
Родительница высвобождается из моих объятий и начинает собирать шпильки, которые выскочили у нее из шиньона и рассыпались по покрывалу. Когда ее волосы распущены, она выглядит такой уязвимой, такой беззащитной. Около ее покрасневших глаз намечаются симпатичные морщинки, а на губах еще остались следы помады. Я могу представить себе, как она была красива, когда родитель брал ее в жены много лет назад. И я одновременно радуюсь и огорчаюсь ее неожиданной истерике, которая сблизила нас; как хорошо, что в этот момент с нами не было Клары, отбывшей в отпуск со своим преданным мужем и любимыми чадами.
– А ты помнишь, – вдруг спрашивает родительница, – когда тебе было семь лет, я взяла тебя и Клару на морской праздник?
Я киваю. Я помню, как мы шли на праздник, и родительница нарядила нас в разноцветные матроски. На головах у нас были белые соломенные шляпки с синими лентами, которые развевались на ветру. В отеле «Плаза» нас усадили за угловой столик и мы старались не показывать пальцами на разряженных людей, которые проходили мимо нас.
– Неприлично показывать пальцем, – учила нас родительница. – Нужно сделать вот так… – И она демонстрировала нам, как следует неопределенным жестом указывать в интересующем нас направлении.
Мы хихикали, передразнивая родительницу и ее вежливые манеры, и показывали на каждого мало-мальски Интересного человека, который проходил мимо нас. Мы пинали друг друга под столом, обмениваясь восторженными впечатлениями от развернувшегося перед нами праздничного представления. Я помню также, как родительница учила нас жевать не торопясь, не шмыгать носом.
– Будьте так добры, ведите себя прилично, леди, – говорила она.
– Пожалуйста, дыши носом, Маргарита, – просила она, когда я издавала хрюканье по причине острого насморка.
Я помню, как родительница деликатно вытирала уголки рта салфеткой и краснела, когда мы с Кларой утирались ладонью. Я очень хорошо помню все эти морские праздники еще с пяти лет. А Кларе тогда было семь…
В моей памяти как-то не отложилось, что родитель тоже присутствовал на этом общесемейном празднике, хотя, конечно, задним числом я могла себе это представить. Один из праздников ярче других запал мне в память, и, насколько я помнила, родитель на нем так и не появился и не разделил нашей детской радости от подарков, которые мы получали в конце торжества, – шоколадные яйца, завернутые в яркую фольгу и уложенные, словно в гнездышки, в желтые корзиночки на бумажную зеленую траву.
– Я помню один праздник, на котором отца не было. Кажется, мне тогда было семь лет?
– Да, он тогда так и не появился, – задумчиво говорит родительница. – Мы его ждали, ждали, а потом я заказала омлет для тебя и для Клары, а себе – яйца-кокот.
– Да, помню, говорю я. – В тот день Клара только один раз попробовала омлет и тут же выплюнула на красивую розовую скатерть.
Родительница морщится от моего натуралистичного воспоминания о том, как наша бедняжка Клара заболела на этом злополучном празднике.
– А ты начала плакать, – продолжает она, – потому что распорядитель забыл подойти к нашему столу, чтобы вручить тебе корзиночку с шоколадом.
Вот это я особенно хорошо помню. Это было для меня настоящей драмой: все дети получили эти прелестные желтые корзиночки с шоколадом, одну меня позабыли. Может быть, только теперь я сообразила, что здесь не было никакого злого умысла, просто распорядитель не мог подойти к столу, за которым девочку Клару рвало прямо на скатерть.
– Я старалась выглядеть веселой и счастливой, – говорит родительница, промакивая покрасневшие глаза белым носовым платком. – Чтобы выручить Клару из неприятного положения, я повязала салфетку поверх ее запачканного платья, а тебе пообещала шоколад, когда придем домой… Ты помнишь, что случилось после?
Я закрываю глаза и мысленно представляю происшедшее: родительница поспешно выводит Клару, подвязанную салфеткой, а также маленькую Маргариту, обделенную подарками.
– Да, – киваю я, – мы пришли домой и уложили Клару в постель. Я помню, как сидела в большом кресле у Клары в комнате. Ты разрешила нам смотреть телевизор.
Родительница протяжно вздыхает. И тут я припоминаю все остальное. Это произошло после того, как родительница измерила Кларе температуру, положила на ее горячий лоб холодный влажный платок, подарила мне пять шоколадных яиц, обернутых в разноцветную фольгу, усадила меня в кресло в комнате у Клары, включила телевизор, чтобы две се дочки посмотрели веселое кукольное представление, нежно поцеловала меня и Клару, а потом… Потом, не сказав никому ни слова, родительница отправилась к себе в спальню, заперла дверь и…
– Я проглотила восемнадцать таблеток снотворного, – спокойно говорит она.
Я бледнею, несмотря на то, что где-то на дне моей души сохранилось воспоминание об этом происшествии. Однако совсем другое дело – услышать теперь об этом из ее уст. Это ужасно. Все эти годы я жестоко мучилась смутными догадками о том, что случилось, и, наверное, все сильно преувеличивала.
– Ваш отец провел этот день с другой женщиной. Он встречался с ней к тому моменту уже целых семь месяцев.
– Но почему же ты решила убить себя именно в тот день?
– Потому что, – спокойно отвечает она, – в то утро он попросил у меня развода.
– И ты ждала весь день? Я не понимаю… Чтобы осмыслить подобные ситуации, нужно до тонкости разобраться в самых незначительных и смутных мотивах происшедшего. Только тогда можно понять, почему все случилось так, а не иначе.
– В то утро я сказала ему, что, если он не придет на праздник, я пойму, что он действительно хочет развестись. Вот он и не пришел.
– Боже мой, мама, – плачу я, – а что, если бы он попал тогда в автокатастрофу? Он мог не появиться на празднике по тысяче других причин, а вовсе не потому, что решил окончательно с тобой развестись. Что же тогда? Ты совершила бы этот ужасный поступок вообще без всякой причины!
– Нет, – твердо говорит она. – Я знала наверняка. Я не могла представить себе, как я останусь одна с двумя маленькими детьми. Кроме того, мне казалось, что будет лучше, если я освобожу его от себя.
– Неужели было бы лучше, если мы с Кларой стали бы жить с отцом и с той идиоткой? – раздраженно восклицаю я.
– Она была совсем не идиотка, – спокойно говорит родительница, Она была медицинской сестрой.
Я бледнею еще сильнее, Она еще и защищает отца! Защищает ею выбор – ту идиотку, которая могла бы быть нашей мачехой!..
В тот день отец все-таки пришел домой поздно ночью и обнаружил, что дверь в спальню заперта. Он начал стучать и звать родительницу, пока из дальней комнаты не прибежала Джонези и они вдвоем не выбили дверь.
– Кажется, я уже совершенно отключилась, – не поминает родительница. – Позднее Джонези рассказала, как все происходило. Она бросилась прикладывать к моей голове холодный компресс. Бедняжка Джонези, как будто этот компресс мог мне помочь!. Тогда отец вызвал «скорую», и первое, что я потом увидела – это бело-зеленые стены больничной палаты, куда меня поместили после промывания желудка. Из окна палаты открывался замечательный вид на Ист Ривер. На реке было полным-полно лодок, а вокруг главного больничного корпуса был разбит прелестный маленький парк.
У нее явно что-то не в порядке с головой. Может быть, она слегка помешалась с тех пор. Причин для этого было вполне достаточно.
– Когда я проснулась, – говорит родительница, – отец сидел справа от меня на постели.
– После того как едва не случилось несчастье, ваши отношения улучшились?
– Он сказал, что я сама во всем виновата. Что это я довела его до этого. А теперь, после того как я пыталась переложить на него всю ответственность, вообще оттолкнула его от себя.
Я едва не лопаюсь от возмущения.
– И ты с ним согласилась?
Родительница медленно кивает и беспомощно машет носовым платком. Я почти захлебываюсь от злости:
– Послушай, мама! Ты ни в чем не виновата перед отцом. А он – просто эгоистичный сукин сын!
– Не смей говорить о нем в таком тоне! – говорит она, и ее губы начинают дрожать.
– Ради бога, – мягко говорю я, – ну почему ты все время его защищаешь?
– А что я должна, по-твоему, делать? Порвать с ним и остаться одна – в моем-то возрасте?
Я молчу.
– Вот видишь, – говорит она, довольная, что оказалась права. – Не так-то легко решиться на такое, когда у тебя больше ничего нет. Ведь моя карьера – это мое замужество…
– Но ведь самое трудное уже позади, – говорю я, усаживаясь около нее. – Теперь, когда дети выросли, все стало гораздо проще. Тебе ни о ком не надо заботиться, кроме как о себе самой. Материально ты обеспечена. Зачем мучиться, если без него тебе могло бы быть лучше?
Однако, кажется, она совсем меня не слушает. Ее мысли витают где-то далеко.
– Он был твоим любовником, разве нет? – вдруг спрашивает она.
– Ты о ком, мама?
– Тот человек, который погиб в Бейруте, он был твоим любовником?
В том, что наш разговор ни с того ни с сего переключается на Джоя, есть что-то забавное. От обсуждения идиотизма нашей жизни мы переходим к идиотизму смерти.
– Нет, мама, он не был моим любовником. Он был просто моим другом.
И зачем это я только сказала «просто другом»? Можно подумать, что иметь любовника – это лучше, чем иметь любящего друга. Разве я совершенно исключаю, что можно спать с другом? Разве в мое обыкновение входит спать с врагами?
– Джой был голубым, мама. У него был любовник – танцовщик из театра американского балета.
Она молчит, наблюдая, как я перебираю стопку колготок, пока не нахожу серые, подходящие к моему серому мохеровому свитеру, который я собираюсь надеть к ужину с Грэйсоном, Эллиотом и Куинси.
– Надо думать, тот израильский генерал тоже голубой? иронически замечает она.
– Нет, мама, – спокойно говорю я. – Он мой любовник. – Я делаю паузу. – А еще он мой друг, – добавляю я.
Она кивает. Некоторое время мои слова существуют на положении непреложной истины. Я даже успеваю надеть серые колготки и подойти к шкафу, чтобы достать свитер.
– И почему это все израильтяне носят эти ужасные рубашки с короткими рукавами и не надевают галстуков, даже когда выступают в кнессете?
Она, по-видимому, насмотрелась по телевизору как израильские официальные лица снуют по израильскому парламенту в рубашках с короткими рукавами и без галстуков, и сделала умозаключение, что это их обычная форма одежды.
– Израиль – такая страна, где на формальности не обращают большого внимания. Главное там – практичность. Кроме того, там довольно жарко.
– Я была удивлена, – продолжает родительница, – когда была в Израиле и увидела, что там все танцуют пасодобль. И еще меня потрясло, что там после еды все мужчины начинают ковырять в зубах. Он тоже танцует пасодобль?
– Только с зубочисткой во рту, – отвечаю я, разыскивая в шкафу мои серые туфли.
Следующее ее замечание сражает меня наповал. Я как раз вытаскиваю туфли из-под груды обувных коробок.
– Он, надо полагать, женат?
Я медленно выпрямляюсь, подхожу к кровати и, садясь рядом с родительницей, беру ее за руку.
– Тебе не удастся разрушить и это. Это нечто совсем другое.
– Ничего я не собираюсь разрушать, – возражает она. – Просто я спросила, женат он или нет. Судя по твоей реакции, он женат.
– Я знаю, что это звучит банально, но долгие годы его брак был простой формальностью, одной видимостью… И он – очень достойный человек, мама. Он тот, кто…
– Он тот, кто пляшет пасодобль с зубочисткой во рту и намерен развестись, – перебивает она.
– Тебе не удастся это разрушить, – спокойно повторяю я. – А теперь хватит об этом.
И она действительно умолкает и смотрит, как я расчесываю волосы.
– Мэгги, – вдруг спрашивает она, – ты его любишь? Только я имею в виду настоящую любовь, когда от одного его прикосновения у тебя захватывает дух, а когда ты видишь его в самой обыденной ситуации, твои глаза наполняются слезами умиления. Скажи, ты падаешь к нему в объятия без размышлений и забываешь обо всем на свете, если он рядом?
Я медленно поворачиваюсь и недоверчиво смотрю на родительницу. Внезапно я чувствую желание прижаться к ее щеке и все ей рассказать. Она – моя мать. Она та, которую я знаю всю свою жизнь и которая вызывает у меня столько противоречивых чувств. Но и это еще не все. Я чувствую дрожь, когда вдруг понимаю, что мы – одна плоть, и не только в буквальном смысле. Я ее дочь, не только потому что у меня ее зеленые глаза, черные волосы и высокие скулы. Страсть одной и той же природы – вот, что нас связывает в это мгновение. И я наконец понимаю, почему она пыталась умереть в тот воскресный праздничный день. Это не имеет ничего общего со страхом остаться одной с двумя детьми на руках. Мой родитель, которого я нахожу жестоким, отталкивающим фатом, он и есть объект страсти моей матери. Здесь терпят крах все ее теории насчет душевных качеств, внешности и характера мужчины. Это нужно чувствовать кожей, и вся трагедия таких женщин, как моя родительница, заключается в том, что они даже не осознают, какая всепоглощающая страсть ими владеет.
– Любишь ли ты его так, как я описала, Маргарита? – нежно спрашивает она.
– Да, – твердо говорю я. – Но я никогда не покончу с собой, если он меня бросит.
– А когда ты полюбила его?
– Точно не знаю, – задумчиво отвечаю я. – Но смерть Джоя оказала на меня большое влияние. Его смерть так ужасна, так страшна, что жизнь показалась мне совершенно бессмысленной. Я была подавлена этим ужасом. Все может закончиться в одно мгновение и так кошмарно…
– Значит, ты влюбилась в него в тот день, когда погиб твой звукорежиссер?
Я улыбнулась.
– Не совсем так. Я полюбила его с первого взгляда, но никому в этом не признавалась, в том числе и самой себе. До того дня, когда погиб Джой. Мне вдруг стало очень страшно от мысли, что моя жизнь – не что иное, как заурядная командировка. А потом… потом я испугалась его и сбежала…
– Как так испугалась?
– Я разрывалась между Ави и моей работой. Я боялась, что, если буду любить, моей работе придет конец.
– А теперь?
– Теперь я вижу, что без него моя душа совершенно пуста. Я нуждаюсь в нем, а все остальное не имеет значения. Однако я сейчас здесь, а он там…
Родительница берет у меня из рук щетку для волос и сама принимается меня причесывать.
– Когда я встретила твоего отца, – мягко говорит она, – у него уже были другие женщины. Но я чувствовала себя очень независимой – хочешь верь, хочешь нет. Мои мысли были заняты школой и замужество меня нисколько не интересовало. – Она улыбается. – Мне кажется, он и захотел меня с такой силой, потому что я была первой женщиной, которой он действительно был не нужен.
Родитель бегал за ней несколько месяцев прежде, чем она согласилась с ним встретиться. Когда же она наконец приняла его приглашение поужинать, то увидела перед собой не наглого, прожженного еврея-юриста, который хотел быть лучшим во всем, чем бы он ни занимался, и владеть всем, что только попадалось ему на глаза, – поэтому он и возжелал ее, – она увидела перед собой кроткого агнца.
– Он предложил встретиться еще раз, и я согласилась, – говорит она, возвращая мне расческу.
– Наверное, ты действительно его любила, – говорю я.
– Знаешь, Маргарита, – застенчиво советует она, – тебе не следует слишком доверять своему чувству к этому Ави…
Этот совет кажется мне очень знакомым. Не так давно я где-то уже это слышала.


Ави стоял в ванной у раковины – в моем маленьком номере в тель-авивском отеле. Его лицо покрывала пена для бритья, а через жилистую руку было перекинуто белое полотенце. Я стояла сзади, обнимая его за грудь и устроив голову на его широком плече. На мне был его голубой махровый халат. Он рассказывал, как в Ливан вернется мир, что Сирия укрепит свое положение после покушения на Вашира Джемаля и резни в Сабре и Шатилле. Я все еще надеялась, что ему не нужно будет отправляться сегодня на север, на израильско-ливанскую границу, где палестинские террористы снова обстреляли из «катюш» маленький израильский городок Рош Ханикра.
– Миллионы мужчин бреются этим утром, но я единственный, у кого за спиной стоит женщина и гладит руками мою волосатую грудь, – с улыбкой сказал Ави.
– Миллионы женщин провожают своих мужчин этим утром на работу, – ответила я, поглаживая его сильный живот, – но я единственная, кто провожает мужчину на войну.
– Вовсе нет, любимая, – успокоил он меня. Конечно, глупо было так пугаться, но было шестое декабря, и только две недели прошло с тех пор, как я провожала серый цинковый гроб. Я старалась не думать об этом и стала целовать его спину и тереться лицом о его кожу, пока он брился, ополаскивал щеки водой и вытирался полотенцем. Повернувшись, он обнял меня.
– Разве ты забыла о тех четырех днях, которые мы проведем вместе? – спросил он, целуя мои волосы.
– Расскажи еще, – прошептала я, касаясь губами его уха.
– Я вернусь в шесть и встречу тебя на веранде отеля «Царь Давид». Потом мы поедем на Мертвое море и четыре дня будем вместе.
– Нам будет там хорошо? – спросила я, уткнувшись лицом в его шею.
Он взял меня рукой за подбородок и нежно поцеловал в губы.
– А как ты думаешь? – хрипловато спросил он.
– Расскажи, – снова попросила я. – Мне хочется услышать еще раз.
И мы оба понимали, что это лишь уловка, маленькая хитрость, которой мы пользовались, чтобы не думать о том, что сейчас за ним приедет его шофер, и они уедут на север.
– Да, – терпеливо повторил он. – Нам будет хорошо.
– Еще, еще раз! – поддразнивала я. – Скажи мне о том, что лучшее – враг хорошего!
– Ты просто смеешься над моим английским! – воскликнул он, улыбаясь.
– Вовсе нет, – сказала я. – Прошу тебя, скажи. Он молча взял меня за руку и повел в спальню.
Там он усадил меня в большое кресло около окна, а сам опустился передо мной на колени и обхватил ладонями мою талию.
– Ну же, – сказала я, пробегая пальцами по его жестким волосам, – скажи.
Он закрыл глаза и улыбнулся.
– Ну ладно… Лучшее – враг хорошего.
И мне было доподлинно известно, какое значение он вкладывает в эту фразу. В ней было все, чем мы жили.
Где-то в Польше, когда нацисты проходили через города и деревни, одна мать говорила своей дочке.
– Скажи спасибо, что они нас не нашли, что у нас еще остался хлеб и крыша над головой. Значит, все хорошо.
Потом заговорили пушки, дома были сметены с лица земли, а люди, которые в них жили, уничтожены. Этой самой матери вместе с дочерью удалось выжить и бежать в Израиль. Однажды в Тель-Авиве, во время войны, она жаловалась дочери:
– Видно, когда есть хлеб и крыша над головой – это еще недостаточно хорошо. Мы умрем, защищая нашу страну. Потому что лучшее – враг хорошего. А лучшее – это когда нет войны.
Был понедельник, полседьмого утра. В семь часов он должен был уехать. А в восемь часов в иерусалимской тюрьме у меня было намечено интервью с одним убежденным террористом-подрывником. В этот раз Ай-би-эн уговорилась с властями, что нам не подсунут субъекта, который вымуштрован специально для западного телевидения, – эдакого красноречивого кающегося убийцу с университетским образованием, готовую звезду экрана. Мы заранее условились с властями, которые уверили нас, что на этот раз будет настоящий убийца, руки которого действительно в крови и который нисколько не раскаивается в совершенных во имя своей революции преступлениях.
Самый обычный день в жизни двух людей, подумала я, глядя, как Ави одевается. Мои глаза наполнились слезами умиления, когда я увидела, как он копается в шкафу, разыскивая пару носков, и даже не замечает, что кто-то наблюдает за ним во время этого обыденнейшего занятия.
– Придет день, – сказал он, вываливая на пол вещи, – когда жизнь войдет в нормальное русло. Тогда ты заведешь для меня два комода. Это будет признаком того, что я тебе не безразличен. Не говоря уж о том, что поутру я легко смогу находить свои вещи…
Я смахнула слезу и ничего не ответила.
Он победно улыбнулся и помахал найденными носками. Он заметил мои слезы, но предпочел ничего не говорить, потому что все равно ничего не смог бы с этим поделать. Он уезжал на север Израиля и на юг Ливана, где, может быть, попадет прямо под «катюши» и где так и шныряют стрелки с ужасными ручными гранатометами, такими же, из какого две недели назад был убит Джой Валери. Я выглянула в окно и увидела синие воды залива и белые пески пляжа, где отдыхающие уже купались и гоняли мяч. Все это казалось бесконечно далеким от войны, которая сейчас полыхала в Бейруте. После шести лет сражений, вопреки всем разделительным линиям, которые должны были отмечать зоны мира, Сирия и Израиль снова противостояли друг другу, а значит, до конца войны было еще далеко. Жизнь Ави постоянно находилась под угрозой.
Он уже надел свои пятнистые армейские безразмерные галифе и высокие черные ботинки со шнуровкой. На нем была зеленая рубашка с генеральскими знаками отличия – меч, скрещенный с оливковой ветвью. Он так одевался только, когда отправлялся в поле. Он был так красив в своей «рабочей» одежде. Одежде, в которой он должен был убивать или, что еще хуже, мог быть убитым.
Громко зазвонил телефон и вывел меня из этой жуткой задумчивости. Это мог быть водитель Ави, который звонил доложить, что уже ждет внизу.
– Это тебя, – сказал Ави, передавая мне трубку.
Смущенно глядя на него, я слушала, как Гила интересуется, можно ли прислать кого-нибудь, чтобы переменить в нашей комнате матрас.
– Хорошо, – сказала я, – в любое время. Мы оба сейчас уходим.
Едва я положила трубку, как телефон зазвонил снова. На сей раз это был водитель Ави, Моше Морад. Он сообщил, что ждет внизу.
Мы вместе вышли в коридор и направились к лифту, держась за руки. Лишь на несколько мгновений мы задержались, чтобы обняться. Наверное, я очень мило смотрелась в просторном махровом халате. Женщина, которая провожает любимого мужчину на фронт. Такая естественная для меня драматизация действительности. Нужно только учесть, что на этот раз так оно и было. Я подняла руку Ави и прижала ее к своим губам. Он улыбнулся и погладил меня другой рукой.
– Если ты будешь так изводить себя каждый раз, когда я буду уезжать туда, куда я уезжаю, ты будешь выглядеть ужасно, – сказал он, целуя меня в нос. – И тогда… ты не будешь нужна никому, кроме меня.
– Что же, – сказала я, – во всяком случае, никто и не желает меня так, как ты…
В этот момент я выглядела, пожалуй, как те милые девчушки, которые во время второй мировой прыгали и махали своим морячкам, отправлявшимся на огромных военных кораблях по морям, по волнам сражаться с врагами. Я представила, как я стою на причале в босоножках и желтеньком платьице, туго застегнутом на все пуговички. За ухом у меня желтый цветок, а на губах яркая помада. Разве это не удивительно – провожать на фронт своего мужчину, стоя в коридоре отеля в старом банном халате, даже не накрасив губы и толком не причесавшись, с двумя гребешками в волосах… Однако это, похоже, вовсе не беспокоило Ави Герцога.
– Нет, – сказал Ави, улыбаясь. – На тебя заглядываются все мужчины. И все интересуются у меня, как мне удалось заполучить такую женщину.
– Ну и что же ты отвечаешь? – недоуменно спрашиваю я.
Ави окидывает меня озорным взглядом и вдруг похлопывает себя между ног.
– Вот этим самым, – говорит он. – Вот чем я ее приворожил!
Как раз в тот момент, когда Ави Герцог дурачился, похлопывая себя между ног, а я обомлела от неожиданности его выходки, двери лифта разъехались, и нам навстречу вышла чопорная парочка. Он – в строгом выходном костюме. Она – в скромном розовом платье. У обоих на груди были значки, на которых красовался один и тот же лозунг: «Господь – мой лучший друг!» Они замерли на месте, онемев от изумления и ужаса.
Хихикая, я прислонилась к дверце лифта.
– Как вы грубы и невоспитанны, генерал Герцог, – воскликнула я с притворным негодованием. – Буду вам очень признательна, если впредь вы себе этого не позволите.
Он со смехом наклонился ко мне и поцеловал прямо в губы, пока я держала плечом дергающуюся дверь лифта.
– И для этого мы прибыли на святую землю! – ахнула женщина.
– Не смотри, Герта, – приказал ей мужчина. – Просто отвернись от них!
– Надеюсь, ты меня простишь? – сказал мне Ави, заходя в лифт.
Он мог бы меня об этом и не спрашивать. Все, что было связано с ним, было мне так дорого. Его признание в любви звучало у меня в ушах, и я готова была отдать все на свете, чтобы этот миг продлился. Разве могло быть что-нибудь лучше этого?
Когда я вернулась к двери номера, то обнаружила, что она захлопнулась и я не могу попасть внутрь. Я бросилась по коридорам в поисках консьержа, но его нигде не было. Тогда, скатившись по лестнице, я выбежала через запасной выход в фойе за дубликатом ключа, поскольку до моей квартиры в восточном Иерусалиме было около часу езды. Босая и с растрепанными волосами, я выскочила из двери запасного выхода и бросилась к стойке портье. Здесь я едва не налетела на генерала Ави Герцога, который стоял в фойе вместе со своим водителем Моше Морадом и полковником Гидоном Леви. Круто развернувшись, я сделала вид, что не заметила их, рассчитывая, что и они меня не заметят.
Со всем возможным достоинством, какое только было мыслимо сохранить в этой ситуации, я подошла к девушке за стойкой и вежливо попросила ключ от 608-го номера. Герцог, Леви и Морад находились всего в нескольких шагах и, по-видимому, горячо обсуждали свою предстоящую поездку на север. Краем глаза я заметила, что Леви и Морад с любопытством на меня косятся. Герцог, напротив, как ни в чем не бывало, как будто в моем появлении в фойе в таком виде не было ничего странного, шагнул ко мне и шепнул:
– Что случилось, любимая? Ты догнала меня, сказать, что я прощен?
– Прошу тебя! – покраснев, взмолилась я. Однако не успела я получить ключ и благополучно ретироваться, в фойе появилась благочестивая парочка, которая успела притащить за собой всех членов своей группы «лучших друзей Господа». Все они уставились прямо на нас.
– Дверь захлопнулась, – прошептала я. – Уходи, пожалуйста.
– Теперь я вижу, что прощен, – усмехнулся он и сам потянулся за ключом.
– Что случилось, – пробормотала я, стараясь перехватить ключ, – почему ты не уехал?
– Планы изменились, – ответил он, все-таки завладев ключом. – Я должен быть с докладом в офисе премьер-министра в Иерусалиме… Пока ты здесь, пойди поздоровайся с Гидоном и Моше, – добавил он.
– В таком виде?!
– Можно подумать, дорогая, что в отличие от нас ты только сейчас это заметила, – засмеялся он.
По-прежнему как ни в чем не бывало он взял меня за руку и подвел к Гидону и Моше. Его, похоже, нисколько не беспокоило, что женщина, с которой он открыто живет в Тель-Авиве, полураздета и нуждается в снисхождении.
– Привет, Гидон, – сказала я.
Как бы там ни было, приятно видеть человека, который готов грудью прикрыть Ави на поле брани, а в мирной жизни был его ближайшим другом.
Нужно заметить, что Гидон успел снискать между представителями иностранной прессы репутацию самого неподатливого и неразговорчивого человека во всех вооруженных силах Израиля. Что, пожалуй, было не совсем верно. Маленький и быстрый, с моложавым лицом и черными кудряшками на лбу, он пробуждал почти у всех журналисток самые горячие материнские чувства и беззастенчиво этим пользовался. Он был милым и приятным в общении, и друзья его просто обожали.
– Я не видел вас с тех пор, как вы увлеклись этим господином, – приветливо сказал он. – Вы больше не берете у меня интервью.
– Он тут ни при чем, – ответила я, краем глаза замечая, что на этот раз «лучшие друзья Господа» заходят с фланга. – Просто меня перевели из Ливана. Теперь я работаю в Иерусалиме.
– Шолом, Мэгги! – застенчиво сказал Моше.
– Как поживаете, Моше? – спросила я и почувствовала, как кто-то трогает меня за руку.
– Я слышал, что случилось с вашим звукорежиссером. Это ужасно, – сердечно сказал Моше. – Он был симпатичным парнем.
Я покачала головой, делая вид, что не замечаю того, кто продолжал тянуть меня за рукав, поскольку это был не кто иной, как благочестивая дама, «лучшая подруга Господа». Несмотря на то, что я многозначительно подмигивала Гидону, он все-таки не выдержал и вежливо осведомился у дамы:
– Вы хотите что-то спросить?
– Вы – Мэгги Саммерс? – обратилась ко мне дама.
Ави придвинулся ближе и усмехнулся. Я бросила на него возмущенный взгляд.
– Да, это я.
– О, мы видели вас по телевизору! – сказала дама. – Я так рада, что могу говорить с вами!
Кто именно дал ей такую замечательную возможность, осталось загадкой. Видимо, она решила, что, сделавшись свидетельницей нашего с Ави милого прощания у лифта, она заполучила на меня особые права. Ави стоял рядом с нами, скрестив руки на груди, и с нескрываемым интересом следил за развитием ситуации.
– Я могу помочь вам изгнать беса похоти, – заявила дама.
– Аминь, – прибавил ее спутник. – Да сгинет блуд!
Гидон не понимал, что происходит, но при слове «блуд» заметно оживился. Справившись с оторопью, я все-таки решила отклонить это заманчивое предложение и сказала:
– Очень мило с вашей стороны, что вы оба хотите мне помочь. Но у меня нет никаких проблем с бесом похоти, а тем паче с блудом.
Было похоже, что все мы вместе представляли на театре комедию, в следующей сцене которой предстояло явление администратора отеля и моей лучшей подруги в Тель-Авиве Гилы Энав. Она выкатилась из служебного помещения и прямиком направилась к нам.
– Через несколько минут я пришлю кого-нибудь заменить тебе матрас, – сообщила она, останавливаясь. – Так вот как ты «работаешь» по утрам! – воскликнула она с упреком.
Пора было давать занавес.
– Да помилует вас Господь! – пробормотала дама, а ее спутник сунул мне в руки брошюрку, на обложке которой жирными буквами было выведено «Спаси и помилуй!».
Гила повисла на руке у Ави, стараясь не расхохотаться, потому что в это самое время группа паломников и «лучших друзей Господа» стала брать нас в кольцо.
Гидон придвинулся к Гиле и, бросив заинтересованным взгляд на ее грудь, галантно представился.
– Меня зовут Гидон Леви, – сказал он с одной из своих обворожительных улыбок. – В мои служебные обязанности входит опробование матраса для Герцога.
Гила отреагировала соответственно.
– Какое совпадение. Тем же самым я занимаюсь для Саммерс. Но, может быть, мне объяснят, что здесь происходит?..
Что тут было объяснять. Моя лучшая подруга в Тель-Авиве и лучший друг Ави, а заодно с ними еще и мой любимый мужчина, который имеет обыкновение пошутить у лифта, похлопав себя между ног, – все они стояли в фойе моей гостиницы и от души дурачились, к тому же беспечно впуская в свои сердца беса похоти. Я готова была провалиться сквозь землю от смущения и мечтала лишь о том, чтобы незаметно пробраться к лифту. В этот самый момент я услышала громкий голос Ави.
– Благодарим за внимание, на сегодня занятия в воскресной школе заканчиваются, – объявил он. – Мэгги должна поспешить, иначе она опоздает. – Он взял меня за руки. – Попрощайся, Мэгги, и поблагодари этих милых людей за то, что они старались тебе помочь.
– Спасибо всем, – сказала я, давая ему себя увести. – А тебя я убью! – прошептала я ему. – Теперь моей репутации у них в городе конец!
Ави вместо ответа прижал меня к стене и поцеловал.
– Тебе никто не говорил, что ты похотливая женщина? – спросил он, отпустив меня.
– Это совсем не смешно, – проворчала я, когда закрылись двери лифта.
Мы шли по коридору, взявшись за руки. Он все еще продолжал смеяться. Хорошенькое утро, ничего не скажешь. Потом он отпер дверь.
– Нет, – возразил он, – это очень даже смешно. Я стояла перед зеркалом и расчесывала волосы.
На мне были только черные трусики и красные сандалии. Ави подошел сзади и накрыл ладонями мои груди.
– Они такие большие…
– Не подлизывайся, – сказала я, потянувшись за черным лифчиком и красной футболкой.
– Я отвезу тебя в восточный Иерусалим, а потом, как договорились, мы встретимся в шесть часов на веранде отеля «Царь Давид».
Наклонившись, я взяла лифчик.
– Теперь в Ай-би-эн посыплются письма о том, что случилось. Эти ненормальные обязательно наябедничают.
– В Израиле никого не удивишь тем, что журналистка Ай-би-эн предается блуду.
Я надела футболку.
– Готова поспорить, что репутация израильского генерала, который имеет обыкновение похлопывать себя промеж ног, не слишком пострадает.
Ави улыбнулся.
– А ты знаешь, какие легенды ходят в народе об израильских генералах?
Я отрицательно покачала головой и надела синюю юбку.
– Говорят, что, проснувшись утром, мы проплываем пятьдесят километров, делаем тысячу приседаний, а затем семь или восемь раз удовлетворяем женщину. И все это до завтрака, должен тебе заметить. После завтрака мы делаем пробежку в саду и рвем прекрасные джаффские апельсины. Только после этого мы приступаем к серьезным делам. Например, освобождаем пару десятков заложников. После ленча мы удаляемся на совещание и обсуждаем проблемы наших границ, войны до победного конца и стратегии секса. Ну а после обеда мы собираемся вместе, чтобы часа два-три поплясать. Перед сном мы еще немного занимаемся любовью или разрабатываем конструкцию нового истребителя…
Не выдержав, я рассмеялась.
– Я буду всюду опровергать эту клевету, – пообещала я. – Я ведь никогда не видела, чтобы ты плясал.
– И навредишь своей карьере, – сказал он. – Тебя никогда не пригласят в Ватикан.
– Ну уж это как пить дать, – согласилась я, защелкнув на запястье браслет часов.
– Сегодня утром у тебя глаза темно-зеленые, – нежно сказал он.
– Это потому что я немного разозлилась, – объяснила я, стараясь казаться строгой.
Мы уже почти собрались. Ави принялся складывать в огромную холщовую сумку мои вещи: магнитофон, батарейки, кассеты, косметичку, щетку для волос и блокнот.
– Обрати внимание, как я стараюсь подлизаться! Я взяла со стола ключи и небольшой дорожный саквояж и огляделась: не забыла ли чего.
– Ты красивая женщина, – сказал он, выключая свет.
– А ты прощен, – засмеялась я. – Но в следующий раз следи за своим поведением.
Когда мы спустились вниз, Моше и Гидон уже уехали. Мы сели в машину Ай-би-эн, Ави за руль, и понеслись знакомой дорогой из Тель-Авива в Иерусалим. Глядя в окно, я завела простой разговор.
– Мне бы хотелось завести в отеле нормальную кухню, чтобы иногда я могла готовить обеды. Терпеть не могу все время питаться в ресторанах.
Ави бросил на меня быстрый взгляд.
– Когда у нас все устроится, – а это будет очень скоро, – мы обзаведемся не только нормальной кухней, но и нормальной спальней. И у меня будет собственный платяной шкаф. Я так же, как и ты, очень устал от кочевой жизни. Нам нужно подумать о будущем.
Внезапно я впала в панику и беспокойно заерзала на сиденье. А потом замерла, уставившись в окно. Ави хотел взять меня за руку, но я убрала ее.
– Что с тобой, Мэгги? – спросил он. – Каждый раз, когда я произношу слово «будущее», ты расстраиваешься. Почему?
Как мне объяснить ему, что всякий раз, как только он говорит о том, что «все устроится», я сразу вспоминаю о Рут, о той боли, которую ей причинит это «устроится». Я даже могу представить себе ту сцену, которая разыграется в доме Герцогов, когда Ави наконец скажет жене, что больше не будет с ней жить. К сожалению, я как-то все время забываю, что, по сути, он давно с ней не живет. Но, как бы там ни было, известие о том, что их совместная жизнь официально прекращается, будет для хрупкой Рут настоящим ударом, которого она, может быть, не перенесет. Почему-то я всегда рисую ее себе с розовыми пластмассовыми бигудями на голове и с деревянной скалкой в руке. Слезы покатятся по ее щекам, и она запричитает:
– Кто же будет штопать твои носки и варить тебе куриный бульон, когда ты заболеешь?
Моя память услужливо предлагает тоскливые сцены из моего детства – постоянный страх, что родитель нас бросит. Я пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить это Ави, но слова застревают у меня в горле. Как мне рассказать о том, что пережила я и что, может быть, предстоит пережить Рут. Когда я пытаюсь поведать ему о том, что творится у меня в душе, его взгляд тяжелеет, скулы напрягаются, а костяшки пальцев белеют – так крепко он сжимает руль.
– Мне так жалко ее, – объясняю я. – А еще мне страшно, что и тебе станет ее жалко, и ты меня бросишь. Кто будет штопать твои носки, варить бульон, если ты заболеешь? А эти жалкие пластмассовые бигуди у нее на голове!..
Он сворачивает к обочине и останавливает машину у подножья холма, на котором в память о евреях, сложивших голову во время войны за независимость 1948 года, ржавеют несколько изрешеченных пулями грузовиков. Остановив машину, он поворачивается ко мне. Я в страхе отодвигаюсь подальше, прижимаясь к самой дверце. Мне кажется, что он вот-вот взорвется. Он пробегает пальцами по своим волосам – жест, который я так люблю! Потом, сдерживая себя, начинает говорить.
– Мэгги, Рут никогда в жизни не носила на голове пластмассовых розовых бигуди, и она понятия не имеет, как варить куриный бульон. И она… – Тут он умолкает.
– Что она? – бормочу я.
Он протяжно вздыхает.
– И она вовсе не хочет оставаться моей женой.
– Почему?.. Я хочу сказать, почему ты не говорил мне об этом?
Он очень серьезно на меня смотрит.
– Потому что мне не хотелось оказывать на тебя какое-либо давление. Мне не хотелось, чтобы ты подумала: он со мной, потому что боится остаться один. – Он достает свои маленькие черные сигары и долго держит одну между пальцев прежде, чем закурить. – Ты такая независимая и сильная, что мне стало немного страшно, что ты бросишь меня. – Он глубоко затягивается прежде, чем продолжить. – Я не знал, как мне следует вести себя. У меня никогда не было такой женщины, как ты. Рут была такой предсказуемой, такой хрупкой, поэтому когда все изменилось – это действительно показалось странным.
– Что изменилось? Я не понимаю. Он слегка улыбается.
– Она снова вернулась на работу. В архитектурное бюро, принадлежащее ее брату. Я был рад этому, потому что у нее появилось что-то, чем она могла себя занять. Чем-то заинтересоваться, что-то полюбить… – Ави смотрит в окно. – Там она и встретилась с ним…
– С кем?
– С одним своим старым другом. Она знала его еще девочкой, когда только приехала сюда. Я верю ей, когда она говорит, что между ними ничего нет, и я понимаю, что ей хочется попробовать начать новую жизнь с кем-то, кому она будет нужна. – Он трет кулаком глаза. – Она понимает, что я не единственный мужчина на свете, и тут она совершенно права… И все же – она очень хрупкая… – заканчивает он.
Не слишком ли много для такой хрупкой женщины? Совершенно ясно, что он просто стремился ее оправдать. Если женщину считают хрупкой и ранимой, а потом вдруг узнают, что у нее есть любовник, то говорят приблизительно следующее: «Бедняжка маленькая Рут! Ави всю жизнь бегал на сторону, пока и ей не попался кто-то, кто хочет о ней заботиться и действительно любит ее…» Совсем другое дело, когда женщина считается независимой и сильной. Если узнают, что у нее есть любовник, то говорят совершенно противоположное: «Ах эта неблагодарная шлюха Мэгги! После всего того, что сделал для нее Эрик, она спуталась с презренным гоем. Да она гроша ломаного не стоит, и будет очень хорошо, если он вышвырнет ее вон…»
Словом, если честно, все дело в том, с какой стороны взглянуть на эту ситуацию. Но уж, во всяком случае, она не кажется мне странной. Когда Ави рассказывает мне о Рут, меня обуревают сложные чувства, я вспоминаю о своем недавнем опыте. Какая тут к черту независимость!..
Было утро. Мы сидели в машине и оба молчали. Я размышляла о том, что еще неизвестно, поехал бы он провожать меня в отель в тот день, когда мы встретились на аэродроме у цинкового гроба, если бы у него с Рут все сложилось немного иначе… Да какая, в конце концов, разница, что могло быть и чего не могло быть! Первый раз в жизни я изо всех сил старалась не создавать себе искусственных препятствий. Я так хотела быть счастливой.
Я нежно прикоснулась к его щеке.
– Ну и?.. – тихо спросил он, поймав мою руку.
– Ну и?.. – повторила я, затаив дыхание. – Ну и что же ты хочешь теперь?
– Я хочу тебя, – сказал он и потянулся, чтобы обнять меня.
– Я от вас без ума, Ави Герцог! – воскликнула я, пряча лицо у него на груди.
– Должен вам заметить, Саммерс, – прошептал он, – вы понятия не имеете, что значит быть без ума от любви…


Родительница принимается снимать ворсинки с моею черно-серого покрывала и качает головой.
– В начале нашего супружества твой отец приходил ко мне каждую ночь… – Она делает паузу, чтобы увидеть мою реакцию. – Твой отец… – Она снова умолкает. На этот раз, чтобы подобрать благопристойное выражение. – Он был сильным мужчиной, ты понимаешь меня?
Мэгги Саммерс давно не девочка. Ей уже знакомы безумные страсти. Ей также известны отчаяние и разочарования. Кое-что знает она и об этих ночных визитах сильных мужчин, которые могут действительно свести женщину с ума. Мэгги занималась с Ави кое-чем таким, о чем бедная родительница, наверное, и помыслить не решится. Что было, то было.
– Ты знаешь, что я вовсе не ханжа, – говорит родительница. – Однако есть вещи, которых я бы никогда не стала делать. Понимаешь, о чем я? О том, чем занимаются только проститутки и извращенки…
Нет никаких сомнений, что Мэгги занималась с Ави именно этим. Если бы родительница только могла об этом помыслить!.. Как бы там ни было, представить себе, как возбужденный член родителя проникает в родительницу, – такое даже Мэгги не под силу.
В глазах родительницы сквозит печаль. Она пытается объяснить, почему родитель никогда не хотел иметь детей.
– Ему казалось, что они будут мешать его карьере, – говорит она. – Что он не сможет путешествовать и развлекаться. Поэтому я даже и не думала о том, чтобы обзавестись детьми. Однако в один прекрасный день обнаружила, что беременна Кларой. Я была счастлива. Кроме того, я носила ребенка от мужчины, которого любила. В те времена, как ты знаешь, контроль над рождаемостью был довольно сложным делом, а я отказывалась делать эти вещи – ну, которые делают проститутки и извращенки, – а твой отец был очень настойчив…
Что-что, а эти штуки мне хорошо знакомы. Однако сейчас меня интересует совсем другое.
– А он любил Клару, когда она родилась? – спрашиваю я.
– Я думаю, он полюбил ее, когда она стала постарше и с ней можно стало общаться.
– А меня, мама, он любил, когда я родилась? У нее на глазах появляются слезы.
– Когда я забеременела во второй раз, он пришел в ярость. Но что я могла с этим поделать?
– Ты меня хотела?
– Мне кажется, – честно отвечает она, – единственное, чего мне тогда хотелось, – это чтобы твой отец перестал злиться. Чтобы не был таким далеким. Я чувствовала себя слишком одинокой.
Я понимаю ее. Родительница находилась в страхе и смущении все девять месяцев, пока носила меня. Однако внутри родителя я находилась гораздо дольше, хотя он даже не почувствовал, что я вышла из него. Именно так я это понимаю. Родитель понятия не имел о том, что я нахожусь внутри него, а родительница, зная об этом с самого начала, чувствовала себя при этом одинокой. Хорошенькое начало.
– А теперь? – тихо спрашиваю я.
– А теперь мне ничего не остается, как просто надеяться, что он меня не бросит.
– Но, если он это сделает, бросит, что тогда?
– Я попытаюсь опять… – говорит она и встает.
– Попытаешься что, мама? – спрашиваю я, провожая ее до двери.
Она оборачивается.
– Куда ты собираешься сейчас? – спрашивает она, пропуская мимо ушей мой вопрос.
– Мы с Куинси договорились встретиться в Русской чайной. Давай вместе поедем в такси? – предлагаю я.
Она надевает шубу.
– Хорошо.
Я надеваю пальто, отороченное енотом, и хочу ее обнять. Но она отстраняет меня.
– Так ты любишь его, этого израильтянина с короткими рукавами?
– Люблю.
– Если это действительно так, то заставит тебя страдать. Поэтому когда будешь с ним, просто наслаждайся и ни о чем не думай. Это не будет продолжаться вечно. Так всегда бывает. Даже если сначала все превосходно…
– Лучшее – враг хорошего, мама. Она удивленно смотрит на меня.
– Поражаюсь тебе, Маргарита. Откуда у тебя все это?



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Новости любви - Виктор Барбара

Разделы:
От автораПролог12345678910

Ваши комментарии
к роману Новости любви - Виктор Барбара



Понравилось, непередаваемая гамма чувств и эмоций...
Новости любви - Виктор БарбараИрина
16.08.2012, 15.59





Великолепно,непередаваемая гамма чувств и эмоции...rnrn Гоарrn 05.09.2015
Новости любви - Виктор БарбараГоар
5.09.2015, 10.57





Вначале напрягла фабула романа, но впечатление от романа сильное. Читать - это точно!
Новости любви - Виктор БарбараЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
8.10.2015, 23.36








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100