Читать онлайн В добрый час, автора - Вернер Эльза, Раздел - Глава 6 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - В добрый час - Вернер Эльза бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.31 (Голосов: 16)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

В добрый час - Вернер Эльза - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
В добрый час - Вернер Эльза - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Вернер Эльза

В добрый час

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 6

После празднества прошло уже более четырех недель. Господин Берков так и не испытал того удовольствия, на какое он рассчитывал от «сюрприза», приготовленного им для «своих детей», то есть от своего несколько преждевременного визита к новобрачным. Через пару дней он возвратился в резиденцию, где у него было множество разных дел. Теперь его ожидали вторично и, вероятно, на более продолжительное время. Жизнь новобрачных между тем нисколько не изменилась; их отношения стали еще холоднее, образ жизни еще более светским. Оба они, кажется, с нетерпением ожидали окончания «медового месяца», который было решено провести в сельском уединении, затем летом предпринять более далекое путешествие и осенью возвратиться в резиденцию для постоянного жительства. Их будущие апартаменты уже были устроены старым Берковым с безумной расточительностью.
Ульрих Гартман возвращался домой после утренней смены, но на этот раз вынужден был значительно умерить свой обычно быстрый шаг, потому что рядом с ним шел Вильберг, который тоже возвращался домой из конторы и, встретив Ульриха, присоединился к нему.
Странно было наблюдать такие приятельские отношения одного из служащих со штейгером Гартманом, который не пользовался симпатиями начальства, но еще поразительнее то, что Вильберг сам добивался его дружбы; это, пожалуй, можно было объяснить тем, что крайности всегда сходятся, но здесь крылось нечто другое. Главный инженер, конечно, не подозревал, что его насмешливое замечание относительно Гартмана как героя интересного сюжета для баллады упало на благодатную почву. Вильберг всерьез задумал использовать этот сюжет, только сам еще не знал, что из этого получится: баллада, эпос или драма. Предварительно он решил, что его произведение будет содержать в себе все достоинства перечисленных жанров. На беду Ульриха, его мужественный и храбрый поступок навел начинающего поэта на мысль, что молодой рудокоп как раз годится для роли трагического героя, и Вильберг, чтобы изучить столь интересный характер, начал ходить по пятам за Ульрихом. А когда тот дерзнул с вызовом отвергнуть предложенное ему крупное денежное вознаграждение, чем заставил присмиреть самого директора, тогда его сияющий романтический ореол уже не мог померкнуть в глазах Вильберга, несмотря на беспардонную грубость предмета его обожания и резкие замечания начальства, которому никак не нравилась эта странная дружба. Ульрих тоже не очень-то охотно служил объектом изучения, он часто с явным нетерпением пытался избавиться от навязчивого новоявленного приятеля, отмахиваясь от него, как от надоедливой мухи, но все было напрасно: Вильберг, забрав себе в голову, что перед ним герой, хотя грубый и несдержанный, решил изучить его во что бы то ни стало, и чем резче обращался с ним Ульрих, тем в больший восторг приходил поэт, оттого что характер его героя обрисовывается так рельефно. В конце концов молодой рудокоп махнул на него рукой и покорился неизбежному, а привычка довершила остальное, так что они достигли известной доверительности.
Дул холодный северный ветер; Вильберг тщательно застегнул свое пальто и завязал концы толстого шерстяного шарфа.
- Счастливец вы, Гартман, - сказал он со вздохом, - у вас геркулесовское здоровье. Вы спускаетесь в шахты, поднимаетесь оттуда, попадаете из тепла в холод, не боитесь резкого ветра, а я вот должен остерегаться всякой перемены температуры, к тому же у меня очень слабые нервы, я быстро устаю и раздражаюсь, и все оттого, что у меня дух преобладает над телом. Да, Гартман, все от избытка чувств и мыслей!
- Мне кажется, господин Вильберг, все оттого, что вы очень много пьете чая, - сказал Ульрих, с участием глядя на его маленькую, хилую фигуру. - Вы никогда не окрепнете, если будете постоянно глотать этот горячий напиток.
Вильберг свысока, с сознанием беспредельного превосходства посмотрел на своего советчика.
- Вы не понимаете, Гартман! Я не могу употреблять такой грубой пищи, как вы: у меня не такая организация, а что касается чая, то это эстетический напиток. Он оживляет меня и вдохновляет, когда после пошлых обыденных занятий в тихий вечерний час ко мне прилетает муза...
- Вы хотите сказать - когда сочиняете стихи? - сухо пресек его разглагольствования Ульрих. - Так вот для чего нужен чай! Вот оно дело-то в чем!
К счастью, в эту минуту в голове оскорбленного поэта мелькнула рифма, и, стараясь запомнить ее, он пропустил мимо ушей насмешку своего кумира.
Подходя к дому Гартманов, они заметили, что у ворот дома, очевидно, поджидая Ульриха, стояла Марта, разговаривая с высокой и стройной элегантно одетой дамой, в которой они с изумлением узнали госпожу Берков. Что делала здесь она - одна, без экипажа, без слуг, о чем беседовала с племянницей шихтмейстера?
- Вот и ты, Ульрих, - словно отвечая на мысли своего двоюродного брата, сказала девушка. - Госпожа Берков была столь любезна, что остановилась поговорить со мной, а я, воспользовавшись случаем, хотела отдать ей ее платок...
- Не вмешивайся не в свое дело, - резко оборвал ее Ульрих. - Не тебе его дали, и не тебе его возвращать.
Евгения с удивлением посмотрела на молодого человека, который даже не поклонился ей.
- Ну, так отдайте его вы, Гартман! Или, может быть, вам не хочется его возвращать?
Вильбергу снова представился случай рассердиться на Ульриха за его «ужасное поведение»: тот стоял неподвижно, нахмурив лоб и крепко сжав губы, с таким упорным выражением неприязни, с каким он входил в гостиную госпожи Берков. Видно было, что ему стоило большого труда подавить свою ненависть к молодой супруге хозяина, но на этот раз ему удалось. Вильберг заметил, как при первых звуках ее голоса Ульрих вздрогнул, потом покраснел до ушей, должно быть, от стыда за свое поведение, и, наконец, лицо его приняло выражение тупой враждебности. Однако нравоучения Вильберга, видимо, возымели действие, иначе, почему бы этот упрямец Гартман, который никогда не обращал внимания ни на просьбы, ни на приказания, сразу подчинился, вошел в дом и через несколько минут вернулся с платком в руках?
- Вот он, госпожа Берков.
Евгения сунула его небрежно в карман, по-видимому, не придав эпизоду никакого значения.
- А вы, господин Вильберг, раз уж оказались здесь, не укажете ли мне дорогу? Я впервые отправилась в эту сторону и вдруг, подойдя к мосту, ведущему в парк, обнаружила, что калитка заперта. Нельзя ли ее отпереть, или мне придется возвращаться назад мимо рудников и мастерских?
Она указала на мостик в нескольких шагах от них, переброшенный через ров, который окружал парк с этой стороны; действительно, мостик был загорожен железной решеткой, а калитка заперта, чтобы рабочие не могли проникнуть в парк, ключ же находился у садовника. Вильберг предложил сбегать за ключом, если только госпожа Берков согласна подождать.
- О, нет, не надо! - сказала Евгения нетерпеливо. - Вам пришлось бы два раза сделать тот путь, которого я хочу избежать, а мне некогда ждать. Я предпочитаю вернуться той же дорогой.
Вильберг, соглашаясь, умолял ее доставить ему счастье оказать ей эту рыцарскую услугу, как вдруг его витиеватая фраза была прервана страшным треском.
Во время их разговора Ульрих подошел к решетке и, ухватившись обеими руками за железные прутья, потряс ее с такой силой, что замок и задвижки затрещали, но не подались; лицо Ульриха исказилось гневом, и сильным ударом ноги он сокрушил преграду - калитка отворилась.
- Ради Бога, Ульрих, что вы делаете! - вскричал с испугом Вильберг. - Ведь вы испортили замок. Что скажет господин Берков?
Ульрих не ответил. Отворив настежь калитку, он обернулся и сказал спокойно:
- Путь свободен, госпожа.
Евгения восприняла его действия куда спокойнее, чем Вильберг; она даже улыбнулась, вступая на путь, расчищенный для нее таким необычным образом.
- Благодарю вас, Гартман, - сказала она, - что же касается испорченного замка, то беру на себя ответственность за него, так что можете успокоиться, господин Вильберг. Раз уж калитка открыта, не угодно ли вам пойти со мной по кратчайшей дороге, через парк?
Какое счастье! Вильберг даже не побежал, а полетел к обожаемой им женщине, чтобы сопровождать ее, стараясь поскорее придумать какую-нибудь интересную и поэтическую тему для предстоящего разговора. Но разговор принял совсем прозаический характер. Евгения обернулась и посмотрела на рудокопа серьезным задумчивым взглядом, каким уже однажды смотрела на него, стараясь разгадать это загадочное, полное противоречий явление.
- У Гартмана поистине медвежья сила, да и ярость тоже. Ломает, не задумываясь, замок только для того...
- Чтобы открыть мне более удобный путь, - закончила Евгения, поглядев с иронией на своего спутника. - Не правда ли, господин Вильберг, вы никогда не оказали бы мне такой услуги?
Вильберг поспешил согласиться с этим. Как может она думать, что он решится так неделикатно обращаться с чужой собственностью да еще в ее присутствии! Никогда! Евгения, однако, очень рассеянно слушала его уверения, и ему в течение всего пути не удалось привлечь ее внимания, как он ни старался.
Гартман между тем закрыл калитку и медленно направился к дому. Он остановился у двери и пристально посмотрел в парк, в аллеях которого только что исчезли Евгения и Вильберг.
- Я думала, Ульрих, что если уж ты сказал «нет», так это так и будет.
Ульрих быстро обернулся и угрюмо глянул на стоявшую рядом Марту.
- А тебе какое дело? - дерзко спросил он.
- Мне? Никакого! Не смотри так мрачно, Ульрих. Ты сердишься на меня за то, что я напомнила госпоже Берков о ее платке, но ведь он принадлежит ей. Да и на что тебе такая нежная изящная вещь? Тебе даже и дотронуться до него нельзя, когда ты приходишь с работы, ну, а налюбовался ты им достаточно.
В голосе молодой девушки слышалась нескрываемая насмешка, и Ульрих, поняв ее, страшно рассердился.
- Оставь меня в покое и отстань со своими насмешками и подсматриванием. Я говорю тебе, Марта...
- Что тут такое? Уж не ссоритесь ли вы? - раздался вдруг голос шихтмейстера, который, выйдя из дома, остановился на пороге.
Ульрих сердито отвернулся, не желая, видимо, продолжать ссору, а Марта, не отвечая ни слова на вопрос дяди, прошмыгнула мимо него в дом.
- Что с ней? - спросил шихтмейстер, с удивлением глядя вслед девушке. - Что произошло между вами? Ты опять, должно быть, грубо обошелся с ней?
- Я не позволю никому, а тем более Марте, учить меня, как я должен поступать, - бросил в сердцах Ульрих.
- Ну, тебя-то она едва ли огорчит чем-нибудь, - сказал спокойно отец.
- Почему же?
Шихтмейстер взглянул на сына и пожал плечами.
- Послушай, парень, глаз, что ли, у тебя нет, или ты не хочешь видеть? Впрочем, ты никогда не думал о женщинах, а потому неудивительно, что ты ничего не
- А что тут понимать? - спросил молодой человек.
Отец вынул изо рта трубку и пустил целое облако дыма.
- То, что Марта любит тебя, - сказал он.
- Марта!.. Меня?
- Так ты в самом деле ничего не знал? - воскликнул удивленный шихтмейстер. - И это должен был тебе сказать старик отец! Все потому, что ты постоянно занят такими вещами, от которых голова идет кругом. Ей-богу, Ульрих, пора бы тебе бросить всякие глупости и взять в жены хорошую девушку, которая заставила бы тебя выкинуть все это из головы.
Ульрих снова посмотрел в парк, и глаза его приняли прежнее угрюмое и упрямое выражение.
- Да, ты прав, отец! - сказал он медленно. - Пора бы!
Старик чуть не уронил трубку от удивления.
- Это первое разумное слово, которое я слышу от тебя, парень! Образумился наконец? Пора, что и говорить! Ты уже давно в состоянии содержать жену, а красивее, порядочнее и добрее Марты тебе не найти. Какое счастье, если бы вы повенчались. Я ведь тебя не принуждаю к этому. Подумай сам хорошенько!
Молодой человек вскочил с лавки и начал быстро ходить взад и вперед.
- Возможно, так будет лучше всего... Надо же положить этому конец! Надо! Сегодня я опять убедился в этом... и чем скорее, тем лучше!
- Что с тобой? Чему надо положить конец?
- Ничего, отец, ничего! Ты прав, когда я женюсь, то буду знать, о ком мне думать. Итак, ты считаешь, что Марта меня любит?
- Поди и спроси у нее сам, - воскликнул, смеясь, шихтмейстер. - Неужели ты думаешь, что она до сих пор жила бы у меня в доме, если бы любила кого-нибудь другого? В женихах недостатка нет! Я многих знаю, которые с радостью женились бы на ней. Лоренц уже больше года ухаживает, да все напрасно! А ты, если захочешь, сегодня же можешь получить ее согласие. Поверь моему слову!
Ульрих с напряженным вниманием слушал отца, и, несмотря на то, что сказанное отцом льстило его самолюбию, на лице его не выражалось ни счастья, ни радости. Напротив, казалось, что он боролся с чем-то, мешавшим ему решиться на этот шаг, и, когда он снова обратился к отцу, голос его звучал глухо, точно судороги сжимали ему горло.
- Ну, вели ты уверен, что я не получу отказа, то... то я поговорю с Мартой.
- Сейчас? - спросил пораженный шихтмейстер. - Но, Ульрих, разве так сватаются, очертя голову? Ведь четверть часа назад у тебя и на уме этого не было. Подумай прежде хорошенько!
Ульрих сделал нетерпеливое движение.
- К чему откладывать? Лучше теперь же решить. Пропусти-ка меня, отец!
Отец покачал головой, но не стал серьезно отговаривать его, боясь, чтобы сын не передумал. От радости он даже не подумал о том, что так страстно желаемый им союз заключался несколько странно; он решил спокойно ждать на дворе, пока молодые люди сами решат свою судьбу. Зная хорошо сына, Гартман-старший понимал, что его несвоевременное вмешательство может испортить все дело.
Молодой человек тем временем, как бы боясь дать себе минуту на размышление, быстро прошел переднюю и отворил дверь в комнату.
Марта сидела у стола, против обыкновения праздно сложив руки; она не подняла головы, когда он вошел, и, по-видимому, не обратила внимания на то, что он остановился совсем рядом. Ульрих сразу заметил, что она плакала.
- Ты сердишься на меня, Марта, что я был опять груб с тобой? Я очень жалею... Что ты на меня так смотришь?
- Потому что ты, кажется, первый раз в жизни жалеешь об этом. Прежде ты не считался с тем, как я воспринимаю твои выходки, а потому и сегодня оставь меня в покое.
Она сказала это холодно и жестко, но это не смутило Ульриха. Слова отца, должно быть, сильно подействовали на него, и он ответил ей непривычно мягко:
- Я знаю, что гораздо хуже других, но измениться не могу, и потому прими меня таким, каков я есть, возможно, тебе удастся меня исправить.
При первых словах Ульриха девушка с удивлением взглянула на него и, вероятно, прочитав на его лице что-то особенное, сделала порывистое движение встать, но Ульрих удержал ее.
- Останься, Марта, мне надо с тобой поговорить! Я хотел тебя спросить... ну, я совсем не умею складно говорить, да это и лишнее. Ты моя двоюродная сестра, мы много лет живем под одной крышей... Ты отлично знаешь, что я за человек... знаешь также, что я всегда любил тебя, несмотря на то, что мы часто спорили... Хочешь стать моей женой, Марта?
Предложение было сделано неожиданно и резко, одним порывом, но уж такова была манера жениха. Он глубоко вздохнул, как будто гора свалилась с плеч, когда он произнес эти слова.
Марта сидела все так же неподвижно; ее обычно цветущее лицо страшно побледнело, но она не колебалась ни минуты и чуть слышно, но твердо сказала: «Нет!»
Ульрих решил, что ослышался.
- Нет? - переспросил он.
- Нет, Ульрих, не хочу! - повторила девушка тем же глухим, но твердым голосом.
Молодой человек обиженно выпрямился.
- В таком случае мне лучше было бы не говорить об этом. Отец, видно, ошибся... и я тоже... Не сердись, Марта!
Оскорбленный в своей непомерной гордости таким быстрым отказом, Ульрих хотел выйти из комнаты, но, взглянув на Марту, остался. Она встала со своего места и ухватилась обеими руками за спинку стула, будто желая удержаться на ногах. Девушка не проронила ни слова, но губы ее дрожали и бледное лицо выражало такое безысходное горе и страдание, что Ульрих невольно подумал, что отец был прав.
- Я думал, что ты меня любишь, Марта! - сказал он с легким упреком.
Она быстро отвернулась от него и закрыла лицо руками, он услышал глухие, еле сдерживаемые рыдания.
- Конечно, я должен бы знать, что слишком жесток и груб для тебя. Ты боишься, думая, что после свадьбы я стану, пожалуй, еще хуже. Лоренц больше годится тебе в мужья, он всегда будет исполнять твою волю.
Девушка покачала головой и медленно повернулась к нему лицом.
- Я не боюсь тебя, хотя ты часто бываешь груб и суров. Я знаю, что ты не можешь измениться и все-таки вышла бы за тебя, и даже охотно. Но за такого, каков ты теперь, Ульрих, каким ты стал с того дня, как сюда приехала молодая госпожа, я не пойду.
Ульрих вздрогнул. Яркая краска залила его лицо. Он хотел рассердиться, хотел крикнуть ей, чтобы она замолчала, но не мог выговорить ни слова.
- Дядя считает, что ты не думаешь о женщинах, потому что твоя голова занята другим, - продолжала Марта, все более волнуясь. - Да, как бы не так! Вот обо мне ты никогда не думал, это правда, а теперь вдруг хочешь взять в жены. Тебе нужно, чтобы кто-нибудь дал твоим мыслям другое направление... Разве это не так, Ульрих? И для этого тебе годится первая встречная, для этого и я достаточно хороша? Но нет! Я до такого еще не дошла! И если бы даже любила тебя больше всего на свете, и если бы отказ стоил мне жизни, я бы сказала «нет»! Лучше уж Лоренц, лучше любой другой, только не ты!
Столь сильный взрыв страсти у всегда спокойной девушки свидетельствовал, как безгранично и властно владел Ульрих ее сердцем... Вероятно, он и сам почувствовал это, но лицо его не прояснилось и яркий румянец становился гуще с каждым ее словом. Ему нечего было возразить ей, и, когда она разразилась громкими рыданиями, он только молча стоял рядом с ней, не находя слов утешить и успокоить ее. Мучительное молчание продолжалось несколько минут. Марта плакала, положив голову на стол. В комнате слышались только ее судорожное рыдание и однообразное тиканье старых стенных часов. Наконец Ульрих наклонился к ней; в голосе его не было суровости и резкости, так же, как и мягкости, - в нем сквозила глубокая боль.
- Перестань, Марта! Я думал, что так будет лучше, что ты поможешь мне... Но, вероятно, вышло бы хуже, и ты хорошо делаешь, отказывая мне. Пусть все останется по-старому.
И он направился к двери, даже не попрощавшись с ней; на пороге он остановился и еще раз взглянул на девушку. Она не подняла головы, и он быстро вышел.
- Ну? - живо спросил отец, идя ему навстречу. - Ну, что? - повторил он медленнее, заметив, что лицо сына не походило на лицо счастливого жениха.
- Ничего не вышло, отец! - сказал Ульрих тихо. - Марта не хочет идти за меня.
- Не хочет? Не хочет идти за тебя? - вскричал старик таким голосом, как будто ему сообщили нечто невероятное.
- Да. И не мучь ее, пожалуйста, расспросами, она имеет причины для отказа, и мне они известны... не будем говорить об этом. Пропусти меня, отец, мне надо идти.
Молодой человек быстро удалился, как бы желая избежать дальнейших расспросов. Шихтмейстер излил свою досаду:
- Вот и разбери женщин! Я положил бы голову об заклад, что девушка любит его, а она взяла да отказала... Я никак не думал, что он примет это так близко к сердцу. Он совсем растерялся и как пустился бежать отсюда! Но Ульрих ничего не расскажет... да и Марта тоже.
Старик начал быстро ходить по садику, пока не успокоился немного. Что же можно тут сделать? Нельзя же их соединить против их воли, а почему... Над этим тоже не стоило ломать голову. С тяжелым вздохом старик простился со своей заветной мечтой. Он еще стоял у калитки садика, погруженный в свои печальные размышления, как вдруг увидел молодого Беркова, шедшего по дороге, которая проходила мимо его домика и вела к перекинутому через ров мостику. Артур, кажется, лучше своей жены был знаком с порядками в имении. Он вынул из кармана ключ от калитки, замок которой незадолго перед тем был сломан Ульрихом. Шихтмейстер низко и почтительно поклонился молодому хозяину, когда тот поравнялся с ним, но Артур, со свойственной ему апатией, едва взглянув на него, ответил на поклон небрежным кивком головы и собирался пройти дальше.
Лицо старика болезненно передернулось; он все еще стоял с обнаженной головой и смотрел ему вслед печальным взглядом, словно говоря: «Вот каким ты стал теперь!»
Заметил ли Артур этот взгляд или вдруг вспомнил, что перед ним старый друг, баловавший его в детстве, только он вдруг остановился.
- А, это вы, Гартман? Как поживаете?
Он протянул ему с обычной медлительностью руку и, казалось, был несколько удивлен, что старик не схватил ее тотчас. Шихтмейстер, отвыкший от таких знаков внимания, медлил пожать протянутую руку и когда наконец решился на это, то взял ее так робко и осторожно, будто боялся повредить эту белую тонкую руку своей грубой и жесткой лапой.
- Благодарю вас! Мне живется хорошо, Артур! Ах, простите, я хотел сказать: господин Берков.
- Называйте меня по старой привычке Артуром, мне приятно слышать это имя от вас, - спокойно сказал молодой человек. - Итак, вы довольны своей жизнью, Гартман?
- Слава Богу, доволен. Я имею все необходимое, но ведь в каждой семье есть свои заботы и горе... вот и у меня тоже... насчет моих детей! Видно, уже нельзя иначе.
Шихтмейстер очень удивился, когда молодой хозяин подошел к нему и облокотился на деревянную ограду садика, как бы приготовившись к продолжительной беседе.
- Насчет ваших детей? Я думал, что у вас только один сын?
- Совершенно верно - Ульрих; но у меня еще воспитывается дочь моей сестры, Марта Эверс.
- Она-то и причиняет вам заботы?
- Сохрани Бог! - горячо возразил шихтмейстер. - Девушка так добра и хороша, что другой такой и не найти; я надеялся, что Ульрих и она составят отличную парочку, но...
- Но Ульрих, вероятно, не желает? - прервал его Артур, быстро взглянув на него, что очень противоречило его обычной вялости.
Старик пожал плечами.
- Не знаю! Действительно ли он не хочет этого или не сумел как следует взяться за дело, только между ними все кончено, и у меня исчезла последняя надежда, что порядочная жена наставит его на путь истинный.
Странно, что такая простая и неинтересная семейная история старого рудокопа не показалась молодому хозяину скучной; он ни разу не зевнул, что делал постоянно, когда не считал нужным сдерживаться; напротив, он даже оживился.
- А разве вам не нравится его теперешний образ мыслей?
Шихтмейстер робко взглянул на него, потом опустил глаза.
- Мне нечего вам об этом рассказывать, Артур. Вы, вероятно, уже много слышали об Ульрихе.
- Да, помню, отец говорил мне о нем. Ваш сын, Гартман, на плохом счету у начальства.
Старик тяжело вздохнул.
- Да, но я ничего не могу сделать. Он не слушает меня, да, говоря правду, и никогда не слушал. Он всегда хотел жить своим умом и делал все по-своему. Я позволил ему учиться... может быть, это и послужило ему во вред. Я считал, что, благодаря этому, он скорее выдвинется по службе, что и случилось - он уже штейгер, а со временем станет и оберштейгером, но учение же принесло и вред: все-то ему нужно, все-то хочет знать, просиживает ночи напролет над книгами; товарищи в нем души не чают. Уж как это получается, что он верховодит всеми, не знаю, будучи еще мальчиком, он держал своих товарищей в ежовых рукавицах, а теперь еще больше, чем прежде. Они слепо верят всему, что он скажет, где Ульрих, там и они, кажется, если бы он повел их в ад кромешный, они пошли бы за ним. А это совсем плохо, в особенности на наших рудниках.
- Почему именно на наших? - спросил Артур, задумчиво водя ключом по деревянной решетчатой ограде, как бы рисуя какие-то узоры.
- Потому что рабочим у нас очень плохо живется, - сказал шихтмейстер. - Не сердитесь, Артур, что говорю вам правду в глаза. Я лично не могу пожаловаться: мне всегда жилось хорошо, потому что ваша покойная матушка очень любила мою жену, ну, а другим... работают изо дня в день и едва могут дать жене и детям самое необходимое. Тяжел и горек такой хлеб, видит Бог. Конечно, все мы должны трудиться, и многие делали бы это охотнее, будь у нас все, как на других рудниках. А у нас прижимают каждый грош и без того скудного жалованья, а в шахтах-то как плохо стало! Спускаясь туда, каждый читает про себя «Отче наш», ожидая всякую минуту, что все обрушится ему на голову. На ремонт никогда нет денег, не бывает их и тогда, когда нужно оказать кому-нибудь помощь в беде, в то же время всем известно, что сотни тысяч посылают в резиденцию, чтобы...
Старик вдруг умолк, смертельно испугавшись, и зажал себе рукой рот. Он так увлекся, что совсем забыл, с кем разговаривает, и опомнился только потому, что при последних его словах молодой человек сильно покраснел.
- Ну, - сказал Артур, когда он замолчал, - продолжайте, Гартман! Ведь вы видите, что я вас слушаю.
- Ради Бога, - пролепетал смущенный старик, - я не хотел сказать... Я совсем забыл...
- Кому нужны были эти сотни тысяч? Не извиняйтесь и говорите смело все, что хотели мне сказать. Неужели вы думаете, что я донесу на вас отцу?
- Нет, - сказал откровенно шихтмейстер, - этого вы ни за что не сделаете. Вы не такой, как ваш отец: если бы я ему такое наболтал, то, наверное, лишился бы места. Я и хотел вам сказать, что все это очень раздражает рабочих. Артур, - продолжал старик робким, неуверенным голосом и подвинулся к нему на шаг, - вы бы сами занялись делами! Ведь вы сын и наследник господина Беркова. Вас это касается больше всех.
- Меня? - спросил Артур с горечью, которой, к счастью, его собеседник по простоте душевной не заметил. - Я ничего не понимаю в делах и не знаю даже, что здесь творится, мне это всегда было чуждо.
Старик печально покачал головой.
- Господи, да что тут понимать-то! Для этого не надо изучать ни машин, ни шахт, вам нужно только встретиться с рабочими и выслушать их, как вот теперь вы слушаете меня. Правда, мало кто решится высказаться, потому что тех, кто жалуется, немедленно увольняют «за неповиновение», и уволенный с трудом находит потом себе какую-нибудь работу. Я говорю вам правду, Артур, что у нас очень плохо, а Ульрих не может этого видеть, у него сердце разрывается от жалости, и, хотя я и ворчу на него, по сути он все-таки прав: так не может продолжаться. Однако грешно и безбожно исправлять все таким образом, как представляется Ульриху, это повергнет в беду и его и других. - В глазах старика сверкнули слезы, и он быстро взял лежавшую на решетке руку молодого человека. - Артур, прошу вас, ради Бога, постарайтесь уладить все, ведь и для господина Беркова нехорошо, если так будет продолжаться. Положим, и на других рудниках идет борьба, но если начнется у нас, это будет ужасно.
Артур молча выслушал речь старого шихтмейстера, глядя вдаль, потом устремил на старика долгий мрачный взгляд.
- Я поговорю с отцом, - медленно произнес он. - Вы можете на меня положиться, Гартман!
Шихтмейстер выпустил его руку из своей и отступил на шаг. Раскрыв свое сердце, он ожидал чего-то большего, а не этого жалкого обещания.
Артур выпрямился и собрался идти.
- Вот еще что, Гартман! Ваш сын недавно спас мне жизнь, и его, вероятно, обидело то, что ему не сказали ни одного слова благодарности. Я очень мало дорожу жизнью и потому, вероятно, дешево оценил оказанную мне услугу, но я охотно исправил бы свой промах, если бы... - Брови Артура насупились и голос зазвучал резко. - Если бы он не был таким, как теперь. Я не желаю, чтобы мою признательность отвергли так же, как недавно предложение, переданное через директора. Тем не менее я не хочу остаться неблагодарным, скажите вашему сыну, что я очень ему признателен. Относительно того, что вы мне сообщили, я непременно переговорю с отцом. Прощайте!
Он направился в парк. Шихтмейстер грустно посмотрел ему вслед и прошептал, тяжело вздохнув:
- Дай Бог, чтобы из этого вышел толк, мне что-то не верится!
На господском дворе стояла вывезенная из сарая карета, и кучер собирался запрягать лошадей.
- Это что-то новое! - сказал он лакею, который только что передал ему приказ. - Молодые господа едут вместе. Этот день надо отметить в календаре.
Лакей засмеялся.
- Едва ли это доставит им удовольствие, но иначе нельзя, потому что надо нанести визиты в городе знатным господам, которые недавно были здесь на обеде. Отправляться с визитом порознь неловко, а то бы ни за что не поехали вместе.
- Смешно! - заметил кучер, покачивая головой. - И это они называют супружеством! Спаси Бог всякого от такой жизни!
Через четверть часа карета, в которой сидели Артур Берков с супругой, катилась по дороге в город. Погода, довольно сносная до полудня, становилась хуже и хуже. Все небо затянулось тучами, поднялся порывистый ветер; время от времени разражался ливень, оставляя после себя огромные лужи на земле, которая уже обильно пропиталась влагой. Вообще весна выдалась суровой и дождливой и отбивала у городских жителей охоту жить на дачах. Хотя стоял уже май, на деревьях парка едва показывались почки, резкий ветер и холодные дожди приводили садовника Берковых в отчаяние, губительно влияя на цветы, которые он вырастил с таким трудом; испорченные дороги делали неприятным всякий выезд даже в карете, а иначе это было решительно невозможно. Ежедневные бури и дожди; серое небо, горы, окутанные туманом, сквозь который не прорывалось ни одного солнечного луча, и в довершение всего - скучная одинокая жизнь, тоже окутанная беспросветным туманом, в холодной атмосфере ненависти и отчужденности, убивающей своим ледяным дыханием малейший готовый распуститься цветок, когда супруги считают пыткой оставаться наедине, к чему другие новобрачные стремятся как в высшему счастью, когда стараются быть как можно дальше друг от друга, - всего этого достаточно, чтобы объяснить причину бледности молодой женщины, горькую складку у рта и печальный взгляд, который она бросала из окна кареты на размытый дождем пейзаж; несмотря на всю силу воли, Евгения не могла скрыть своей тоски. Она слишком понадеялась на свои силы. Легко было принести жертву сгоряча, в порыве дочерней любви... а потом? Долгими часами и днями изнемогать под гнетом добровольно взваленной на себя ноши, чувствовать свое бессилие и не быть в состоянии ничего изменить! Вот когда требовались истинное мужество и стойкость, и, хотя Евгения обладала и тем, и другим, она чувствовала, что это «потом» тяжело для нее.
Ее супруг, сидевший в другом углу кареты, стараясь находиться как можно дальше от нее, так что складки ее шелкового платья действительно едва касались его плаща, тоже не казался счастливым. Хотя он всегда был бледен, глаза неизменно выражали усталость и движения никогда не отличались живостью, но теперь в его лице появилась новая черта, которой прежде не замечалось. Она появилась четыре недели тому назад, выражала затаенное горе и становилась, несмотря на его обычные апатию и безучастность, с каждым днем резче.
Он тоже молча смотрел в окно и не пытался начать разговор. В этот день они виделись только перед тем, как садиться в экипаж, и обменялись несколькими фразами о погоде и предстоящей поездке. В карете царило гробовое молчание, которому, по-видимому, не суждено было прерываться до прибытия в город. Поездка явно не обещала быть приятной: хотя карета защищала от ветра и дождя, но испорченная непогодой дорога давала себя чувствовать, несмотря на мягкие подушки, экипаж медленно подвигался вперед, невзирая на все усилия лошадей. Почти на полпути, среди леса, карета чуть не опрокинулась от сильного толчка. Кучер, тихо выругавшись, остановил лошадей и вместе с лакеем сошел с козел; между ними завязался оживленный разговор.
- Что там такое? - с беспокойством спросила Евгения, приподнимаясь с места.
Артур даже не побеспокоился узнать, в чем дело, и, вероятно, продолжал бы и дальше спокойно ждать, когда ему об этом доложат, однако теперь счел себя обязанным опустить стекло и повторить вопрос жены.
- Не беспокойтесь, - сказал кучер, подходя к окну, - мы счастливо отделались, еще немного - и карета опрокинулась бы - кажется, заднее колесо сломалось! Сейчас Франц посмотрит.
Сообщение Франца после осмотра оказалось неутешительным: колесо было так сильно повреждено, что не позволяло проехать и сотни шагов.
Слуги вопросительно смотрели на господ.
- Очевидно, нам придется отказаться от мысли нанести сегодня визиты, - равнодушно сказал Артур своей жене. - Пока Франц съездит домой и вернется с другим экипажем, будет уже поздно ехать в город.
- Я думаю так же. Итак, надо выйти из кареты и вернуться домой.
- Выйти из кареты? - с удивлением спросил Артур. - Разве ты намерена возвратиться пешком?
- А ты собираешься сидеть в карете до тех пор, пока Франц вернется с другой?
Артур, похоже, именно так и хотел сделать, он охотнее согласился бы просидеть два часа в углу кареты, защищавшей его от непогоды, чем решиться на прогулку пешком по лесу да еще в дождь и ветер. Евгения, должно быть, угадала его мысли, потому что на губах ее заиграла презрительная усмешка.
- Что касается меня, я предпочитаю прогулку пешком этому томительному ожиданию! Франц проводит меня, ведь ему все равно надо идти. Ты же останешься в экипаже - я ни в коем случае не хотела бы взять на себя ответственность за твое здоровье... Ты еще простудишься, пожалуй!
Случившееся с каретой не могло, разумеется, вывести Артура из его привычного состояния, но столь явная ирония Евгении сразу оказала свое действие. Он быстро поднялся с места, открыл дверцу кареты и через десять секунд уже стоял на подножке, протянув руку жене, чтобы помочь ей сойти. Евгения медлила.
- Прошу тебя, Артур...
- Я тоже прошу тебя не разыгрывать по крайней мере комедии перед людьми, предпочитая взять в провожатые даже лакея, только бы не идти со мной.
Молодая женщина слегка пожала плечами, но ей ничего не оставалось другого, как без пререканий принять предложенную руку, поскольку лакей и кучер стояли совсем близко.
Она вышла из кареты, и Артур, обратившись к слугам, сказал:
- Мы пойдем пешком, а вы постарайтесь доставить карету на ближайший хутор, где можете ее оставить, и потом как можно скорее отправляйтесь вслед за нами с лошадьми.
Слуги почтительно поклонились и приступили к исполнению приказания.
Евгения чуть заметным движением отклонила руку мужа.
- Едва ли нам будет удобно идти под руку, - сказала она. - Каждому отдельно легче выбирать дорогу.
Но при первой же попытке двинуться вперед ноги ее по щиколотку увязли в грязи, когда же, испугавшись, она хотела перебежать на другую сторону дороги, то попала в довольно глубокую лужу, забрызгав себя с головы до ног. Поняв безвыходность положения, она остановилась. Из кареты дорога не казалась ей такой плохой.
- По дороге идти нельзя, - заключил Артур, который так же, как и его жена, и с таким же результатом попытался сделать несколько шагов. - Придется добираться лесом.
- Не зная дороги? Ведь мы можем заблудиться.
- Не заблудимся! Я еще ребенком знал тут одну тропинку, которая вьется по горе и спускается в долину, значительно сокращая путь. Надо ее найти.
Евгения колебалась, но состояние размытой и изрытой колесами дороги заставило ее решиться. Она последовала за мужем, который взял несколько влево от дороги, и через несколько минут оба очутились под сенью густых темно-зеленых елей.
По лесной почве, покрытой мхом и корнями деревьев, можно было хоть как-то продвигаться вперед; конечно, такая дорога была нелегка для изнеженных людей, привыкших к паркету, экипажам и верховым лошадям, и которые пешком ходили только по парку, да еще в хорошую погоду. Хотя дождь прекратился, но воздух был пронизан сыростью; туман окутывал окрестности, а темные тучи грозили каждую минуту разразиться ливнем. Находиться на расстоянии часа пути от дома, в лесу, по которому следовало идти наугад, как каким-то искателям приключений, без экипажа и слуг, не имея, чем защититься от ветра и дождя, было, мягко говоря, не совсем привычным делом для Артура Беркова и его высокородной супруги.
Однако молодая женщина со свойственной ей решительностью покорилась неизбежному. С первых же шагов она поняла, что невозможно сберечь светлое шелковое платье и белую накидку, и потому, не заботясь о них, храбро двинулась вперед". Туалет ее совсем не соответствовал такому путешествию и нисколько не защищал от непогоды. Она озябла и, кутаясь в легкую кашемировую накидку, вздрагивала при каждом порыве ветра.
Артур заметил это и остановился. По своей изнеженности, даже садясь в карету, он накинул на себя плащ, который теперь оказался как нельзя кстати. Он молча снял его и хотел накинуть на плечи жены, но она решительно отказалась от этого.
- Благодарю. Не надо!
- Да ведь ты озябла.
- Вовсе нет, я не так чувствительна к холоду, как ты.
Артур, не говоря ни слова, оставил плащ у себя, но вместо того, чтобы закутаться в него, небрежно перекинул через руку и, оставшись в легком сюртуке, зашагал рядом с ней. Евгении стало досадно, она сама не знала, почему ее так оскорбил его поступок, - ей было бы гораздо приятнее, если бы он завернулся в отвергнутый ею плащ, чтобы сохранить свое драгоценное здоровье, вместо этого он безрассудно подвергал себя опасности простудиться. Спокойно подчиняться обстоятельствам свойственно было ей, и она никак не могла смириться с тем, что ее супруг осмелился присвоить и себе такое право, она не могла понять, каким образом он, приходивший в ужас от одной мысли, что придется идти пешком по лесу, теперь, казалось, вовсе не замечал всех неудобств пути, между тем как она начинала уж раскаиваться в своем решении.
Порыв ветра сорвал с него шляпу и сбросил ее в обрыв, так что достать ее было невозможно. Артур спокойно проводил ее взглядом, лишь резко тряхнув головой, чтобы откинуть назад рассыпавшиеся волосы. Ноги его глубоко уходили в мокрую мшистую почву, но никогда походка его не казалась Евгении более легкой и твердой, чем сегодня. Его обычная вялость исчезала по мере того, как они углублялись в чащу, а всегда как будто сонные глаза зорко высматривали тропинку. Сырой мрачный лес, казалось, оживил его. Жадно вдыхая смолистый воздух, пропитанный запахом елей, он быстро шел впереди жены, отводя низкие ветви деревьев. Вдруг он остановился и радостно воскликнул:
- Вот и тропинка!
В самом деле, перед ними лежала узенькая тропка, пересекавшая лес и, по-видимому, спускавшаяся в долину. Евгения глядела на нее с изумлением: она не верила, чтобы ее муж мог быть таким надежным проводником, и думала, что они непременно заблудятся в этом огромном лесу.
- Тебе, кажется, знакома эта местность? - сказала она, вступая вместе с ним на тропинку.
Артур улыбнулся, словно радостно приветствуя знакомые ему места.
- Как же мне не знать своего леса! Мы с ним старые друзья, хотя давно, очень давно не видались.
Евгения снова удивленно взглянула на мужа - таким тоном он никогда еще не разговаривал.
- Ты так любишь лес? - спросила она, невольно продолжая разговор. - Почему ты ни разу не отправился сюда в течение четырех недель, что мы живем здесь?
Артур молчал, словно забывшись и грезя о чем-то, он обводил мечтательным взором лес, подернутый туманом.
- Почему? - вдруг повторил он ее вопрос. - Я и сам не знаю, почему... должно быть, лень было. В вашей резиденции от всего отвыкнешь, даже от леса с его тишиной и уединением.
- В вашей резиденции! Мне кажется, ты, как и я, тоже там воспитывался.
- Конечно! Только разница в том, что я перестал жить там, когда началось мое так называемое воспитание, Все, что было мне дорого, осталось далеко позади. Лучшие годы моей жизни - это годы детства.
В словах его звучали печаль и жалоба, и это вызвало у Евгении прежнее чувство неприязни к нему. Как смел он говорить о понесенных им утратах? Да и испытал ли он когда-нибудь настоящее горе? Вот ее счастливая беззаботная жизнь действительно кончилась вместе с детством; при первом вступлении в жизнь она уже познала всю горечь забот, унижения и отчаяния, ведь она была посвящена в дела своего отца! Она прошла горькую школу, это закалило ее характер, но лишило беззаботного веселья юности. Можно ли после этого сравнивать прошлую жизнь Артура с ее жизнью? А он считает себя несчастным!
Артур, очевидно, угадал ее мысли, когда обернулся к ней, отводя слишком низко свисавшую ветку, мешавшую ей пройти.
- Ты думаешь, что я не имею права жаловаться на судьбу? Может быть! Мне, впрочем, часто говорили, что моя жизнь достойна зависти, но, уверяю тебя, эта «завидная» жизнь так пуста и бесцветна... Счастье осыпает тебя своими дарами, а ты топчешь их, не зная, как воспользоваться ими... Пустая, бесцельная жизнь так тягостна, что хочется во что бы то ни стало освободиться от этого счастья и даже испытать бурю и непогоду.
Темные глаза Евгении в немом изумлении устремились на Артура, на лице которого вдруг вспыхнул яркий румянец. Казалось, он спохватился, что допустил непростительную ошибку, проявив перед женой такую чувствительность, Он нахмурил брови и сердито посмотрел на лес, который увлек его и заставил разоткровенничаться.
- Пора бы уже и прекратиться ветру и дождю, - заговорил он через минуту прежним равнодушным тоном, продолжая идти впереди нее и не оборачиваясь больше. - Ишь, как бушует на открытом месте! Нам придется немного подождать, пока утихнет этот ураган: при таком ветре не спустишься в долину.
И действительно, когда они вышли из лесу, ветер подул с такой силой, что они едва могли удержаться на ногах. Опасно было идти по тропинке, открытой со всех сторон и круто спускавшейся в долину, так как ветром могло сбросить с высоты. Пришлось под прикрытием деревьев ждать, когда ветер станет тише.
Они стояли под огромной елью, на опушке леса. Буря, налетая, трепала ее зеленые ветви, распростертые над молоденькими деревцами. Ель покачивалась и скрипела, но могучий сероватый ствол ее служил все-таки надежной опорой для Евгении, которая прислонилась к нему. Там хватило бы места и для двоих, но им пришлось бы тесно прижаться друг к другу, и потому, вероятно, Артур остановился в нескольких шагах от жены, хотя там он не был защищен от ветра, а тяжелые намокшие ветви ели, качаясь, щедро обдавали его водой. Волосы его, не прикрытые шляпой, развевались ветром, и лицо было мокро от дождя, но он и не думал перейти на другое место.
- Не хочешь ли ты... не лучше ли тебе встать здесь, - сказала нерешительно Евгения, отодвигаясь немного в сторону, чтобы он мог также прислониться к стволу дерева.
- Благодарю. Я не хотел бы стеснять тебя своей близостью.
- Ну, так накинь хоть плащ на себя!
В голосе ее звучала почти просьба.
- Ты ведь совсем промокнешь.
- Пустяки! Я вовсе не так изнежен, как ты думаешь.
Молодая женщина закусила губы. Не очень приятно быть побитой собственным оружием, но больше всего ее раздражало упорство, с каким Артур стоял под дождем для того только, чтобы дать ей урок. Евгения, разумеется, находила это упорство смешным, она от этого нисколько не страдала и относилась почти равнодушно к тому, простудится ли ее муж, но ее раздражало, что он так спокойно переносил непогоду, продолжая стоять на том же самом месте. Трудно было представить, что это тот самый человек, который полчаса тому назад, развалясь на мягких подушках кареты, казался таким вялым и сонным, морщился от малейшего дуновения ветерка, проникавшего в окна кареты! Неужели нужна была буря, чтобы показать ей, что он вовсе не такой неженка, каким она его считала?
По лицу Артура было видно, что он и не думал что-либо доказывать ей, в эту минуту он, казалось, даже забыл совсем о ее присутствии. Скрестив руки, он смотрел на лесистые горы, которые открывались их взору с этой возвышенности. Взгляд его медленно скользил с одной вершины на другую, и Евгения заметила, что у ее мужа очень красивые глаза. Это ее весьма удивило, так как до сих пор она знала только, что там, под этими полуопущенными ресницами, скрывалось что-то безжизненное, сонливо-спокойное, и не дала себе труда внимательнее разглядеть глаза мужа. Правда, он всегда так медленно и лениво поднимал их, как будто для этого надо было употребить немало усилий. Судя по выражению его лица, она почему-то считала, что глаза мужа бледно-голубые, без всякого огня, на самом же деле они оказались ясные, темно-карие, в них, действительно, не хватало жизни, но видно было, что они могли вдруг загораться страстью и энергией, как будто в глубине их дремал в заколдованном сне забытый чудный мир, ожидая лишь магического слова, способного разрушить чары. У Евгении шевельнулось подозрение, что всему виной отец, который своим воспитанием убил и уничтожил в сыне то, что потом не в силах был уже вернуть и поправить.
Они все еще стояли на возвышенности. Лес тонул в тумане, окутавшем его со всех сторон и клубившемся над горами и долинами, то сгущаясь, то разрываясь. Ураган бушевал, раскачивая столетние ели, как колосья; гнулись и стонали могучие стволы, с шумом покачивались их вершины, а над ними быстро проносились бесформенными массами тяжелые свинцовые тучи. Такие бури бывают только в гористых местностях, где они предвещают наступление весны, которая летит на крыльях грозы. Но весна является сюда не с ярким солнечным светом, как в долинах, она здесь холодная и неласковая. И все же в порывах бури слышалось ее дыхание, звучал ее призыв. В шуме весенней бури есть что-то обещающее скорое наступление ясных теплых дней с ярким блеском солнца, с благоуханием цветов, которые вдруг появляются по всей земле, как первое проявление ее могучей жизненной силы. И шумящие леса, и низвергающиеся потоки, и дымящиеся долины, услышав этот призыв, откликаются на него. Журчанье потоков и шелест деревьев сливаются в общий гул - радостный отклик природы, которая, сбросив последние оковы зимы, приветствует свою спасительницу: весна идет!
Что-то таинственное совершается в те часы, когда начинается шествие весны, и легенды горных жителей приписывают ей романтические чары. Они рассказывают о горном духе, который обходит тогда свои владения и может по желанию либо осчастливить, либо обездолить людей, оказавшихся в тот момент в его владениях, и если такие люди соединятся, то будут вечно принадлежать друг другу, если же расстанутся, то тоже навеки. Но двум путникам, стоявшим на вершине, нечего было соединяться - они уже были тесно связаны неразрывными узами, хотя и были очень далеки и чужды друг другу. Молчание продолжалось довольно долго, и Евгения первая прервала его:
- Артур!
Молодой человек встрепенулся, будто пробудившись ото сна, и обернулся к ней.
- Что тебе угодно?
- Здесь, на горе, так холодно... Не дашь ли ты мне теперь свой плащ?
На лице Артура опять вспыхнул легкий румянец, и он с безмолвным удивлением посмотрел на нее. Он знал, что гордая женщина скорее замерзла бы, чем попросила то, от чего уже раз отказалась, - и вдруг она просит у него плащ, просит, запинаясь и с опущенными глазами, точно сознаваясь в своей неправоте. В ту же минуту он оказался возле нее; она молча позволила ему накинуть на нее плащ, но, когда он хотел вернуться на прежнее место, бросила на него полный упрека взгляд. Артур колебался с минуту. Но разве эта просьба не была уступкой с ее стороны? Он отбросил свое упрямство и остался рядом с ней.
Из долины все больше поднимался туман, и все гуще окутывал их, как будто желая удержать здесь навсегда. Горы и леса исчезли в сероватой мгле; только ель еще выдавалась среди этого моря тумана, защищая нашедших под ней приют людей. Над ними раскачивались темные ветви, их сильный шум напоминал тысячи таинственных голосов, которые иногда сопровождались аккордом леса, и ужас проникал в душу, когда все вокруг гудело и шумело.
Вдруг Евгения вздрогнула, словно внезапно очутилась на краю бездны.
- Туман становится все непрогляднее, и буря усиливается, - сказала она. - Неужели путь по этой дороге так опасен, что нечего и думать пройти по тропинке?
Артур посмотрел на окружающий их туман.
- Я не особенно хорошо знаю наши горы и потому не могу сказать, насколько опасны здесь бури. А если бы и существовала опасность, разве ты испугалась бы ее?
- Я вообще не из робких, но всегда делается как-то жутко, когда речь идет о жизни.
- Всегда? Мне кажется, что жизнь, которую мы вели последние четыре недели, не так прекрасна, чтобы стоило дрожать, когда она поставлена на карту, во всяком случае, то, что касается тебя.
Молодая женщина опустила глаза.
- Я, насколько мне помнится, еще ни разу не жаловалась ни на что, - тихо возразила она.
- Нет, я не слыхал от тебя ни одной жалобы. Если бы ты могла к тому же заставить себя не бледнеть, как заставляешь молчать, ты, конечно, не была бы так бледна, но это не в твоей власти. Неужели ты думаешь, что мне приятно видеть, как моя жена безмолвно увядает около меня, потому что судьба связала нас неразрывными узами?
Теперь пришла очередь Евгении покраснеть, но не упрек, звучавший в его словах, вызвал этот румянец; странное, непривычное для нее выражение заставило ее вспыхнуть. «Моя жена», - сказал он. Конечно, ведь она повенчана с ним, но он назвал ее так впервые, а ей и в голову не приходило, что он имеет право называть ее своей женой.
- Зачем ты опять касаешься этой темы? - спросила она, стараясь не глядеть на него. - Я надеялась, что мы все выяснили во время нашего первого объяснения.
- Я коснулся ее потому, что ты, по-видимому, находишься в заблуждении, что я намерен держать тебя всю жизнь в этих узах, которые мне ведь так же тяжелы, как и тебе.
Он произнес это холодным тоном; Евгения быстро взглянула на него, но ничего не прочла на его лице.
Почему он всегда старался скрыть свои глаза, когда она пыталась заглянуть в них? Уж не боялись ли они обнаружить правду?
- Ты говоришь о... разводе?
- Неужели ты считаешь, что мы сможем жить вместе после того, что я услышал от тебя в первый же вечер?
Евгения молчала. Зеленые ветви ели с шумом качались над ее головой; лес своим гулом словно предостерегал молодых супругов, готовых произнести решительное слово, которое разлучило бы их навсегда, но ни один из них не хотел понять этого предостережения.
- Мы не можем поступать, не считаясь ни с чем, - продолжал Артур тем же тоном, - потому что твой отец, так же как и мой, пользуется известностью в резиденции. Наш брак возбудил всеобщее внимание, так что сразу расторгнуть его - значит дать богатый материал для сплетен, в которых нам была бы отведена не лучшая роль!.. Люди не расходятся через двадцать четыре часа или через неделю после свадьбы без всякой видимой причины, а стараются по крайней мере прожить вместе год, чтобы иметь возможность правдоподобнее объяснить развод несходством характеров. Я надеялся, что и мы сможем прожить вместе год, но, кажется, это нам не по силам. Если так продолжится, мы оба погибнем.
Рука молодой женщины, которой она держалась за ствол дерева, слегка задрожала.
- Я не погибну так скоро, раз решила нести это бремя, но я совершенно не думала, что для тебя так тяжела совместная жизнь.
Его глаза сверкнули; в них опять блеснула, подобно молнии, та же искра, но когда через минуту он заговорил опять, глаза его уже смотрели, как всегда, устало и безучастно.
- Ты в самом деле не думала этого? Да? Впрочем, кому же есть дело до того, что я чувствую? Я ни за что не коснулся бы этой темы, если бы не видел необходимости успокоить тебя: мы разойдемся, как только позволят приличия. Может быть, узнав об этом, ты не будешь так бледна, как в последние дни, и поверишь мне, что я не солгал, говоря, что даже не подозревал об интригах, которые заставили тебя выйти за меня, а думал, что ты сделала это добровольно.
- Я верю тебе, Артур! - тихо сказала она. - Теперь я верю тебе.
Артур улыбнулся. Но как горька была эта улыбка, с которой он выслушал первое выражение доверия со стороны жены в ту минуту, когда он от нее отказывался!
- Туман как будто уменьшился, да и буря, кажется, приутихла, - сказал он, чтобы переменить разговор. - Мы должны этим воспользоваться и спуститься в долину, где будем лучше защищены от непогоды, и через несколько минут доберемся до фермы, где, надеюсь, нам дадут, чем доехать. Хочешь следовать за мной?
Спуск был крутой и скользкий, но Артур, который совершенно преобразился, шел по тропинке твердо и уверенно, между тем как Евгения в тонких башмаках, в платье со шлейфом и в плаще, стеснявшем ее движения, еле плелась. Он видел, что должен помочь ей, но при этом мало было предложить ей руку, следовало крепко обхватить ее талию, что было невозможно. Муж боялся оказать своей жене услугу, которую в подобном случае предложил бы любой посторонней женщине, и та, не задумываясь, приняла бы ее, на что не могла решиться жена; она слегка вздрогнула, когда Артур, после некоторого колебания, обнял ее. В течение всего спуска, продолжавшегося более десяти минут, они не произнесли ни слова, но Евгения с каждым шагом делалась все бледнее и бледнее. По-видимому, ей было очень неприятно чувствовать себя в его объятиях и быть вынужденной так тесно прижаться к его плечу, что его дыхание касалось ее лица, хотя он, насколько мог, старался облегчить ее пытку: он ни разу не взглянул на нее, все его внимание, казалось, было приковано к дороге, спуск по которой требовал крайней осторожности. Но, несмотря на внешнее спокойствие, губы молодого человека предательски подергивались, выдавая волнение. Когда они наконец спустились в долину, он выпустил ее из своих объятий и глубоко, облегченно вздохнул.
Из-за деревьев виднелось здание фермы, и они поспешно направились туда, чтобы не оставаться больше наедине друг с другом. Над ними все еще шумела весенняя буря, и в горах густые волны тумана почти закрывали ель на опушке леса, которая только что простирала над ними свои ветви.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману В добрый час - Вернер Эльза



Роман мне понравился, интересная идея, изложение. А вот, почему, нет отзывов и такие низкие оценки, мне непонятно. Наверное. читатели не поняли автора. Читайте! не пожалеете.
В добрый час - Вернер ЭльзаGala
13.05.2013, 14.31





Очень интерестно)
В добрый час - Вернер ЭльзаПрочитаешь ник получеш пинок под зад)
26.06.2013, 16.06





Я перечитываю время от времени этот роман и он того стоит!
В добрый час - Вернер Эльзаeris
27.03.2014, 15.08





Интересный сюжет ..не обыденный.не хватает немного откровенных сцен ))))
В добрый час - Вернер Эльзалилианна
31.03.2014, 16.40





Интересный сюжет ..не обыденный.не хватает немного откровенных сцен ))))
В добрый час - Вернер Эльзалилианна
31.03.2014, 16.40





Рекомендую! Оригинальное содержание, и, что главное, изложение. Понравились диалоги между героями. Спасибо автору и переводчику.
В добрый час - Вернер ЭльзаВирджиния
21.05.2014, 2.08





Какой красивый роман, прекрасный сюжет, характеры героев... Очень понравился, прочтите - не пожалеете о потраченном времени!
В добрый час - Вернер ЭльзаИрина
18.12.2014, 0.06








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100