Читать онлайн В добрый час, автора - Вернер Эльза, Раздел - Глава 14 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - В добрый час - Вернер Эльза бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.31 (Голосов: 16)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

В добрый час - Вернер Эльза - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
В добрый час - Вернер Эльза - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Вернер Эльза

В добрый час

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 14

- Уж поверьте, что теперь дело принимает серьезный оборот, - убеждал главный инженер директора, возвращаясь вместе с ним домой, так как квартиры их были рядом. - Их вожак, кажется, уже отдал приказ к нападению, но они, видно, ожидают, чтобы мы дали им повод. Нас прямо вызывают на это, и всевозможные оскорбления стали теперь в порядке вещей. Они ведь подняли весь округ. Теперь всюду на рудниках творится то же, что и у нас, только мы имели честь сделать почин, а Гартману это на руку. Смотрите, как он заважничал!
- Господин Берков, вероятно, готов ко всему! - сказал директор. - Он поторопился даже супругу отправить в безопасное место - это лучшее доказательство, что он не уверен в своих рабочих.
- Что рабочие! - возразил инженер. - С ними мы бы давно справились, если бы не один из них. Пока он командует, и думать нечего о спокойствии и мире. Если бы удалить Гартмана хоть на одну неделю с рудников, я ручаюсь, что вся эта история прекратилась бы.
- Я уже думал об этом, - директор осторожно осмотрелся вокруг и понизил голос, - то есть о том, нельзя ли использовать против Гартмана то же подозрение, которое есть, вероятно, у каждого и которое, по моему мнению, небезосновательно. Что вы на это скажете?
- Это не годится! Подозрение-то есть у всех, да нет доказательств. Ведь от машины и веревок ничего нельзя узнать, кроме того, что веревки оборвались, судебные власти достаточно хорошо исследовали это. Как это случилось и что произошло там, в глубине шахты, об этом знает только Гартман, ну, а от него не очень-то дождешься правды. Его вынуждены были выпустить, не добившись результата.
- Но уголовное следствие сделало бы его, по крайней мере, на время, безвредным. Бели бы был донос, его бы арестовали.
Инженер нахмурился.
- Вы примете на себя ответственность за все последствия ярости рабочих, если арестуют их главаря? Я отказываюсь. Они разнесут весь дом, когда догадаются, в чем дело. Поверьте, что так и будет.
- Ну, это еще вопрос! Он уже не пользуется среди них прежним авторитетом.
- Но они все равно боятся его, а он управляет ими еще деспотичнее, чем прежде, да и, кроме того, вы, очевидно, не знаете рудокопов, если предполагаете, что они покинут товарища по одному только подозрению. Они могут его бояться, со временем, пожалуй, и отступятся от него, но в ту минуту, когда мы посягнем на его свободу, они все поднимутся на его защиту. Нет, нет, это не годится. Кровавое столкновение, которое мы хотим предотвратить во что бы то ни стало, было бы неизбежным, и, кроме того, я убежден, что господин Берков не согласится на это.
- А он так еще ничего и не знает об этом подозрении? - спросил директор.
- Нет! Никто, конечно, и не решится намекнуть ему. Я даже думаю, что и впредь не следовало бы ему ничего говорить. У него и без того есть о чем думать.
- Конечно, даже слишком много. Печальные известия последних дней и письмо Шеффера из резиденции, очевидно, не остались без последствий. Мне кажется, он серьезно думает об уступке.
- Как бы не так! - горячо возразил инженер, - теперь слишком уж поздно отступать. Прежде чем он дал ответ рабочим, у него еще был выбор: либо рискнуть своими деньгами, либо подчиниться воле Гартмана, как бы он ни куражился над ним; но теперь, после сцены с Гартманом, нечего и думать об уступке, иначе он безвозвратно лишится и намека на авторитет. Нет, он должен не останавливаться, а идти вперед, что и дает преимущество в борьбе.
- Ну, а если речь идет о состоянии?
- Ну, а если о чести?
И между ними завязался горячий спор, который обычно заканчивался тем, что каждый оставался при своем мнении. Так случилось и теперь, тем более что они вскоре расстались.
- Нечего сказать, прекрасная вещь нейтралитет, - проворчал инженер вслед директору, входя в свой дом. - Постоянно бояться и остерегаться, как бы не поссориться с какой-нибудь из воюющих сторон, постоянно быть настороже, не зная, какая из них одержит верх. Я желал бы всех этих трусов... Вильберг, какого черта вы здесь? Что вам нужно от моей дочери?
Молодые люди, услышав это восклицание, в испуге отскочили друг от друга, как будто их поймали на месте преступления. На самом же деле это был самый невинный поцелуй, который Вильберг позволил себе запечатлеть на ручке фрейлейн Мелании, но сделал это с таким чувством, что девушка растаяла. Отец же, в настроении, испорченном разговором с директором, увидев их вместе, свирепо накинулся на них.
- Я прошу у вас извинения, господин инженер, - залепетал молодой человек, между тем как Мелания, не усматривая ничего дурного в том, что молодой человек поцеловал ее руку, смело глядела на отца.
- А я прошу у вас объяснения! - сердито возразил инженер. - Зачем вы здесь, внизу, в прихожей? Почему вы не в гостиной, как того требуют приличия?
Требуемое объяснение никак не укладывалось в несколько слов; что же касается встречи молодых людей в прихожей, их вины в этом не было: Вильберг пришел к своему начальнику с поручением от господина Беркова. Он очень страдал из-за отъезда госпожи Берков, о котором узнал еще накануне вечером, но самый отъезд преспокойно проспал. Он вообще не любил рано вставать и никогда не поступил бы легкомысленно, то есть не стал бы подвергать себя простуде, выходя из дому в холодное туманное утро, когда так легко схватить ревматизм. Это не он стоял на рассвете под ветвями ели там, где шоссе поворачивало в лес, ожидая, несмотря на туман и холод, той минуты, когда мимо него проедет карета, чтобы хоть на мгновение увидеть одно лицо, что, однако, так и не удалось, так как Евгения, откинувшись в глубину кареты, с закрытыми глазами прислонилась к подушкам экипажа... И когда этот другой, возвращаясь, прошел мимо его окна и вошел в дом шихтмейстера, он спокойно почивал, а проснувшись, почувствовал себя бесконечно несчастным и всю неделю ходил с таким печальным лицом, что фрейлейн Мелания, встретив его случайно в прихожей, не могла не спросить с участием, что же с ним случилось.
Молодой поэт пребывал именно в таком настроении, когда хочется поделиться своим горем с кемнибудь, кто бы посочувствовал; он повздыхал, потом сделал несколько намеков и, наконец, открыл ей всю свою душу, чтобы вызвать к себе как можно больше сострадания. Сначала девушка расспрашивала его из любопытства, но, выслушав, была растрогана до глубины души. Она нашла эту историю в высшей степени романтичной, а бедного Вильберга достойным глубочайшего участия, и потому нисколько не смутилась, когда он, после всех излияний и утешений, схватил ее руку, чтобы запечатлеть на ней благодарственный поцелуй, причем без малейшей для нее опасности, так как любил другую. Вот за эту-то сцену и обрушился на них инженер, со всей прозой отцовского авторитета, и пожелал узнать, почему эти сердечные излияния происходили внизу, а не в гостиной, где присутствие матери, само собой разумеется, держало бы их в определенных рамках.
Вильберг, зная, что инженер не прав, обращаясь с ним таким образом, собрался, наконец, с духом и произнес:
- Я с поручением от господина Беркова.
- Да? Ну, это другое дело! Мелания, ступай! Ты же слышишь, что мы будем заниматься делами.
Мелания повиновалась; между тем ее отец остановился у лестницы, не приглашая молодого человека в комнаты, так что тот вынужден был передать ему поручение хозяина в прихожей.
- Хорошо! - спокойно сказал инженер, - упомянутые вами чертежи будут сделаны, и я отнесу их господину Беркову. А теперь я должен кое-что сказать вам, Вильберг! Несмотря на некоторую антипатию, кажется, взаимную, я всегда отдавал вам должное...
Вильберг поклонился.
- Я считаю вас дельным человеком...
Вильберг поклонился вторично.
- Но несколько ненормальным...
Молодой человек, приготовившись поклониться в третий раз, подскочил и уставился на своего начальника, который продолжал с невозмутимым спокойствием:
- Относительно вашей страсти писать стихи. Вы, может быть, думаете, что меня это не касается? Я и сам желал бы, чтобы это было так. Вы воспевали поочередно Гартмана, госпожу и господина Беркова. Можете продолжать, если это доставляет вам удовольствие, но не вздумайте, пожалуйста, воспевать мою Меланию. Я вам запрещаю это, потому что не хочу, чтобы моему ребенку забивали голову такими пустяками. Если вам понадобится новый сюжет для ваших поэтических произведений, то возьмите меня или господина директора, - мы оба к вашим услугам.
- Нет, уж не возьму! - сказал Вильберг, похоже, обидевшись.
- Как вам угодно, но только помните, что о моей дочери не должно быть написано ни единой строчки. Если когда-нибудь мне в руки попадется произведение «К Мелании», то уж я доберусь до ваших ямбов или как там у вас называются стихи-то! Вот все, что я хотел сказать вам. Прощайте!
С этими словами бесцеремонный начальник оставил поэта, оскорбленного в своих самых лучших чувствах, и стал подниматься по лестнице.
Наверху Мелания встретила отца.
- О папа, как ты можешь быть так жесток и несправедлив к бедному Вильбергу! Он так несчастлив!
Инженер громко рассмеялся:
- Несчастлив? Он? Этот поэт-неудачник? Он пишет ужасные стихи, и чем больше стараешься его образумить, тем яростнее продолжает заниматься этим. Что же касается поцелуя руки...
- Боже мой! Папа, ты совершенно заблуждаешься относительно этого! - решительно прервала его Мелания. - Это было знаком благодарности. Он ведь любит госпожу Берков... полюбил ее с первой минуты, конечно, безнадежно, потому что она была уже замужем. Его печаль вполне понятна, тем более теперь, когда ее отъезд поверг его в совершенное отчаяние.
- Значит, он с горя и совершенного отчаяния поцеловал твою руку? Странно! А откуда же ты все это знаешь, Мелания? Ты, кажется, уж очень что-то сведуща по части сердечных дел этого пастушка.
Молодая девушка подняла голову с видом несомненного удовлетворения.
- Я его поверенная; он открыл мне свое сердце. Я хотела его утешить, но это невозможно - он слишком несчастлив.
- Премилая история! - гневно воскликнул инженер. - Итак, вы дошли уже до утешений и сердечных излияний. Я не считал Вильберга таким ловким. Тот, кто спекулирует состраданием женщины... Ну, да мы вовремя положим конец этой истории! Впредь ты не должна допускать такой неприличной откровенности, и я также запрещаю тебе раз и навсегда принимать на себя роль утешительницы. Прежде всего я позабочусь о том, чтобы впредь он не появлялся в моем доме. И на том делу конец.
Мелания, надув губки, отвернулась. Ее папаша не обнаруживал большого знания человеческого сердца, воображая, что повелительной фразой «и на том делу конец» он действительно покончил с этой историей и отделался от пугала, вдруг представшего перед ним в образе зятя, сочиняющего стихи и играющего на гитаре. Ему следовало бы знать, что теперь-то Мелания и примется при первой возможности утешать бедного, столь жестоко обиженного Вильберга и что сам Вильберг в тот же вечер напишет стихи «К Мелании». Подобные истории трудно закончить, лишь сказав «и на том делу конец».
День клонился к вечеру. Заходящее солнце проглянуло из-за туч и зажгло красным светом лес и горы, но это продолжалось недолго - солнце исчезло за горизонтом, и вместе с ним растаяли блеск и краски. Артур Берков, отворив решетчатую калитку в ограде парка, вышел из нее и остановился, невольно очарованный картиной солнечного заката. Долгим суровым взглядом следил он за исчезающим светилом. Его лицо выражало полное спокойствие, но это было не то самообладание, которым вооружается человек, победоносно стряхнувший с себя слабость и готовый начать новый путь. Когда остаешься один на погибающем корабле и видишь, как все дальше и дальше уносится лодка, нагруженная сокровищами, приближаясь к безопасному берегу, тогда как корабль неудержимо летит на скалу, о которую сейчас разобьется, - тогда еще находится мужество спокойно смотреть в лицо смерти, но не будет радости во взгляде. Когда исчезает последняя надежда, тогда появляется спокойствие, благодаря которому человек готов смело идти навстречу всякой опасности. Это-то спокойствие и отражалось теперь на лице Артура: грезы умчались, будущее требовало от него полного пробуждения.
Он пошел по лугу, направляясь к жилищам старших служащих. Широкая канава, наполненная водой и огибавшая верхний конец парка, пересекала также и луг. Около калитки парка через эту канаву был перекинут изящный мостик, здесь же просто лежала крепкая, надежная доска, но такая узкая, что двоим на ней невозможно было разойтись. Артур быстро ступил на доску, не заметив, что с противоположной стороны в то же время на нее стал другой человек. Сделав несколько шагов, Берков вдруг очутился лицом к лицу с Ульрихом Гартманом, который, очевидно, только сейчас узнал его. Хозяин остановился, ожидая, что рабочий вернется и пропустит его, но, должно быть, то, что говорил инженер о «вызове», было справедливо: искал ли Гартман в самом деле столкновения или просто из упрямства, только он стоял как вкопанный, не обнаруживая желания уступить.
- Что же, Гартман, мы так и будем стоять? - спокойно сказал Артур, напрасно прождав несколько секунд. - Доска слишком узка, чтоб разойтись. Одному придется вернуться.
- То есть мне? - резко спросил Ульрих.
- Думаю, что так! - ответил Артур.
Грубый ответ готов был сорваться с уст Гартмана, но он опомнился:
- Да, мы ведь на вашей земле... Я совсем забыл об этом!
Он вернулся назад и пропустил Беркова. Перейдя на другую сторону рва, Артур остановился.
- Гартман!
Ульрих, который только хотел ступить на доску, обернулся.
- Я хотел на этих днях позвать вас к себе, но боялся, что это подаст повод к ложным толкам. Но раз мы встретились, я желал бы поговорить с вами.
Луч торжества сверкнул в глазах Ульриха, но лицо хранило обычное холодное выражение.
- Здесь, на лугу?
- Все равно - где; мы здесь одни.
Ульрих медленно подошел к хозяину и стал против него. Берков же прислонился к иве, росшей на берегу канавы. Над лугом поднимался туман, а над лесом, в той стороне, где закатилось солнце, пылала вечерняя заря.
Странный контраст представляли собой эти два человека: стройная, почти нежная фигура Беркова с аристократическими манерами, с бледным, спокойным лицом и большими серьезными глазами, в эту минуту без того загадочного огня, который придавал им ту непостижимую привлекательность, и исполинская фигура Гартмана, с гордо поднятой белокурой головой, с неподвижным, как бы железным лицом, со сверкающими глазами, которые так и впились в бледное лицо стоящего перед ним противника, как бы стараясь проникнуть в его душу. Чувство ревности научило его видеть и понимать то, чего не видел никто, хотя все утверждали, что Артур Берков равнодушен и холоден к своей прелестной супруге и нисколько не заинтересован ею. Ульрих знал, что невозможно остаться равнодушным, называя своим такое существо, как Евгения Виндег, знал, что значит потерять ее, знал с того утра, когда, стоя под ветвями ели, смотрел вслед удаляющейся карете. Ощущая всю боль разлуки, он в то же время торжествовал... Жена, любящая своего мужа, не покинет его в такую минуту, когда все вокруг шатается и готово рухнуть, а она ушла от него под защиту отца и брата и оставила одного на произвол судьбы. И это сразило, наконец, гордеца, которого не могли сразить ни ненависть и угрозы, ни страх насилия и бунта, ни даже разорение. Но теперь удар попал в самое сердце, и он своим спокойствием мог обмануть всех, только не Ульриха, своего непримиримого врага.
- Мне, конечно, нечего говорить вам о том, что произошло в последние недели, - начал Артур, - вы это знаете лучше меня. На остальных рудниках последовали вашему примеру. Вероятно, эти распри затянутся надолго. Уверены ли вы в своих товарищах?
Ульриха ошарашил такой вопрос.
- Что вы хотите этим сказать, господин Берков?
- Я хочу спросить: сможем ли мы справиться одни, без постороннего вмешательства? На других рудниках не могут. С чугунных заводов уже обратились в город с просьбой о помощи. Вам, конечно, известно, до чего дошли там волнения, и потому вы можете понять, что такое обращение было необходимо. Я же прибегну к этому средству только в крайнем случае, что, конечно, и случится... Уже многие служащие были оскорблены, недавно в лесу чуть было не оскорбили меня... Но не рассчитывайте на мое терпение или слабость! Как я ни стараюсь избежать всего, что может довести до крайности, против грубой силы я употреблю также силу.
При первых же словах удивленный Ульрих устремил на него мрачный взгляд. Он ожидал чего угодно, но только не такого объяснения, а спокойный тон Беркова заставил его отказаться от дерзкого ответа и вообще быть сдержаннее. В его голосе слышалась только легкая насмешка, когда он возразил:
- Это для меня не новость! Против грубой силы - грубая сила! Я заранее знал, что мы дойдем до этого.
Артур поглядел на него в упор.
- Кто же будет виноват в этом: сопротивление толпы или упорство одного?
- Упорство одного, совершенно верно, господин Берков! Ведь вы знаете, что стоит вам сказать одно слово - и завтра же закипит работа на рудниках.
- И вы знаете также, что я не могу сказать этого слова, потому что в нем заключается невозможное; уступить должны вы, и я еще раз протягиваю вам руку.
- В самом деле? - вскричал молодой предводитель с явной насмешкой. - Не потому ли вы предлагаете это теперь, что всюду началась борьба, и мы можем рассчитывать на поддержку и помощь?
Берков быстро выпрямился, и глаза его тоже загорелись.
- Нет, я предлагаю это потому, что оружием могут водворить порядок, который вы попираете ногами, а я хотел бы избавить от этого своих людей. Оставьте этот насмешливый тон, Гартман, - вы сами видите, что он неуместен. Судя по тому, что произошло между нами и, может быть, еще произойдет, ни одного из нас нельзя упрекнуть в трусости.
Тон и взгляд Артура опять были такие же, как тогда, когда он в первый раз говорил с Гартманом в зале совещания. С чувством гнева, смешанного с удивлением, смотрел Ульрих на своего молодого хозяина, который решился говорить с ним таким образом, хотя должен был знать после той сцены в лесу, чего следовало ему опасаться при подобных встречах. Из его слов было ясно, что он это знал, и все-таки добровольно желал объясниться с ним наедине. Парк был совершенно пуст, на лугу - ни души, и жилье находилось на довольно большом расстоянии от этого места. Никто из служащих не рискнул бы заговорить с глазу на глаз со страшным Гартманом, даже сам инженер, самый смелый из всех, а молодой хозяин, этот «неженка», так недавно еще презираемый им, решился на это. Конечно, он уже доказал своему противнику, что о трусости с его стороны не могло быть и речи.
Артур, вероятно, заметил, какое впечатление произвела на Ульриха его манера держать себя, и приблизился к нему еще на несколько шагов.
- Неужели вы не понимаете, Гартман, что таким поведением вы делаете невозможным свое пребывание здесь в будущем? - серьезно спросил он. - Вы, может быть, думаете, что после примирения ваши друзья смогут повлиять на меня? Даю вам слово, что не позволю управлять собой; но я уважаю в вас мужество, хотя и дурно направленное. До сих пор вы действовали только во вред мне, но я увидел, как вы можете быть мне полезны, если перестанете враждовать со мной. Послушайтесь голоса рассудка, удовольствуйтесь достижением возможного, и я охотно предложу вам остаться на рудниках и открою вам путь к повышению. Я знаю, чем рискую, оставляя среди рабочих такого человека, как вы, но я это сделаю, если вы ответите мне доверием на доверие.
Такое предложение было крайне рискованным, тем более что относилось к человеку, привыкшему считать всякую умеренность признаком слабости; но Берков и тут не ошибся. Правда, Ульрих ничего не ответил и не выразил готовности согласиться, но достаточно было и того, что он сразу же с мрачной подозрительностью не отверг предложенного.
- Правда, я тщетно добивался вашего доверия, - продолжал Артур. - Вы до сих пор отказывали мне в нем. Я явился сюда чужим; для вас и для всех рудокопов я всегда был посторонним лицом. Вы сразу объявили мне войну, не зная даже, что я сам, добровольно хотел многое изменить и исправить; вы приняли меня как врага и так обошлись со мной, не спросив даже, хочу ли я быть вашим врагом.
- Между нами война, а на войне все допустимо! - возразил Ульрих.
Артур поднял голову, и его бледное лицо как будто запылало, озаренное отблеском вечерней зари, освещавшей их обоих.
- Но разве война между нами необходима? Я подразумеваю не теперешнюю борьбу, которая рано или поздно кончится, - я говорю о той скрытой вражде, которую всегда разжигают и будут разжигать, с одной стороны, жестокость и насилие, с другой - злоба и ненависть. Так было всегда и так будет, если вас подчинит только грубая сила. Нам следовало бы заключить мир, прежде чем та и другая сторона изойдет кровью. Пока еще есть возможность примириться. Еще не случилось ничего такого, что сделало бы пропасть между нами непреодолимой... Через несколько дней, возможно, уже будет поздно!
В голосе молодого хозяина, несмотря на спокойствие, было что-то необычное, и по лицу Гартмана видно было, что он потрясен этими словами. Упрямый рудокоп, привыкший властвовать над равными себе и чувствовать оскорбительное высокомерие или плохо скрываемый страх стоящих выше него, понял, что хозяин ставит его так высоко, как никогда еще никто не ставил. Он хорошо знал, что Артур не стал бы так разговаривать ни с одним из своих рабочих, а может быть, и служащих, и что таким обращением он, Гартман, обязан исключительно себе. Хозяин говорил с ним, как с равным, о серьезном деле, от которого зависит обоюдное благо или несчастье обоих, и, вероятно, победил бы его, если бы не был Артуром Берковым. Гартман, с необузданной и страстной натурой, не мог быть справедливым к человеку, которого ненавидел всей душой.
- Нам трудно быть доверчивыми, - сказал он с горечью. - Ваш отец в течение многих лет старался истребить в нас это чувство, так что для его сына в наших сердцах не осталось ничего. Я верю вам, господин Берков, и понимаю, что вы сделали мне это предложение не из страха. Другому бы я не поверил, но вам верю. Но мы уже решили помочь себе сами и потому будем бороться до конца. Так или иначе выяснится, наконец, на чьей стороне правда.
- А как же ваши друзья? Или, может быть, вы хотите взять на себя все заботы, нужду, все несчастья, которые обрушатся на их головы вследствие такой «борьбы до конца»?
- Я не могу этого изменить! Все делается ради них!
- Нет, это делается не ради них, - твердо сказал Артур, - а единственно ради удовлетворения честолюбия их вожака, которому хотелось бы захватить власть в свои руки, чтобы сделаться потом еще большим деспотом, чем столь ненавистные ему господа. Если вы, Гартман, еще верите в свою так называемую миссию, то меня-то вы больше не обманете после того, как я увидел, что все, на что я соглашаюсь ради улучшения положения рудокопов, вы отвергаете как нечто маловажное, стремясь к одной цели, которую я хорошо понимаю. Вы хотите сделать меня и моих служащих бессильными и покорными решениям, какие вам будет угодно предписывать. Вы хотите, говоря от имени слепо повинующейся вам толпы, присвоить себе все права хозяина, а мне оставить только его имя и обязанности. Вот почему вы все ставите на карту. Уверяю вас, вы проиграете!
Такая речь была слишком смела, и Гартман, действительно, пришел в бешенство.
- Ну, если вы все это так хорошо знаете, господин Берков, то пусть будет так! Вы совершенно правы: речь идет не только о повышении заработной платы и безопасности шахт, чем могут довольствоваться только те, кто имеет семью и мучается, глядя на жену и детей. Более мужественные из нас хотят большего. Мы хотим сами управлять, хотим быть такими же полноправными хозяевами. Конечно, это не может понравиться людям, привыкшим к неограниченной власти, но теперь наша очередь! Мы, наконец, поняли, что нашими руками добывается все, чем пользуетесь только вы! Вы долго пользовались трудами наших рук, теперь пора вам испытать это на себе.
Слова эти произносились с такой запальчивостью, как будто каждое из них было оружием, способным нанести смертельный удар. Снова прорвалась вся необузданность Ульриха и ярость, которую он питал к целому сословию, излилась в эту минуту на стоявшего перед ним одного из представителей этого сословия. Положение последнего было довольно опасно, тем более что его противник, с раздувшимися на лбу жилами и сжатыми кулаками, готов был перейти от слов к делу.
Но Артур и глазом не моргнул, оставаясь на месте, - он стоял совсем рядом с Гартманом так же холодно и спокойно и своими большими глазами смотрел в упор на противника, как будто пытаясь взглядом укротить его.
- Я думаю, Гартман, вам придется пока оставить власть в тех руках, которые привыкли и могут управлять. Ведь этому надо учиться. Грубая сила только порождает смуты и разрушает, но создать нового не может. Попробуйте один управлять всем на здешних рудниках без ненавистного вам элемента, который дает направление вашим рукам, приводит в движение машины и одушевляет все дело. Постарайтесь в этом отношении стать на один уровень с нами - и вам не откажут в равноправии. Сейчас же вы можете со своей стороны надавить только массой. Но ведь это не обеспечит вам господства.
Ульрих хотел ответить, но волнение душило его. Артур бросил взгляд на лес, который все больше и больше темнел, и повернулся, чтобы уйти.
- Если бы я знал, что все мои старания примириться будут напрасны, я не начал бы этого разговора. Я предлагал вам мир и пребывание на рудниках. На такую жертву едва ли кто согласился бы, да и мне нелегко было решиться на это. Вы с ненавистью и насмешкой отвергли то и другое. Вы хотите быть моим врагом, ну и будьте, тогда уже и возьмите на себя ответственность за все, что случится. Я тщетно пытался предотвратить это. До чего бы не дошла теперь эта борьба, между нами все кончено.
- В добрый час! - глухо крикнул вслед ему Гартман.
Едкая ирония заключалась в этом возгласе, да иначе и быть не могло. Молодой хозяин, казалось, не слыхал его. Он уже отошел на несколько шагов, направляясь к квартирам служащих.
Ульрих остался один. Над его головой под вечерним ветерком раскачивались ветви ивы. По лугу клубился туман, а над лесом еще догорала заря. Что-то зловещее и страшное было в этом красном, как кровь, цвете... Молодой рудокоп пристально смотрел на пылающее небо, и на его лице отражался тот же зловещий цвет.
- Между нами все кончено? Нет, господин Берков, мы только начинаем. Я не хотел сознаваться даже себе в трусости, которая меня все время удерживала... я не решался идти против него, пока она была с ним... Теперь путь свободен... Теперь-то мы и посчитаемся!




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману В добрый час - Вернер Эльза



Роман мне понравился, интересная идея, изложение. А вот, почему, нет отзывов и такие низкие оценки, мне непонятно. Наверное. читатели не поняли автора. Читайте! не пожалеете.
В добрый час - Вернер ЭльзаGala
13.05.2013, 14.31





Очень интерестно)
В добрый час - Вернер ЭльзаПрочитаешь ник получеш пинок под зад)
26.06.2013, 16.06





Я перечитываю время от времени этот роман и он того стоит!
В добрый час - Вернер Эльзаeris
27.03.2014, 15.08





Интересный сюжет ..не обыденный.не хватает немного откровенных сцен ))))
В добрый час - Вернер Эльзалилианна
31.03.2014, 16.40





Интересный сюжет ..не обыденный.не хватает немного откровенных сцен ))))
В добрый час - Вернер Эльзалилианна
31.03.2014, 16.40





Рекомендую! Оригинальное содержание, и, что главное, изложение. Понравились диалоги между героями. Спасибо автору и переводчику.
В добрый час - Вернер ЭльзаВирджиния
21.05.2014, 2.08





Какой красивый роман, прекрасный сюжет, характеры героев... Очень понравился, прочтите - не пожалеете о потраченном времени!
В добрый час - Вернер ЭльзаИрина
18.12.2014, 0.06








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100