Читать онлайн Новости любви, автора - Виктор Барбара, Раздел - 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Новости любви - Виктор Барбара бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.32 (Голосов: 19)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Новости любви - Виктор Барбара - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Новости любви - Виктор Барбара - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Виктор Барбара

Новости любви

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

3

Белый блочный дом Розы и Тони Валери стоял на бульваре Гилана, что на Стейтен-Айленд. Гостиная была специально приготовлена для сына. Здесь были собраны несколько фотографий Джоя, вставленные в черно-золотые рамки и украшенные цветами. Над фотографиями висело большое деревянное распятие. На фотографиях Джой Валери был снят в различные периоды своей короткой жизни. Вот улыбающийся юноша в черном кепи и накидке – выпускник высшей школы. Вот тинейджер в белой футболке и с пачкой сигарет в руке. Вот молодой мужчина со щенком колли в руках.
Роза с плачем обнимает меня. Ее дыхание прерывисто, а рыдания сотрясают ее пухлое тело. Тони стоит рядом с нами. У него широкая, словно бочка, грудь. Красная фланелевая рубашка застегнута под самое горло. Огромный живот вываливается из потертых голубых штанов. Он бессознательно переминается с ноги на ногу, и по его лицу струятся слезы.
Роза отходит от меня, чтобы вытереть глаза мятым платком. Она прячет платок обратно в карман цветастого розового передника и качает головой.
– Простите, что я так расплакалась, – тихо говорит она.
Тони осторожно подходит ко мне и берет мою руку в свою огромную мозолистую ладонь.
– Спасибо, что приехали, – просто говорит он. – Джой был нашим единственным сыном, нашим единственным ребенком.
Они садятся рядышком на белую парчовую софу, покрытую новым целлофановым чехлом. Эта близость немного утешает их в горе.
– Он был хорошим мальчиком, – говорит Тони, сдерживая рыдания. – Он никому не сделал ничего дурного.
Розе и Тони сейчас нужно время, чтобы излить свою печаль. Я кусаю нижнюю губу, стараясь не расплакаться.
– Он был нашим единственным сыном, – повторяет Тони, всхлипывая. – Роза больше не могла рожать. Мы пробовали, но два раза у нее это заканчивалось выкидышем.
По его лицу снова текут слезы, и Роза хлопает его по колену. Мне хочется сказать им что-то в утешение, но слова застревают в горле.
– Ваша семья живет в Нью-Йорке? – спрашивает Роза. – Вы собираетесь встречать Рождество с семьей?
Как мне объяснить этой простой и любвеобильной женщине, которая к тому же только что потеряла сына, что я приехала в Нью-Йорк уже три дня назад и даже не подумала сообщить семейству о своем приезде. Как объяснить этим добродушным, подавленным горем людям, которым в качестве подарка ко Дню Благодарения прислали цинковый ящик с телом сына, – как объяснить им, что я собираюсь провести Рождество в салоне первого класса аэробуса компании «Е1 А1» на обратном пути в тоскливую безнадежность. Я ощущаю в душе тупую боль, причина которой – Ави. По сравнению с их болью моя боль что-то вроде щекотки. И хотя я целиком разделяю боль Розы и Тони, я также знаю, что они были бы совершенно нечувствительны к потерям, от которых жестоко страдаю я.
– Джой говорил, что вы собирались провести День Благодарения с нами, – застенчиво говорит Тони. – Если бы вы остались здесь на Рождество, то могли бы провести его с нами, ведь у нас никого нет… – Он снова начинает рыдать. – Нет больше нашего Джоя!..
Роза наклоняет его голову и нежно прижимает к своей груди.
Если Господу Богу было угодно наказать кого-то из родителей, отняв ребенка, то уж только не этих двух. Я сижу около них, смотрю, как они оплакивают свою потерю, и думаю, могла бы я их утешить, если бы предложила родителям отказаться от меня, а Роза и Тони удочерили бы девочку Маргариту.
Я представляю себе, как родитель открывает дверь саммерсовских апартаментов и выходит, чтобы забрать субботнюю утреннюю почту, которая стопочкой лежит на застеленной соломенной салфеткой полке. Разрывая незнакомый голубой конверт без обратного адреса, он извлекает письмо и сначала читает его в отсутствие родительницы, которая в это время занята тем, что размазывает крем по весьма морщинистым лицу и шее.
«Дорогие мистер и миссис Саммерсы, наш сын Джой был убит из реактивного гранатомета где-то в Ливане, и Мэгги приехала навестить нас в нашем доме на Стейтен-Айленд, который, кстати сказать, более не находится в закладе. В прошлом году Тони выплатил все до цента, когда делал перечисления со своей ветеранской пенсии. Теперь дом свободен и чист. Мы сидели в нем вдвоем, разговаривали, плакали, когда приехала Мэгги и предложила себя в качестве замены Джою. Она сказала, что, может быть, это облегчит наши страдания. Мы, конечно, согласились, потому что это действительно утешит нас в нашем горе, мы будем чувствовать себя не так одиноко, если мы удочерим Мэгги, ну а вы, уважаемые, все равно заняты своими делами. Учтите также, что сын наш, Джой, был убит как раз накануне Дня Благодарения».


– Гм, – скажет родительница. – Это совершенно необразованные люди. К тому же, взгляни, Алан, письмо на самой дешевой бумаге.
– Да, дорогая, но, кажется, они вполне искренни, – отвечает родитель, погружаясь в финансовый раздел «Нью-Йорк таймс». – И я полагаю, это неплохая идея.
– Что же, – наконец соглашается родительница. – Если ты не возражаешь, то я согласна.
Роза Валери возвращается из кухни с подносом. Она разливает чай по трем чашкам, украшенным рождественскими картинками, и угощает меня домашним печеньем с тарелки, на которой изображен смеющийся Санта-Клаус.
– Мы смотрим вас по телевизору, – застенчиво сообщает она. – Тони и я не пропускаем ни одной вашей программы.
– Вы вернулись насовсем? – спрашивает меня Тони.
– Увы, нет. Я в отпуске. Начальство считает, что мне нужно отдохнуть.
Я собиралась добавить, что ежедневные картины смерти могут измотать самую крепкую нервную систему, однако вовремя остановилась.
Я хотела рассказать Тони и Розе то, что должна была им рассказать, но это было все еще слишком трудно.
– Мне хочется, чтобы вы знали, кем был для меня Джой… и как он..
Они сидели рядышком на краю софы, они ждали, что я им скажу. Наконец я решилась.
– Джон даже ничего не почувствовал, – начала объяснять я. – Это случилось так быстро…
Я подняла голову и посмотрела на потолок. Я надеялась, что сила гравитации удержит мои слезы в соответствующих емкостях и они не потекут бесконтрольно.
– На нем была его армейская куртка? – тихо спрашивает Тони.
– Да, естественно. Он всегда надевал ее, когда мы выезжали в полевые условия. Но…
– Но эта чертова граната попала ему прямо в голову, – с горечью договаривает за меня Тони.
Больше рассказывать нечего.
– Дай Бог вам здоровья за то, что вы приехали, – говорит Роза, провожая меня до двери. – Вы понимаете, что это значит для нас. – Она вытирает слезы.
– Не забывайте нас, – добавляет Тони, качая головой.
Мы обнимаем друг друга, прощаемся, обещая часто видеться, однако и они и я понимаем, что это лишь слова, потому что все чувства потускнеют, когда пройдет первый шок после смерти Джоя.
Ветер треплет мои волосы, когда я стою на площадке у переправы на Стейтен-Айленд. Прислонившись к железным перилам, я поплотнее запахиваю свое пальто из верблюжьей шерсти и все же дрожу от пронизывающей зимней сырости. Я вижу небо Манхэттена. Паром медленно движется по направлению к острову, на котором прошло мое детство. Женщина с маленьким ребенком машет мне рукой и спрашивает:
– Вы ведь Мэгги Саммерс из новостей Ай-би-эн?
– Нет, – спокойно отвечаю я. – Какая такая Мэгги Саммерс?


В ту последнюю ночь в Тель-Авиве мы зашли во французский ресторан. Вообще-то мы не были голодны, однако решили поужинать. Я с удивлением разглядывала кусочек жареного патэ, который плавал в желтом жиру.
– Зачем вы жарите патэ? – спросила я метрдотеля. – В Париже этого никогда не делают.
– Что они в их Париже понимают в нашем патэ? – сказал тот, махнув рукой.
Ави и я были неразлучны с того самого момента, когда серым ноябрьским днем мы проводили в дорогу цинковый гроб. А вечером в ресторане меня преследовал голос родительницы.
– Нельзя построить счастье на несчастье другого.
– Но мама, – запротестовала я, – Эрик разрушает меня!
– Лучше он тебя, чем ты его, – ответила она. – Пусть он проникнется чувством вины.
Когда я была с Ави, мне не хотелось вспоминать об этом. Мы гуляли по тель-авивскому пляжу, много разговаривали и уже понимали друг друга почти с полуслова. Мне не хотелось думать о тех ночах, которые мы провели вместе, занимаясь любовью, пока разгоряченные и потные не засыпали от усталости, чтобы через несколько часов проснуться и начать все сначала. Я не предупредила его о том, что на следующий день должна уехать из Израиля на неопределенное время. Он не знал, что я собиралась покинуть его навсегда. Слезы, которые я пролила в прошлом месяце после смерти Джоя Валери, имели какое-то отношение и к Ави. Он ворвался в мою жизнь, смутив меня до такой степени, что я совершенно не могла сосредоточиться на самом для меня важном – на моей работе.
– Может быть, ты недостаточно постарался, чтобы твой брак удался? – спросила я, вымакивая кусочком ржаного хлеба подливку на тарелке.
Внезапно я почувствовала себя кем-то наподобие брачного консультанта, заботящегося об интересах своего клиента в сфере сексуальных потребностей, – так, словно мне нужно было прочитать соответствующие наставления прежде, чем отправить клиента домой заниматься любовью с женой. Если Мэгги Саммерс – преуспевающий консультант в этой сфере, то почему бы ей не позаботиться немного и о себе самой? Увы, она могла заботиться о ком угодно, только не о себе…
Ави посмотрел на меня долгим взглядом, в котором сквозила подозрительность. Что это мне вздумалось мусолить его неудачный брак?
– Понимаешь, – сказал он, взяв меня за руку, – нельзя сказать, чтобы я не заботился о том, чтобы мой брак удался. Я бился над этим пятнадцать лет, хотя с самого начала знал, что ничего хорошего не получится.
– Тогда почему ты женился на ней?
– Мэгги, – сказал он устало, – мы были обречены на этот брак. Была война 1967 года, и я искал ее уже несколько месяцев. Мне нужно было знать, что она ждет, когда я вернусь. Мы могли потерять друг друга, только если бы произошло самое худшее. Война закончилась очень скоро, и у меня даже не было времени подумать о том, что я делаю. Поэтому я ушел с головой в работу, проблем на военной службе хоть отбавляй – на носу была следующая война, и некогда было думать о личной жизни. Ты ведь знаешь, что у нас все подчинено войне или подготовке к ней.
– Но ты любил ее? – настаивала я.
Он покраснел.
– Мне было двадцать пять лет. Что я мог знать о любви? Полагаю, отчасти так оно и было. Во-первых, она только что приехала из Южной Африки, что было довольно экзотично для Израиля. Во-вторых, у нее были светлые волосы и голубые глаза – таких не было ни у одной девушки из моего кибуца. Вот и вся любовь.
Да разве кто-то из них, из мужчин, может рассказать что-нибудь толковое о любви. Особенно если она уже прошла. Они всегда упорно отрицают, что испытывали какие-то чувства к женщине, когда эти чувства прошли. Как будто это может помешать им оказаться на высоте в следующий раз… Но разве мне не все равно? Даже если он непреднамеренно заблуждается – сначала любил, а потом разлюбил…
– Не слишком убедительно, – сказала я.
– Какая теперь разница, – ему хотелось закончить этот разговор. – Нет нужды оправдываться. Все дело в том, что с самого начала она была холодна и отчужденна. Война закончилась так быстро, что у меня не было возможности что-то изменить. Пришлось оставить все как есть. Махнуть рукой на свой брак.
– Не понимаю…
– Что тут понимать? Израиль неожиданно вернул все свои территории и в придачу получил тысячи арабов. Нам больше не о чем стало мечтать, мы получили все, что хотели. Мы стали нацией.
– Но какое все это имеет отношение к твоему браку?
– Самое непосредственное, – упрямо сказал он. – Я был так поглощен работой, что у меня не было времени думать о чем-то другом. Мои семейные дела потонули в заботах о наших границах, в постоянных военных учениях моего подразделения. Личная жизнь – это роскошь. Я делал серьезное дело. Это касалось выживания целого государства. Израиль перестал быть мечтой и стал реальностью.
– А как насчет всех других женщин в твоей жизни, или здесь тоже повинен патриотизм и сионизм?
Он едва улыбнулся моей иронии.
– Я думаю, – медленно ответил он, – что с самого начала я просто удовлетворял свое сексуальное желание. Потом что-то изменилось. Я стал искать близости с теми, кто мог дать мне то, чего не давала Рут. Я всегда ненавидел себя за то, что лгал ей. А потом я начал ненавидеть ее – за то, что она подтолкнула меня к этому.
– Почему я должна верить, что со мной будет иначе? – тихо спросила я. – Почему я должна верить, что я – та самая, которая тебе действительно не безразлична?
Он поднес кончики моих пальцев к своим губам, и я ощутила знакомую слабость внизу живота – странное, тянущее чувство, которое отнимало у меня всякую способность здраво рассуждать.
– Мэгги, – сказал он, – мне не нужен никто, кроме тебя. Ты даешь мне все. Мне сорок лет, и я устал от двойной жизни. Мне хочется, чтобы у нас с тобой что-то сложилось…
Я предвидела, однако, что не за горами трудности второй половины жизни, неизбежный кризис – и все эти эмоциональные стычки, которые вспыхивают внезапно на кухнях и в спальнях. Я вдруг почувствовала себя самозабвенным защитником всех обиженных, даже тех, чьи мужья ранили меня в самое сердце. Я чувствовала себя обязанной склеить растрескавшийся за пятнадцать лет брак Ави Герцога. А потом я положу конец тому, что мой любовник называет самым счастливым временем в его жизни, днями, которые воскресили его из мертвых.
– Ави, – сказала я спокойно, – я не для тебя Тебе нужен кто-то, кто смог бы отдать тебе всю свою жизнь… А я не в состоянии этого сделать.
– Нет, ты – для меня, – сказал он, чуть касаясь моей щеки, – потому что я этого хочу. Я хочу тебя.
Он все еще хотел меня. Хотел несмотря ни на что. Я не желала ребенка, которого носила, и он родился мертвым. Я негодовала на родителя, который отдавал меня в частные школы. Сопротивлялась родительнице, которая добивалась, чтобы я выросла образцово воспитанной. Восставала против мужа, биржевого туза, который всего-то и мог предложить, что красивую жизнь… Я делала все возможное, чтобы отдалить от себя Ави… А он хотел меня. Уж если они возжелали вас, то их ничто не остановит. Будь вы хоть Медея и Горгона в одном лице – это все равно. Они продолжают хотеть вас – хоть тресни.
– Твоя жизнь принадлежит войне, а моя – карьере, – сказала я, отстраняя его руку от своего лица.
– Вся твоя жизнь принадлежит войне, Мэгги Войне с собой.
– И я принимаю это как данность, – продолжала я, не обращая внимания на его последнюю реплику. – Потому что посвятить жизнь своей стране – это очень благородно. Однако не думаю, что ты когда-нибудь сможешь уважать мою преданность работе.
– То, что я чувствую к тебе, не имеет никакого отношения к твоей стране и моей работе. Это никак не связано с войной в Ливане. Ты просто часть меня.
Если мужчины захотят чего-нибудь, этого уже ничем не выбьешь у них из головы. В конце концов желание охватывает их целиком, оттесняя на второй план все, что когда-то казалось первостепенным. Начинается это довольно безобидно. Сначала они испытывают болезненные ощущения в мошонке, всякий раз, когда думают о вас, а потом вдруг дело принимает катастрофический оборот. Они хотят, и все остальное теряет для них значение.
– Постараемся понять друг друга, – сказала я очень серьезно. – Я уважаю причины, которые заставили твою армию войти в Ливан, однако следовало бы подумать и о других способах воздействия на палестинцев. Впрочем, я все еще уважаю твои убеждения.
Ави с досадой покачал головой.
– Тебе следует разобраться со своими собственными убеждениями Война идет в твоей собственной душе.
Может быть, и так. Однако на дворе декабрь месяц, и армия Израиля все еще воюет в Ливане, а я воюю сама с собой.
– Ави, я завтра уезжаю домой, – наконец сказала я. – На некоторое время мне придется покинуть Израиль.
– Знаю, – ответил он, ласково погладив меня по щеке. – Я знал это еще неделю назад.
Генерал Ави Герцог прошел отличную армейскую школу, но его никто не научил распознавать намерения женщины, которая позволила ему оставить в своем маленьком гостиничном номере в Тель-Авиве несколько пар штанов, рубашек и ботинок. Меня же никто не обучал тактическим искусствам, однако меня вымуштровала родительница, не слишком искушенная в точном следовании логике.
– Даже не пытайся остановить меня, Ави, – сказала я, надеясь, что именно это он и постарается сделать. – Я не смогу дать тебе то, в чем ты нуждаешься и чего заслуживаешь.
Он не ответил. Просто сидел и рассматривал пепельницу, а его губы вытянулись в жесткую линию. Он слушал, как я разглагольствую о всех тех вещах, которые я не стану для него делать, потому что иначе могу стать счастливой, а значит, собственными руками разрушу все – и главное, план моей жизни, рассчитанной на всяческие лишения.
– Тем не менее, Ави, – сказала я, чувствуя, что должна как-то заполнить возникшую паузу, – то, что у меня такая важная работа, не означает, что я не могу быть женщиной. Может быть, это и неправильно… В конце концов ты бы просто устал от меня, и это было бы причиной новой войны, и тебе бы опять пришлось разбираться со мной, как ты разбирался с Рут…
Я протяжно вздохнула.
– Ты кончила, Мэгги? – поинтересовался он, внимательно разглядывая меня своими добрыми карими глазами.
Мне захотелось обнять его.
– Нет, – упорствовала я. – Я не кончила. Кстати, скажи, почему у вас с Рут никогда не было детей? Мне кажется, тут и ее ошибка.
– Нет, – спокойно ответил он. – Дело не в ней. Не так-то просто иметь ребенка от человека, которого ты почти не видишь. Впрочем, тебе вряд ли это нужно объяснять.
– Я знаю одно. Я не собираюсь еще раз проходить через все это. Я не собираюсь что-то менять в своей жизни и пытаться быть другой. Я не могу стать другой, если этого требует человек, который меня не понимает.
Он улыбнулся.
– Мне кажется, ты гораздо лучше, чем сама о себе думаешь.
Я снова поспешила заговорить, но на этот раз он остановил меня.
– Позволь теперь высказаться мне. Я ведь тебя выслушал. – Он взял меня за руку и стал поглаживать мои пальцы. – Я хорошо понял, что мне нельзя даже заикаться о том, чтобы мы жили вместе. В противном случае ты будешь вынуждена убежать от меня. Я знал, что любое вторжение в твою жизнь должно сохраняться в тайне от тебя.
– Ты слышал, что я сказала? – воскликнула я, потому что уже чувствовала слезы на глазах. – Я ничего не собираюсь менять, и поэтому тебе лучше вернуться к Рут.
– Я не жаловался, когда ты, случалось, работала до трех часов ночи. Я с пониманием относился к этому, потому что это часть твоей работы, часть твоей жизни.
– А ты не задумывался, что так будет всегда? – спросила я, вытирая слезы тыльной стороной ладони.
– Я задумался об этом, как только увидел и полюбил тебя. Для меня это не было большим сюрпризом, Мэгги, – сказал он, прижимая мою ладонь к своим губам.
– А теперь ты, конечно, попытаешься изменить меня. Ты хочешь заставить меня стать женщиной, которую сам потом будешь презирать.
– Я никогда не буду пытаться тебя изменить и никогда не буду презирать тебя.
– Это происходит незаметно. Сначала ты захочешь, чтобы я сидела дома, потом…
Он осторожно убрал с моего лица прядь волос.
– Единственное, что бы я делал, ожидая твоего возвращения с работы, – это спешил бы в постель, чтобы принять тебя в мои объятия и убаюкать.
Я замотала головой.
– Тебе хочется, чтобы я осознала, что именно могу потерять, да?
– А как насчет того, что теряю я?
– Мне кажется, что, если бы ты подобным образом обращался с Рут, она не была бы к тебе так холодна и нетерпима.
Он взял мое заплаканное лицо в свои ладони.
– Не нужно говорить о ней, Мэгги. Я ведь знаю ее гораздо лучше, чем ты. Она никогда не усложняла мою жизнь, потому что весьма предупредительна.
– А я усложняю твою жизнь, так?
Он помолчал и закурил одну из своих маленьких черных сигар. Глубоко затянулся.
– Да уж конечно, ты не даешь мне той уверенности в завтрашнем дне, которую дает она, – наконец произнес он, выпустив красивую струйку дыма.
– Тогда зачем я тебе?
Его губы почти касались моих.
– Ты самая желанная женщина, которую я только встречал. И надеюсь, ты в конце концов привыкнешь к мысли, что любишь меня.
– С чего ты взял, что я тебя люблю? – спросила я, чувствуя, как далеко у нас с ним зашло.
Он взглянул на меня, как будто прищурившись от дыма.
– Если ты не любишь меня и не хочешь найти какое-то решение, чтобы мы могли быть вместе и чтобы у нас была нормальная жизнь, то, может быть, тебе лучше уехать, и я не буду пытаться задержать тебя.
– Я поняла тебя. Если женщина дает тебе то, что ты называешь нормальной жизнью, она в конце концов надоедает тебе, а если она немного не вписывается в твои требования, ты просто отбрасываешь ее как никчемную вещь, на которую не стоит тратить времени.
– Что же может сделать тебя счастливой, черт тебя побери?! – взорвался он.
– Тебе этого не понять, – с горечью ответила я. – Я только сумела чего-то добиться в своей жизни, как появился ты и все разрушил.
– Давай не будем ссориться, Мэгги. Я ведь тебя люблю.
– Отвези меня домой, Ави. Я должна собраться.
– Вся твоя беда в том, Мэгги Саммерс, – с досадой сказал он, – что ты сама не знаешь, где у тебя дом.
В эту ночь мы легли в одну постель, но не прикоснулись друг к другу. На следующее утро мы молча поехали в аэропорт Бен-Гурион, Ави помог мне с чемоданами и дождался, пока я пройду весь необходимый ритуал проверки перед самолетом. Когда наконец объявили посадку, мы медленно двинулись к выходу на поле. Оставалось всего несколько секунд до того, как я должна была навеки исчезнуть из его жизни, когда он вдруг обнял меня и сказал:
– Это не конец, Мэгги. Еще ничего не потеряно. Когда я шла к самолету, я ни разу не оглянулась, потому что боялась увидеть, что Ави Герцог уже успел исчезнуть, а мне хотелось навсегда запомнить его таким, каким я видела его в последний раз – провожающим меня влюбленным взглядом.


Путешествие на пароме заканчивается. Когда мы пришвартовываемся в Баттери-парк, мысль о возвращении домой в мою пустую квартиру на Гринвич Вилледж уже не кажется мне слишком привлекательной. Я решаю прогуляться по Шестой авеню, чтобы заново сродниться с городом, который успел стать для меня чужим. Каждое здание, каждая вывеска, каждый камень словно смеются надо мной, навевая воспоминания, которые доставляют мне мало удовольствия. Все, что кажется знакомым, напоминает о боли, а все, что кажется чужим, пугает. Я бреду сквозь уличную толпу. От ощущения бездомности сосет под ложечкой. Я смотрю на лотошников, предлагающих на каждом углу всякую всячину, на фургончики, в которых на жаровнях готовится что-то вкусное, и поражаюсь, что жизнь так неузнаваемо переменилась.
Но оттого, что на улицах стало больше народа, а сами улицы словно обветшали, изменилась не только жизнь, изменилась я сама. Незнакомые чувства и мысли переполняли меня. Не берусь сказать точно, когда все так запуталось. Единственное, в чем я убеждена, одиноко шагая по улице, – это то, что есть еще люди, которые могут поддержать и успокоить меня.


Мы очень часто виделись с Куинси в течение всего прошлого года. Торопливые завтраки среди недели или несколько спокойных часов по четвергам в ее квартире в Сохо стали для меня желанным отдохновением после того, как я начала освобождаться от постылой роли миссис Орнстайн. Я никогда не брала с собой Эрика, потому что знала – он не одобрит моего знакомства с Куинси. Она была полной противоположностью того, что он ценил в женщинах, – агрессивной, умной и преуспевающей. Сам факт, что она счастлива в своем замужестве, смутил бы его и лишил покоя. Иначе он мог бы просто записать ее в разряд феминисток и больше не принимать в расчет. Между тем Куинси понимала, что еще не настал тот момент, когда я смогу что-то изменить в своей жизни.
– Мэгги, – то и дело говорила она, – ты достаточно умна, чтобы понять – я здесь, чтобы помочь тебе, когда ты наконец решишься взглянуть на жизнь объективно.
– Я тебе так благодарна, Куинси! – отвечала обычно я. – Ты будешь первой, кто об этом узнает.
Проблема была в том, что моя нынешняя жизнь вцепилась в меня мертвой хваткой, и даже Куинси ничего не могла с этим поделать. И чем хуже мне становилось, тем более неловко я чувствовала себя перед Куинси. Мы перестали встречаться.
– Кончилось тем, что мы стали общаться только по телефону, – сетовала она. – И я никогда тебя больше не увижу.
– У меня столько домашних дел, – лгала я. – Сейчас у нас перестановка, работает дизайнер, и я не знаю ни минуты отдыха.
Молчание на другом конце телефонного провода свидетельствовало, что она совершенно мне не верит, хотя она была достаточно деликатна, чтобы настаивать. После того как мы не виделись довольно долгое время и мне удалось похудеть на первые десять килограммов, я решилась наведаться к ней в офис позавтракать, надеясь, что она не упадет в обморок от моего вида. Я ошиблась. Одевшись в довольно бесформенное, но дорогое черное платье, которое едва доходило до моих пухлых коленок, я взяла такси и прикатила прямо в Рокфеллер-центр. Чувствуя легкое волнение, я поднялась на сорок третий этаж, где располагался ее офис. Драпированные бежевым плюшем апартаменты, размером с небольшой каток, напомнили мне что-то приятное из детских лет. Однако когда я взглянула на Куинси, то мгновенно раскаялась в своем визите.
– Мы можем вместе позавтракать, – пробормотала она, опершись о свой стол. – Бог мой, что ты только над собой сотворила?
– А было еще хуже, – ответила я, садясь в одно из кресел. – Я сбросила десять килограммов.
– О, Мэгги, – заплакала она, отослав секретаршу, – нет ничего удивительного, что ты отказывалась видеться со мной. Но все-таки почему?..
Я сидела, слегка расставив ноги, чтобы, стертые изнутри, они не касались друг друга.
– Я понимаю, что я была полным ничтожеством, – как можно спокойнее сказала я. – И я боялась себе в этом признаться, потому что тогда я была бы вынуждена что-то предпринимать. Вот я и саботировала любые возможности изменить свою жизнь. Я постоянно что-нибудь жевала, пока наконец это не стало моим единственным занятием.
Куинси нажала кнопку коммутатора и попросила секретаршу принести нам два черных кофе, свежие фрукты и сыр.
– Снаружи снуют телевизионщики, и мы перекусим здесь, – заявила она. – Нам никто не помешает, и ты сможешь рассказать мне все.
Я было застеснялась, но то, что она по-прежнему искренне была готова меня слушать, придало храбрости.
– Ты будешь довольна мной, когда узнаешь, какое решение я приняла, – сказала я, задабривая ее.
Но она недоверчиво молчала.
– Я хочу сделать документальный фильм о Вьетнаме или о голоде в Аппалачах. Ты понимаешь, это серьезные темы.
– Они еще не сошли с ума, чтобы разрешить тебе делать передачу о голоде, – сказала Куинси. – Поэтому на время выбрось из головы свои планы и займись тем, чтобы снова превратиться в симпатичную женщину, которую я некогда знала… Итак, расскажи мне, как именно ты сгоняешь вес.
– Я была у врача-диетолога, который прописал мне пилюли, подавляющие аппетит. Кроме того, я каждый день занимаюсь танцами в Карнеги-холл, чтобы набрать форму.
– И как долго все это продолжается? Я имею в виду доктора и занятия.
– Где-то около месяца. Но я уже сбросила десять килограммов и сброшу еще пятнадцать.
– Ну в этом меня не нужно убеждать, – улыбнулась Куинси. – А как ты питаешься?
Как раз подоспел наш завтрак. Когда Куинси разложила все у себя на столе, я описала ей свою методу.
– На завтрак у меня обычно ссора с Эриком и чашка черного кофе в придачу.
– Неплохо. А как насчет ленча, когда его уже нет дома?
– С ленчем нет проблем, потому что я ем только после занятий в танц-классе. Кроме того, я беру себе в компанию только моих знакомых по занятиям, которые тоже придерживаются строгой диеты. Так что ленч состоит только из йогурта или фруктов.
– А обед? Ты готовишь его для Эрика?
– Да, только по воскресеньям. Я готовлю рыбу или говяжью вырезку. Клара дала мне скороварку для овощей, которая мне здорово помогает. Еще я заправляю лимоном или уксусом салат. Вот и все. Никаких десертов, хлеба или вина. Такие вот грустные дела.
– Куда уж грустнее, – серьезно отозвалась Куинси. – Ну а перед сном, если ты вдруг проголодаешься вечером, ты снова стараешься поссориться с Эриком?
– В этом нет необходимости, – улыбнулась я. – То есть для этого не нужно стараться. Его раздражает моя убогая внешность.
Куинси только покачала головой.
– Не более убогая, чем ты того заслуживаешь… Ну а твоя одежда, Мэгги, тебе все стало мало?
– Естественно… Я ношу то, что отдала мне Клара. Вещи, которые она носила, когда была беременной.
– Ох, Мэгги, – вздохнула Куинси, – пожалуйста, не позволяй никому говорить, что для такой толстухи у тебя красивое лицо. Это неправда. Ты выглядишь ужасно, и никогда об этом не забывай!
Когда мы покончили с салатом, поболтав еще немного о том о сем, я наконец решилась спросить Куинси о том, о чем не решалась спрашивать два года.
– Ты мне можешь помочь, Куинси? Я хочу работать на телевидении. Я говорю, конечно, не о том, чтобы сразу делать документальные передачи. Я готова делать все что угодно, лишь бы это открыло мне дверь на телевидение.
Она встала и, выйдя из-за стола, подошла к огромному окну. Когда она наконец обернулась, выражение ее лица было чрезвычайно сдержанное.
– У меня обширные связи в этом бизнесе, но сейчас я не намерена представлять тебя кому-либо. Сейчас, когда ты так выглядишь.
Я опустила голову. Конечно, она совершенно права. Но до чего унизительно это слышать!.. К счастью, Куинси была не из тех, кто задерживается на неприятном предмете, если должные выводы уже сделаны. Она снова вернулась за свой стол и принялась копаться в картотеке своего компьютера. Выудив искомый номер телефона, она сняла трубку.
– Ник? Это Куинси… Я – прекрасно. А как ты, дорогой? Я подумала, о чем ты меня просил, и нашла кое-кого – лучше человека тебе не найти. Но есть одна трудность. Сейчас она занята… Не мог бы ты с ней встретиться… – Тут Куинси вопросительно взглянула на меня поверх очков. – Встретиться, скажем, через два месяца. Сейчас она работает над другим проектом, но очень бы хотела заняться местными новостями. Ты подождешь?.. Да, Ник, прекрасно!.. Ее имя?.. Мэгги Саммерс.
Куинси не слишком покривила душой перед Ником Спригом, начальником отдела местных новостей на американском телевидении. Я действительно была всецело поглощена другим проектом. А именно, я должна была похудеть на пятнадцать килограммов.
– Значит так, – сказала Куинси, закрывая тему, – у тебя есть приблизительно два месяца, чтобы разобраться со своей тягомотиной. Потом я звоню Нику и договариваюсь с ним о встрече. А пока ты должна составить подробную самохарактеристику, чтобы я отослала ее куда следует.
– Вот она, – сказала я, протягивая ей листок. – Я указала здесь даже то, что я могу печатать шестьдесят слов в минуту.
– Раз указала, – усмехнулась Куинси, – значит, этим и займешься.
Она вызвала секретаршу.
– Эллен, возьмите это, вымарайте все, что относится к курсам машинописи, и сделайте мне три экземпляра.
– А чем я буду заниматься? – робко поинтересовалась я.
– Сначала, наверное, всем понемногу. Пока не обучишься телевизионному ремеслу.
– А потом?
– Если ты только признаешься, что печатаешь на машинке, – снова улыбнулась Куинси, – они засадят тебя за нее, а на то место, о котором ты мечтала, наймут кого-то другого… Ну а если ты не признаешься, то получишь то, что хочешь.
– А чего я хочу?
Она внимательно посмотрела на меня.
– Ну естественно, ты рвешься в эфир. Я задумчиво закусила нижнюю губу.
– Или не рвешься? – спросила Куинси.
– Думаю, что да.
Впрочем, Куинси не очень-то интересовало мое мнение. Она была озабочена тем, как вернуть мне прежнюю форму.
– Ты будешь являться ко мне каждую неделю, чтобы я видела, какие ты делаешь успехи, – заявила она. – Я поставила на тебя, Мэгги Саммерс. Теперь ты стала моим клиентом.
Но она была также и моим другом. Придвинув свой стул поближе ко мне, она нежно сказала:
– Что бы ни случилось с тобой в будущем, как бы высоко ты ни залетела и как бы великолепно ни выглядела, я хочу, чтобы ты запомнила то, что ты чувствуешь сейчас. Я хочу, чтобы ты помнила, что ты выглядела так ужасно, что я даже побоялась показывать тебя кому бы то ни было… И пожалуйста, постарайся больше никогда себя не разрушать!
Слезы выступили у меня на глазах, когда я спросила:
– Но почему ты так нянчишься со мной?
Она громко расхохоталась и поднялась из-за стола.
– Да потому что ты великолепна, забавна и, очевидно, имеешь тягу к самоуничижению. Такие женщины, как ты, в нашем бизнесе позарез нужны.
Я неукоснительно являлась к ней каждую неделю, хотя иногда она была так занята, что даже не могла перекинуться со мной парой слов. Это не имело значения, поскольку наше дело и так продвигалось. Я показывалась в дверях ее офиса, и она кивком приглашала меня зайти. Я расстегивала пальто, поднимала повыше юбку и ждала, когда она сделает мне большим пальцем знак «Во!». У нее всегда сидело множество народа – режиссеры, администраторы, исполнительные директора из Ай-би-эн – и все они в крайнем недоумении наблюдали это мое странное действо перед Куинси. Наконец два месяца прошли. Я снова сидела у нее в офисе. На этот раз на колене моей изящной ноги я держала записную книжку и слушала, как Куинси разговаривает по телефону с Ником Спригом.
– Завтра в десять утра, – сказала она. – Да, она здесь у меня… Благодарю тебя, Ник!
– Я так тебе признательна, – сказала я, когда она положила трубку.
– Не будь признательной, – попросила она. – Веди себя по-прежнему глупо.


Приемная Ай-би-эн была задумана как образец не только архитектуры и дизайна, но и среды обитания. Помещение сверкало хромированной фурнитурой. На нежно-сером ковре стояли разноцветные керамические горшки с пышными и свежими комнатными растениями. Стены были задрапированы тканью приглушенных голубых тонов и украшены монументальными графическими работами современных знаменитостей. У входа дежурили молодые люди, похожие на манекены с витрины шикарного магазина. На них были красные пиджаки с вышитой на груди эмблемой Ай-би-эн, они стояли навытяжку, сложив руки за спиной, и приходили в движение только когда надо было сопровождать очередную партию посетителей.
Охранник вручил мне пластиковый пропуск со словом «ПОСЕТИТЕЛЬ», отпечатанным большими черными литерами.
– Вам прямо, – сказал он.
Я прошла по длинному коридору, пока не попала в помещение, где пол был покрыт дурным облезлым линолеумом. Здесь находился лифт, который выглядел так убого, что я засомневалась, в состоянии ли он поднять меня на третий этаж в отдел местных новостей. Позднее я узнала, что в телевизионном бизнесе все сверкает снаружи – фасад призван впечатлить рекламодателей, которые оплачивают программы, а также наивных телезрителей, которые думают, что все здесь сверкает так же, как на телевизионном экране.
Лифт со скрипом добрался до третьего этажа, я вышла и попала в длиннющий коридор, в котором не было ничего, достойного внимания, кроме дверей с табличками, указывавшими имена тех, кто за ними обитает. Кажется, мне пришлось тащиться несколько километров по ковровым дорожкам, прежде чем я оказалась перед раздвижной стеклянной дверью, надпись на которой строго предупреждала, что посторонним вход воспрещен. Когда я застенчиво вошла в отдел новостей, то первое, что увидела, были портреты популярных телеведущих новостей спорта, погоды, политики и так далее. Каждая из этих знаменитостей получала годовое жалованье, на которое какая-нибудь бедная африканская страна вполне могла бы кормиться в течение целых пяти лет. Несколько секунд я озиралась вокруг, чтобы поинтересоваться у кого-нибудь о Нике Сприге, как вдруг из стеклянного куба вышел беспокойного вида человек лет тридцати пяти с сигаретой в руке и с темными кругами под глазами.
– Ник Сприг, – представился он, протягивая руку. – А вы, должно быть, Мэгги Саммерс. Пойдемте со мной.
Он был высоким и сухопарым и двигался, покачиваясь из стороны в сторону.
Отдел новостей напоминал пещеру. Все помещение было беспорядочно заставлено письменными столами, так что постороннему нелегко было бы пробираться и найти дорогу в этих лабиринтах офисной мебели. На каждом столе находились телефон и телевизионный монитор с изображением, но без звука. На одной стене было огромное табло, на котором высвечивалась информация о вечерних новостях и зелеными цифрами указывалось, сколько времени занимает каждый из фрагментов в эфире.
– Здесь все на живую нитку, – объяснил Ник. – Если даже в последнюю минуту появляется что-нибудь интересное, весь распорядок тут же меняется.
Прямо под табло стоял длинный стол, который, казалось, был центром всей происходящей в помещении суеты. За столом сидели восемь человек и управляли тем, что называлось распределительной системой, при помощи которой они держали связь с каждой передвижной группой новостей, машинами «скорой помощи» и пожарными, а также полицией. Информация поступала на телефоны, а затем подавалась на микрофоны студии новостей – так что репортеры могли сообщать обо всем ужасном и драматическом, что произошло до эфира или происходило во время оного.
Ник двигался по сложной траектории сквозь весь этот хаос, останавливаясь время от времени, чтобы задать короткий вопрос то одному, то другому человеку, попадающемуся на его пути. Я старалась не отставать, но один раз едва не споткнулась, когда он неожиданно резко изменил направление движения. Наконец он остановился перед своим кабинетом и, толкнув дверь, пригласил меня зайти.
– Те, кто сидит у нас за закрытыми дверями, либо находятся в эфире, либо зарабатывают язву, следя за тем, чтобы в эфире все происходило как надо, предупреждая любые ошибки и неточности. Я отношусь к категории вторых, – проговорил он с усмешкой.
Он указал мне на стул, а сам поместился за красным металлическим столом, который был завален бумагами. Удобно устроившись в глубоком кожаном кресле, он налил себе из сифона воды и проглотил две таблетки аспирина.
– Итак, вы желаете заниматься теленовостями?
– Именно, – кротко кивнула я.
Ник взял мою самохарактеристику, которая лежала сверху большой стопки бумаг и папок, и бегло ее просмотрел.
– Мне нужна ассистентка, – сказал он. – Вы будете получать сто двадцать пять долларов в неделю плюс премия. Кроме того, раз в два года особый процент от компании плюс дополнительная зарплата в конце первого года.
Я не знала, в чем состоят обязанности ассистентки, однако была абсолютно уверена, что смогу с ними справиться.
– Вы замужем?
Я кивнула.
– Есть дети?
Я отрицательно покачала головой.
– Собираетесь завести?
– Никогда, – заявила я, надеясь, что Эрик Орнстайн не установил подслушивающий жучок в корешке моей записной книжки.
– И не трудитесь убеждать меня, что вы не умеете печатать на машинке, – хмыкнул он. – Об этом я уже наслышан.
Я улыбнулась и вдруг почувствовала смущение от его пристального взгляда.
– Ну-ка повернитесь туда-сюда.
Я повернулась.
– Да нет, – нетерпеливо проговорил он. – Поверните только лицо.
Инстинктивно я показала ему свой профиль с левой стороны – лучшее, что у меня было.
– Вы никогда не думали о том, чтобы работать в эфире? Вы красивая девушка.
Первый и единственный раз в моей жизни я пропустила мимо ушей слово «девушка». Когда меня так называли, я непременно поправляла мужчин.
– Попробуйте, – обычно говорила я, – скажите «женщина». Это совсем нетрудно.
На этот раз я промолчала. Моя голова шла кругом, потому что Мэгги Саммерс, девушке, только что предложили работу. Я была так взволнована, что даже забыла поинтересоваться, что же такое ассистентка.
– Вам повезло, Саммерс, – сказал Ник. Впоследствии я стала появляться на телевидении под своим собственным именем – именем, которое прежде я вписывала лишь в счета.
– Почему мне повезло? – спросила я.
Ник принялся копаться в ящике своего стола.
– Потому что, – сказал он, поднимая голову, – лучше меня никого нет, и я буду учить вас всему нашему поганому бизнесу.
Тихо икнув, он наконец отыскал какую-то коробочку, вынул из нее две белые таблетки и сунул их в рот.
– Ступайте-ка в отдел кадров на шестой этаж и заполните необходимые документы. Встретимся в понедельник. Идет?
– Прекрасно. В понедельник, – ответила я. У меня все еще кружилась голова.
Я уже взялась за дверную ручку, чтобы бегом пуститься в отдел кадров, как вдруг он рассмеялся.
– Вы меня так и не спросите, что такое ассистентка, Саммерс?
Я покраснела.
– Я хотела, но…
– Вы будете подбирать для меня поступающие новости, – объяснил он, – перепечатывать начисто и представлять мне. Я же буду отбирать из них те, что пойдут в эфир, и переадресовывать репортеру, который вместе с группой займется их освещением. Усекли?
– Усекла, – сказала я с улыбкой.
– В понедельник в девять утра, – проговорил он. – И запомните, кофе должен быть не очень крепким.
Меня нисколько не беспокоило, что придется подавать кофе и печатать на машинке. Я уже видела свое имя в завершающих новости титрах. И я была уверена, что пройдет немало времени, прежде чем оно появится на могильной плите… Теперь я занималась теленовостями.


Три дня спустя, в воскресенье утром я думала о том, что если не расскажу Эрику о моей встрече с Ником Спригом, то мой выход на работу может быть осложнен. Солгать Эрику? Я рассматривала и такой вариант, но это была бы лишь оттяжка неизбежного объяснения. Однако именно неизбежность и пугала меня.
Эрик выслушал меня довольно спокойно. Интерес у него вызвала не столько моя новость, сколько то, что теперь я снова весила пятьдесят семь килограммов. Однако мне было запрещено даже упоминание о чем-либо, что могло его расстроить и помешать лечению, которое он проходил у своего врача.
– Все, что может взволновать и доставить беспокойство, снижает мою работоспособность и вредит компании. Пусть бизнес принадлежит моему отцу, я все равно должен работать не покладая рук.
– Это советует тебе твой доктор? – спросила я.
– Именно так. Он занят тем, что старается помочь мне контролировать мои эмоции. Когда у меня расстроены нервы, я теряю самоконтроль, это подавляет мою работоспособность и, в свою очередь, совершенно выводит меня из равновесия. Образовалась своего рода порочная обратная связь.
Что же говорить о моей собачьей жизни?
Вдобавок к проблеме работоспособности неизменно добавлялась еще одна. На этот раз его нервная система оказывалась уязвленной, когда он со своей эрекцией лез ко мне в постели.
– Какого дьявола ты опять вставила диафрагму? Я хочу ребенка. Мы оба уже близки к критическому возрасту, когда не сможем иметь детей, и это расшатывает мои нервы. Я опять потеряю работоспособность.
В то воскресное утро я сидела в постели и смотрела, как Эрик занимается приседаниями на ковре.
– Если ты забеременеешь сейчас, Мэгги, – говорил он, – то есть в октябре, то сможешь родить в июле. А это значит, что ребенок не потеряет год, когда пойдет в школу. Как это бывает с тем, кто родился в декабре.
«Ну уж дудки», – подумала я.
День прошел, и наступил вечер. Как обычно в воскресенье вечером мы собирались отправиться ужинать в китайский ресторан. Только сегодня я заранее попросила Эрика, чтобы мы ужинали вдвоем. Воскресные ужины в обществе родителей Эрика были нужны свекрови, чтобы распекать меня, а свекру, чтобы покритиковать сына. Кроме того, они упрекали нас обоих в том, что мы еще не зачали ребенка.
– Итак, – каждое воскресенье начинал свекор, вытирая жир с толстых губ, только что разделавшись со свининой по-китайски и оладьями, – почему бы вам наконец не перестать валять дурака и не заняться делом? Я мечтаю стать дедушкой.
Во время этих бесед свекровь всегда подозрительно меня рассматривала, а Эрик неизменно отвечал:
– Ты у нее спроси, отец. Я тут ни при чем. На что свекор заявлял:
– Ну если бы я был ее мужем, то даже не спрашивал бы ее об этом. Просто делал бы свое дело.
После чего свекровь принималась гладить сыночка по голове. На ее пальцах сверкали бриллианты.
Но в этот вечер мы были одни. Эрик уже подмел со своей тарелки весь бамбук и приступил к яичному желе. Заметив, что я не притрагиваюсь ни к одному блюду, которыми был заставлен весь стол, он спросил:
– Ты не голодна, Мэгги, или все еще на диете?
– Эрик, – сказала я наконец, – я хочу с тобой поговорить.
Не отрываясь от тарелки, он кивнул, что означало: он готов есть и слушать одновременно.
– Эрик, я получила место в Ай-би-эн. Я с завтрашнего дня приступаю к работе в качестве ассистентки с жалованьем сто двадцать пять долларов в неделю. И уже сгораю от нетерпения.
Слова выдавливались из меня с некоторым усилием. Не столько от волнения, сколько от страха. Единственное, чего я хотела, поскорее с этим покончить. Если бы отец Эрика был в этот момент с нами, он, пожалуй, решил, что мое желание работать не так уж и плохо.
– Бог в помощь, – сказал бы он. – Забавляйся.
Эрик отложил вилку, промакнул губы белой хлопчатобумажной салфеткой, дожевал то, что еще оставалось у него во рту, и, прищурившись, взглянул на меня. Потом он сделал большой глоток воды, еще раз прополоскал рот и наконец сказал:
– Ты сделала это, не посоветовавшись со мной?
Я просто хлопала глазами и не отвечала. Моя рука потянулась к стакану с водой, на случай, если у Эрика начнется нервный приступ. Однако в этот вечер в китайском ресторане на 47-й улице приступа не последовало. Мы молчали и дожидались, пока официант принесет чек. Напряжение в атмосфере было очевидным, однако страх мой уже прошел. Что бы ни случилось, на следующий день я выхожу на работу в Ай-би-эн. Однако сознание того, что Эрик проиграл это сражение и, похоже, проиграет всю войну, скорее огорчало меня, чем радовало. Мое замужество подходило к финалу, и этого я не ожидала. Я ухитрилась добиться того, о чем мечтала, однако оказалась не готова к последствиям. В этот момент в ресторане господина Тонга мне даже захотелось как-то успокоить Эрика, объяснить ему, что я вовсе не планировала такое развитие событий. Впрочем, ему вряд ли было бы приятно, если бы его стала успокаивать женщина, которая только что хватила его серпом между ног. Именно такая мысль пришла мне в голову – именно «между ног». В отличие, скажем, от того, что он поражен в сердце. Строго говоря, то, что произошло этим вечером, к сердцу не имело никакого отношения.
Мы молча приехали домой. Эрик включил свет и, по-прежнему не говоря ни слова, повесил свое пальто в стенной шкаф. Знак того, что я уже лишена сей рабской привилегии и особой чести. Он прошел прямо в спальню, сел на постель и стал расшнуровывать ботинки. Я медленно разделась, тщательно сложила вещи и только потом надела ночную рубашку. Эрик вышел из ванной в своем бежевом шелковом халате и приблизился к постели. Вырвав у меня из рук журнал, швырнул на пол.
– Я решил не запрещать тебе этого. Пусть тебя как следует проучит сама жизнь. Ты узнаешь, что такое зарабатывать на хлеб. Тебе не поздоровится, но я намерен предоставить тебе это удовольствие и позабочусь, чтобы ты хорошо поняла, что есть предел и моему терпению.
Этой ночью я поняла, что Мэгги Саммерс и Эрику Орнстайну отнюдь не суждено прожить вместе долгую жизнь и умереть в один день. Внезапно я ощутила к этому человеку необыкновенную привязанность, потому что впервые за то время, что мы были мужем и женой, мне это ровным счетом ничего не стоило. Мне захотелось сказать ему, что у нас еще есть шанс что-то сберечь, однако он все равно бы не понял меня, а я бы не смогла объяснить. Эрик Орнстайн может быть, был такой же жертвой, как и Мэгги Саммерс.
Я не возражала, когда он выключил свет и забрался в постель. Я не возражала, когда он подполз ко мне и овладел мной со всем своим ожесточением и разочарованием. Это было ново для нас обоих. Наконец в доме Орнстайнов установилось что-то наподобие равенства. Мы были равны в нашей подавленности.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Новости любви - Виктор Барбара

Разделы:
От автораПролог12345678910

Ваши комментарии
к роману Новости любви - Виктор Барбара



Понравилось, непередаваемая гамма чувств и эмоций...
Новости любви - Виктор БарбараИрина
16.08.2012, 15.59





Великолепно,непередаваемая гамма чувств и эмоции...rnrn Гоарrn 05.09.2015
Новости любви - Виктор БарбараГоар
5.09.2015, 10.57





Вначале напрягла фабула романа, но впечатление от романа сильное. Читать - это точно!
Новости любви - Виктор БарбараЖУРАВЛЕВА, г.Тихорецк
8.10.2015, 23.36








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100