Читать онлайн Свет без тени, автора - Ватанабэ Дзюнъити, Раздел - Глава VIII в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Свет без тени - Ватанабэ Дзюнъити бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.25 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Свет без тени - Ватанабэ Дзюнъити - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Свет без тени - Ватанабэ Дзюнъити - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Ватанабэ Дзюнъити

Свет без тени

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава VIII

Уже пробило десять, а Наоэ еще не появлялся. В амбулатории принимал один Кобаси, отдежуривший ночь.
Наоэ никогда не приходил рано, но то, что он не пришел и после десяти, было необычно. Медсестры забеспокоились. С третьего этажа спустилась Цуруё Сэкигути, которой, вероятно, уже позвонили из регистратуры, и заглянула в амбулаторию.
– А что, доктор Наоэ еще не приходил?
Часы на стене показывали четверть одиннадцатого.
– Пока нет. – Акико Такаги оторвалась от перевязки и подняла глаза на Сэкигути.
– Больные, наверное, уже ждут?
– Самый первый пришел к девяти.
На столе Наоэ лежала стопка историй болезни – штук пять.
– Может быть, он сегодня выходной?
– Вряд ли. После обеда операция. Акико закрепила конец бинта.
– Операция?
Старшая сестра взглянула на таблицу, висевшую на стене. Под графами с назначением лекарств и инъекций, в самом низу, шли названия и даты операций. На сегодня никаких операций намечено не было.
– Я ночью дежурила, и мне хотелось бы после обеда уйти домой… Можно? – спросила Акико.
– Думаю, можно, – неуверенно сказала Сэкигути. Она огляделась вокруг. В амбулатории, кроме Акико, были Каору Уно и Мидори Танака, а в процедурном кабинете работали Норико Симура с Акико Наканиси. Для операции аппендицита достаточно и двух медсестер.
– А что за операция?
– Аборт.
Старшая сестра вытаращила глаза.
– Будет делать сам Наоэ?
– По-видимому. Доктора Мурасэ сегодня быть не должно. Не его день.
– Впервые слышу.
– Так вы не знали? – Акико удивленно посмотрела на старшую сестру.
– Нет.
Занимавшийся осмотром больного Кобаси обернулся.
– Что, операцию собирается делать сам Наоэ?
– Да, – пожала плечами Акико. – А вы тоже об этом не слышали?
– Нет.
Кобаси закончил осмотр. Больной попрощался и вышел из кабинета.
– Я и сама узнала об этом только вчера вечером. Доктор Наоэ позвонил мне в девять часов и попросил подготовить инструменты.
– Как-то неожиданно все это. – Старшая сестра недовольно покосилась на Акико и добавила: – Во всяком случае, тебе надо было сказать мне об этом, когда ты сдавала дежурство.
Акико растерялась.
– Я думала, все знают, и вы тоже.
– Никто не знает. Разве ты не слышала, что даже доктор Кобаси не в курсе дела?
Акико, получив нагоняй, понурилась, хотя была вовсе не виновата в том, что ни Кобаси, ни старшая медсестра ничего не знали, – операции назначались врачами, а сестры только получали необходимые указания.
– Кому будут делать операцию? Акико потерянно молчала.
– Ты что, не знаешь?
– Мне было сказано только приготовить инструменты! – огрызнулась Акико.
– Выходит, об этом знает один Наоэ… – пробормотала старшая сестра и примирительно сказала: – Делает, что ему заблагорассудится, ставит нас в глупое положение!
Операция сама по себе была элементарной. Для нее вполне хватило бы одного врача и одной медсестры. Но Цуруё Сэкигути чувствовала себя глубоко уязвленной. Она, старшая сестра, узнает об операции случайно! С ней никто не считается!..
– Значит, больная еще не поступила в клинику.
– По всей видимости.
– Кто бы это мог быть?.. Сэнсэй, вы не знаете? – повернулась Цуруё к Кобаси.
– Не знаю, – холодно отрезал тот, беря из стопки следующую карту.
– Какая беспечность!
Старшая сестра взглянула на свои часы. В этот момент из процедурного кабинета вышла Норико.
– Послушай, – обескураженная резкостью Кобаси, Цуруё обращалась теперь к Норико, – ты ничего не знаешь о сегодняшней операции?
– Операция? Нет… Не знаю. Норико явно слышала об этом впервые.
– И доктора Наоэ что-то до сих пор нет… Стрелка на настенных часах перескочила. Двадцать минут одиннадцатого.
– Может, он заболел?
Норико пожала плечами. Ей очень хотелось ответить: «Что вы меня спрашиваете? Я ему не жена, откуда мне знать».
– Если он решил сегодня не приходить, то должен был по крайней мере предупредить об этом. Позвони-ка ему домой!
– Я не знаю номера. Вам лучше сделать это самой.
Норико повернулась к Цуруё спиной, взяла из шкафчика с лекарствами две ампулы тиазина и возвратилась в процедурный кабинет.
– Пригласи следующего, – сказал Кобаси застывшей в раздумье Акико.
– Да-а. А время-то идет… – Стряхнув оцепенение, старшая сестра выглянула в коридор. Там в терпеливом молчании ждали человек двадцать.
– Сэнсэй, – попросила старшая сестра Кобаси, – может, вы сначала примете его больных? – И она кивнула на лежавшие на столе Наоэ истории болезни. – А то ведь некоторые ждут уже больше часа.
Кобаси, не отвечая, раскрыл историю болезни только что вошедшего пациента.
– Нехорошо заставлять людей столько ждать.
– Я не стану их смотреть.
– Почему?
– Потому что это либо пациенты, пришедшие впервые, либо больные, которых ведет лично доктор Наоэ. Я не уполномочен осматривать их.
– Но ведь уже так поздно…
– Пусть идут домой. Сэкигути растерянно молчала.
– И закончим этот разговор.
– Сэнсэй!.. – не веря своим ушам, воскликнула Акико.
– А ты молчи!
– Что же делать? – в отчаянии пробормотала Цуруё и поспешила в регистратуру к телефону.
Наоэ пришел минут через тридцать, когда было уже почти одиннадцать. Его всегда бледное лицо сегодня казалось совсем бескровным, волосы были всклокочены.
– Извините, опоздал… – пробормотал он, обращаясь не то к Кобаси, не то к медсестрам, тяжело опустился на стул, закрыл глаза и вздохнул. Глаза его, окруженные густой синевой, ввалились, в каждой черточке лица сквозила страшная усталость.
Из регистратуры прибежала девушка.
– Сэнсэй, вас к телефону.
– Кто звонит?
– От какой-то Ямагути.
– Ямагути?
– Говорит, что он – ее импресарио.
– А-а… – Наоэ хлопнул себя по лбу и поднялся.
– Норико-сан! Доктор пришел, – заглянула в процедурный кабинет Сэкигути. Старшая сестра всегда старалась ставить Норико в пару с Наоэ, а Акико – с Кобаси. Она явно пыталась таким путем что-нибудь разнюхать, и девушек подобное разделение не особенно радовало.
– Доброе утро, – поздоровалась Норико, входя в кабинет. Наоэ уже кончил разговаривать по телефону и сидел с закрытыми глазами. – Вам нехорошо?
– Нет…
В последний раз Норико виделась с Наоэ дня три назад, у него дома.
– Можно приглашать больных?
Наоэ взглянул на стоявшую сбоку Акико.
– Ты приготовила инструменты?
– Да. Осталось только простерилизовать. Я уже сдала дежурство. Можно мне идти домой?
– Иди.
Наоэ повернулся к столу, взял из стопки лежавшую сверху историю болезни и приказал Норико:
– Зови!
В тот день Наоэ принял около пятнадцати человек и освободился позже обычного. Несмотря на то что Наоэ работал очень быстро, последнего пациента он отпустил, когда пробило уже половину первого. Кобаси закончил прием раньше и уже ушел в ординаторскую.
Когда закрылась дверь за последним пациентом, Наоэ в изнеможении откинулся на спинку стула.
– Принеси холодное полотенце!
Норико обтерла лицо Наоэ влажной салфеткой. Остальные сестры, вероятно не желая им мешать, ушли в столовую.
– Что случилось?
– Ничего особенного.
– Опять пили?
Наоэ, не отвечая, расправил плечи и судорожно вздохнул.
– Вам бы надо полежать.
– Да…
– В ординаторской сейчас кто-нибудь есть? Наоэ молчал.
– Может, поищем свободную палату?
– Пойду в шестьсот первую.
– В шестьсот первую? – удивленно переспросила Норико.
– Да, она сейчас пустует.
– Подождите, надо хоть постелить там постель!
– Ничего, лягу на диван.
– Нет-нет, я мигом!
601-я палата находилась на шестом этаже. Холл, комната для сиделки, комната для больного, ванная, туалет, телевизор – одним словом, палата люкс. Таких палат, стоивших 15 тысяч иен в день, на шестом этаже было три. Две из них – 602-ю и 603-ю – сейчас занимали директор крупной фирмы и известный деятель культуры.
Наоэ снял халат, прилег на разобранную постель и закрыл глаза. Окна выходили во двор, и в комнате стояла непривычная тишина – лишь иногда долетали откуда-то издалека гудки автомобилей. Даже не верилось, что это почти центр города.
Бледные лучи осеннего солнца проникали сквозь зеленые шторы, и в их тусклом свете лицо Наоэ выглядело безжизненно мрачным.
– Положить на голову холодный компресс?
– Нет. Не надо.
– Может, поедите?
– А сока нет?
– Сейчас посмотрю.
– Только похолоднее.
У выхода Норико задержалась перед зеркалом и, оправив на груди халат, вышла. Когда она вернулась, Наоэ лежал на правом боку, закрывая лицо от света.
– Принесла!..
– Спасибо.
Чуть приподняв голову, Наоэ одним глотком осушил стакан.
– Хорошо!
– Еще?
У ног Норико на полу стояла вторая бутылка с соком.
– Нет, достаточно. Сколько сейчас времени?
– Без десяти час.
– Да-а?..
Наоэ устремил взгляд на белую стену. Черты лица его заострились, щеки в сумраке комнаты казались еще более впалыми.
– Отдохнули немножко?
– Я бы не сказал.
– Ну как можно столько пить?!
– Я не пил.
– Что же тогда с вами?
– Неважно.
Наоэ снова закрыл глаза. Норико поплотнее задернула шторы, и в комнате воцарился полумрак.
– Утром тут был целый переполох.
– Что такое?
– Ни старшая сестра, ни доктор Кобаси ничего не знали…
Наоэ молчал.
– Как зовут вашу сегодняшнюю пациентку?
– Акико Ямагути.
– Это она приходила недавно в клинику?
– Да.
– Вы тогда и договорились с ней насчет операции?
– Меня попросил один мой приятель, который знаком с ее импресарио.
– Импресарио?
– Да. Акико Ямагути – это ее настоящее имя, а сценический псевдоним – Ханадзё. Ханадзё Дзюнко.
– Певица?
– Да. Она.
– Значит, будет оперироваться у нас в клинике?
– Совершенно верно. И лежать будет в этой самой палате.
– Здесь… – Норико огляделась вокруг. – Так она вот-вот должна приехать?
– Да, мы договорились с ней делать операцию сразу после обеда, но она позвонила и предупредила, что немного задержится.
– Откуда она едет?
– Из Фукуоки. Но кажется, не попала на самолет.
– Наверное, опоздала?
– Да. Ее импресарио говорил, что вчера вечером после концерта в Культурном центре у нее была встреча с поклонниками, а сегодня утром Дзюнко должна была раздавать автографы в магазине грампластинок и освободилась позже, чем предполагала.
– То есть она приедет в клинику…
– …в пять или шесть, – закончил за нее Наоэ. – Так она сказала.
– И сразу на операцию?
– Ты сегодня в дневную смену?
– Да.
– Такаги после обеда отпросилась домой.
– Если надо, я останусь.
– Пожалуйста.
– Но это страшно тяжело – с дороги и сразу операция. Она же едет издалека, из Фукуоки.
– Такая уж у артисток жизнь. Ничего не поделаешь.
– Но ведь речь идет о ее здоровье.
– Она собой не распоряжается.
Наоэ медленно повернулся на другой бок. В коридоре прошелестели чьи-то шаги. Медсестра. В соседнюю дверь постучали. Затем у входа послышались голоса, но слов было не разобрать.
– Выходит, об этом никто не знает? – понизив голос, спросила Норико.
– Только Главный.
– А с виду такая скромная… – начала было Норико и прикусила язык. Как знать, не оказаться бы и ей в такой ситуации…
– Необходимо сохранить все в тайне.
– Даже от старшей сестры?
– Старшей сестре я просто-напросто забыл сказать.
– Ей это не очень понравилось! Наверняка уже доложила госпоже Гёда, что вы сегодня опоздали.
– А ну ее! Я отдохну немного. Разбуди меня часа в два. – И Наоэ повернулся к стене.
– Когда приедет Ханадзё, проводить ее сюда? – Она приедет после пяти.
– Может, оставить еще кого-нибудь из сестер?
– Не надо. Ты и дежурная сестра – этого вполне достаточно.
– Хорошо.
Норико огляделась: она вдруг представила себе, как будет лежать здесь после операции обольстительная Дзюнко Ханадзё.
Уже пробило пять, а Дзюнко Ханадзё так и не появилась. Врачи и медсестры расходились по домам. В ординаторской Наоэ, лежа на диване, читал утренние газеты.
– Ну, я пошел. – Кобаси повесил халат и снял с вешалки свою светло-коричневую куртку.
– Кобаси, постой. Кобаси повернулся к Наоэ.
– Я заходил в палаты… Тода Дзиро, которому разбили бутылкой лицо, все еще здесь. Это ты его оставил?
– Я.
– Почему? Ведь он больше не платил.
Наоэ, приподнявшись на локте, смотрел на стоявшего перед ним Кобаси снизу вверх.
– Я считаю, что его рано выписывать.
– И что из этого следует?
– Пока вместо него заплачу я.
– Вот оно что…
Наоэ сложил газету и бросил ее на столик.
– Значит, его дальнейшее пребывание в клинике будешь оплачивать ты?
– Просто я на время одолжу Тоде денег… пока ему не пришлют родители.
– А если не пришлют?
– Не будем гадать. Наоэ потер подбородок.
– В чем-то я тебя понимаю. Но ты уверен, что не перегибаешь палку?
– Почему? Я считаю, что ему необходимо дальнейшее лечение в клинике. Отсутствие денег – это не причина, чтобы вышвыривать на улицу человека, которому нужен уход.
– Вот как?
– Ведь что получается: таких, как Тода, выписывают, и тут же преспокойно кладут людей, которым в клинике совершенно нечего делать. Я с этим не согласен. Так могут поступать только дельцы! – Кобаси смерил Наоэ гневным взглядом. – Вы считаете это правильным?
– Нет, не считаю. Однако нельзя сваливать всю вину на врачей, которые живут частной практикой.
– Но разве не главный врач приказал выкинуть больного вон?
– Лишь потому, что Тода не платил… Но ведь теперь все уладилось? Ты же внес за него деньги, только…
– Что «только»?
– Врача не должны связывать с больным подобные отношения.
– Почему? Что плохого, если врач заплатит за бедняка?
– Плохо ли, хорошо ли – разве вопрос в этом? – Наоэ задумался. – Отношения между врачом и пациентом должны быть строго официальными.
– Согласен. Но в данном случае ничего другого не оставалось.
– Надо различать, кому можно и нужно помогать и сочувствовать, а кому…
– Что вы хотите этим сказать?
– Только то, что вряд ли двадцатипятилетний оболтус, устраивающий дебоши в ресторанах, настолько уж нищ.
– Но ведь он действительно не смог заплатить…
– Ладно. Делай как знаешь. Наоэ снова взялся за газету.
Кобаси постоял, задыхаясь от клокотавшего в нем гнева, затем нагнулся за портфелем.
– Всего доброго.
– Благодарю за труды, – отозвался Наоэ. Удаляющаяся спина Кобаси выглядела весьма воинственно.
На западе погасло солнце, и в комнате быстро сгустилась тьма. В стиснутом бесчисленными домами Токио не увидишь закатного солнца, лениво повисшего над линией горизонта. Оно медленно спускается по небосводу, все ниже и ниже, а потом мгновенно наступает ночь.
Наоэ снова прилег на диван и принялся за газету. После ухода Кобаси в ординаторской, кроме Наоэ, никого не осталось. Наоэ потянуло в сон. Утреннее недомогание еще давало себя знать. Он задремал и не заметил, как вошла Норико.
– Вам не темно?
Она щелкнула выключателем. Помигав, под потолком одна за другой вспыхнули лампы дневного света. Наоэ лежал, прикрыв лицо газетой.
– Инструменты готовы. Как только больная приедет, можно приступать.
Наоэ убрал газету и, щурясь, посмотрел на лампы.
– Спали?
– Нет.
– Наверное, еще не ужинали? Я принесу.
– Пока не надо.
– Вы сегодня дежурите?
– Да, поменялся с Кавахарой.
– Надо было и мне поменяться.
Норико искательно заглянула в лицо Наоэ, но тот продолжал смотреть в потолок невидящими глазами. Норико несколько минут наблюдала за ним, потом подошла и присела на краешек дивана.
– Что-то вы в последнее время очень похудели. Наоэ неопределенно хмыкнул.
– Давно не взвешивались?
– Давно.
– Даже ключицы видно… – Норико с нежностью оглядела Наоэ.
– Кто из сестер дежурит сегодня? – Наоэ медленно поднялся. Оттого что он лежал, волосы его были взъерошены.
– Сугиэ и Наканиси. Кто будет ассистировать на операции? Я?
– Да, конечно.
В коридоре зашуршали шаги; в дверь постучали. Норико вздрогнула и кинулась собирать со стола чашки.
В комнату вошла Мураками.
– Только что звонили от какой-то Ямагути, просили передать, что она уже в аэропорту Ханэда, едет прямо в клинику.
– Ясно.
Мураками метнула исподлобья взгляд на составлявшую чашки Норико и вышла.
– Она доберется сюда часам к семи. Значит, операция начнется в половине восьмого?
– Думаю, да.
Норико принялась мыть чашки.
– Интересно, кто же ее любовник?
Наоэ молчал. Пригладив волосы, он подошел к окну и сквозь щель между шторами поглядел на улицу.
– Не боитесь оперировать такую знаменитость?
– Чего мне бояться?
– А вдруг что-нибудь получится неудачно… Представляете, какой поднимется шум?
– Что артистки, что певицы – все устроены одинаково.
– Конечно, но…
– Пожалуй, прилягу, отдохну еще немного.
Наоэ снова лег. Норико, домыв чашки, убрала их в стенной шкаф.
– Может, чаю или кофе?
– Нет, не надо.
– Тогда я спущусь, подготовлю операционную. Норико встала и пошла к двери, но у порога остановилась.
– Вы свободны завтра?
– Завтра?
– Можно мне прийти к вам?
– Приходи.
– Тогда в семь!
С посветлевшим лицом она вышла из комнаты.
Дзюнко Ханадзё приехала в клинику немногим позже семи. Светло-дымчатые очки, черный с белой отделкой вельветовый жакет и черные кашемировые брюки, через руку – пальто миди. Любому с первого взгляда ясно, что это не простая смертная.
– Это Ямагути. Доктор Наоэ здесь?
К регистратуре подошел грузный мужчина в ярком полосатом пиджаке. Дежурная Сидзуё Иино, оглядев обоих, сняла трубку.
Когда Наоэ спустился вниз, Дзюнко и импресарио покорно ждали его, сидя рядышком на стульях.
– Извините, что мы так поздно.
Импресарио встал и представил Дзюнко. Она торопливо сняла очки и поклонилась.
– Программа в Фукуоке была очень напряженной, потому и задержались. Простите, – снова извинился импресарио. Дзюнко, потупившись, сложила на коленях сверкавшие маникюром руки.
– Что-то Ханадзе-сан бледненькая. – Наоэ искоса взглянул на худенькое личико Дзюнко. Он нередко видел ее по телевизору, но сейчас, рядом, ее лицо, почти не тронутое косметикой, казалось неправдоподобно маленьким и утомленным.
– Последние дни были очень тяжелыми. Правда, она немного отдохнула в самолете, – ответил за Дзюнко импресарио.
– Не ужинали?
– Нет. Перед отлетом она съела только салат и выпила чашечку кофе.
Дзюнко, точно подтверждая его слова, кивнула.
– Тогда все в порядке, можно давать наркоз.
Наоэ еще раз незаметно посмотрел на Дзюнко. Не слишком высокая, но стройная, изящная, с экрана кажется просто красавицей. А вот так – вблизи – как засохшее деревце.
– Пижама и полотенце с собой?
– Да, по пути купили.
Импресарио, как видно, позаботился обо всем.
– Пойдемте, я покажу вам палату. Операцию начнем минут через тридцать.
Дзюнко Ханадзё спустилась в операционную без двадцати восемь. На ней был фланелевый халатик в цветочек, волосы она заколола на затылке и туго завязала белой косынкой. В этом незатейливом наряде она выглядела самой обычной девушкой.
– Сначала мы введем лекарство в вену. Считайте, пожалуйста: «раз… два…»
Дзюнко молча кивнула Норико.
– Ай, больно!
Игла впилась в тонкую белую руку. Дзюнко испуганно съежилась.
– Раз… Два… – зазвучал в операционной знакомый, столько раз слышанный по телевизору голос. Сейчас он казался далеким и бесцветным.
– Раз, два, – повторила Норико.
Слабый, почти угасающий голос Дзюнко, словно подстегнутый энергичным тоном сестры, на мгновение зазвучал громче, но постепенно под действием наркоза становился все глуше и тише, и наконец Дзюнко умолкла, оборвав счет на полуслове.
– Дыхание в норме?
– Да.
В ярком свете лампы обнаженная грудь Дзюнко мерно вздымалась и опускалась в такт дыханию. На левой груди темнел след от поцелуя.
– Давление?
– Сто десять.
– Хорошо.
Наоэ взял хирургическое зеркало и склонился над распростертым перед ним телом.
Операция закончилась через двадцать минут. Простыня под Дзюнко пропиталась кровью. Наоэ стянул окровавленные перчатки, снял шапочку, развязал маску. Закурил.
– Пусть полежит немного, пока не проснется.
– Внизу вас ждет импресарио. Он сказал, что хочет о чем-то поговорить.
– Сейчас иду.
– А душ?
– Потом.
Не вынимая изо рта сигареты, Наоэ прошел в раздевалку, переоделся в обычный халат и спустился в амбулаторию. Импресарио, засунув руки в карманы, нервно ходил по приемной.
– Все?
– Да.
– Спасибо.
– Минут через двадцать кончится действие наркоза, и тогда можно будет перевести ее в палату.
– Прекрасно.
Наоэ открыл дверь в кабинет и жестом пригласил мужчину войти.
– Я вас слушаю. Что вы хотели мне сказать?
– Дело в том… – Импресарио стыдливо сжался и низко опустил голову. – Дело в том, что мы хотели бы сохранить все в тайне.
– Я помню. Сотрудники клиники проследят, чтобы больные ничего не узнали.
– По дороге сюда мы даже сменили несколько такси. Я вас очень прошу, если нагрянут репортеры, не пускайте их.
– Я еще раз напомню в регистратуре.
– А теперь о дальнейших планах…
– Слушаю вас.
Наоэ налил в стакан воды из-под крана и выпил залпом.
– Дело в том, что и на студии никто ничего не знает. В курсе дела только я и секретарь Дзюнко. Кстати, секретарь вот-вот должна прийти сюда.
– Короче, что вы от меня хотите?
– Когда Дзюнко сможет приступить к работе?
– Работа бывает разная.
Импресарио нервно потер руки и придвинулся к Наоэ почти вплотную.
– Видите ли, в Тибе у нас запись концерта на телевидении.
– Когда?
– Завтра, в два часа.
– Завтра?!
– Да.
Наоэ пристально посмотрел на импресарио. Выходит, у Дзюнко всего полдня, чтобы прийти в себя…
– Если в Тибе запись начинается в два, стало быть, выезжать вам надо часов в двенадцать или даже раньше?
– Еще будет постановочная репетиция… – Лицо импресарио принимало все более виноватое выражение. – А она длится ровно столько же, сколько и сама запись.
– Значит, вы должны выехать в…
– Желательно в десять утра, – пряча глаза, почти шепотом сказал импресарио. – Вы, наверно, слышали… Заказчик этой передачи – фармацевтическая фирма Т. В общем, суть в том, что состязается несколько команд. В каждую команду входят три человека – все трое члены одной семьи. Ханадзё будет в жюри, а кроме того, споет несколько песен. В основном ей придется сидеть, так что я думаю, ничего страшного.
– Это вы так полагаете.
– Что вы, я сам недавно перенес операцию и прекрасно знаю, какая потом слабость.
– Оставим это.
– Видите ли, в газетах уже давно объявлено об участии Дзюнко в этой передаче, и больше половины зрителей придет только для того, чтобы посмотреть на нее. Сейчас отказаться уже невозможно. Я, конечно, понимаю, что это неблагоразумно, но… – Импресарио промокнул платком абсолютно сухой лоб. – Так что вы скажете, доктор?
– Ответ может быть только один.
– Нельзя? Наоэ кивнул.
– Нет, отказаться – это немыслимо!.. – В глазах импресарио стояло отчаяние. – Может, как-нибудь…
– Ну что ж. Я вижу, вам во что бы то ни стало необходимо уехать.
– Значит, все-таки можно? Импресарио жадно подался вперед.
– Этого я не говорил. Я говорю другое: если вы так решили, поезжайте.
– Что вы хотите этим сказать?
– Только то, что сказал.
– А на сцене с ней ничего не случится?
– Вот уж чего не могу обещать.
– Вообще-то она Крепкая…
– Может, все обойдется, а может, и нет.
– Скажите откровенно, чего вы опасаетесь?
– Выступать на второй день после такой операции физически тяжело для любой женщины. Но ведь вы говорите, что ничего изменить нельзя.
– Нет, что вы, у меня и в мыслях нет делать что-то наперекор вам. – Импресарио снова потер ладони. – Просто программа очень насыщенная…
– И потому вы уговариваете меня дать свое согласие.
Наоэ пододвинул к себе историю болезни Дзюнко Ханадзё и принялся писать заключение.
– Если вы разрешите, доктор, завтра в одиннадцать мы на машине выедем в Тибу. После записи у нас репетиция новых песен с композитором и посещение магазинов пластинок, но мы постараемся покончить с этим поскорее, тогда Дзюнко останется только дать интервью репортерам, и мы в тот же вечер вернемся в клинику.
Наоэ, не глядя на импресарио, продолжал писать.
– Я отнимаю у вас время, болтаю о таких пустяках… Извините.
– Передо мной извиняться нечего. Импресарио шумно вздохнул и снова вытер лоб белоснежным платком.
– Расплачиваться за ваше легкомыслие буду не я, а Ханадзё Дзюнко.
– Да… Быть артисткой не просто. Наоэ кончил писать и поднял глаза.
– Мы отблагодарим вас, доктор, – заискивающе проговорил импресарио.
– Желательно спиртным.
Услышав столь конкретное пожелание, импресарио уставился на Наоэ с нескрываемым изумлением.
– И лучше не виски, – добавил тот. – Я больше люблю хорошее сакэ.
Импресарио озадаченно кивнул. В кабинет вошла Норико. Она была в том же, что и во время операции, халате, в тапочках на босу ногу, на голове – косынка.
– Госпожу Ханадзё можно везти в палату.
– Проснулась?
– Почти. Уже отвечает, как ее зовут.
– Давление?
– Сто десять. Пульс – семьдесят восемь.
– В норме. Отвези ее. Я зайду потом.
– Она жалуется на сильные боли.
– Введи ей нобулон, одну ампулу.
– Хорошо.
– Да, и еще вот что: завтра в одиннадцать утра Ханадзё-сан должна уехать.
– Завтра?
Норико перевела взгляд на импресарио.
– У нее срочная работа. Я осмотрю ее рано утром. Приготовь все заранее.
– Понятно. – Норико постояла еще секунду, затем повернулась и вышла из кабинета.
– Проснулась… – Импресарио с явным облегчением вздохнул. – Спасибо. Теперь мне будет гораздо спокойней.
– Рано успокаиваться.
Импресарио открыл было рот, но так и закрыл его, не произнеся ни звука.
– Операция прошла нормально. Вот все, что пока можно сказать.
Наоэ встал, полил на руки дезраствора, сполоснул их под краном и отправился в ординаторскую.
Норико вымыла инструменты, протерла и смазала их вазелиновым маслом, привела в порядок операционную. Был уже десятый час, когда она освободилась. Наоэ ждал ее. Они вместе пошли к Дзюнко.
Импресарио куда-то исчез, вместо него в палате сидела девушка лет семнадцати-восемнадцати – видимо, секретарь. Дзюнко лежала на спине и тихонько стонала от боли. Наоэ проверил пульс. Давление оказалось немного пониженным, но после операции в этом не было ничего удивительного.
От потери крови лицо ее заострилось и выглядело болезненным. В нем не было той здоровой свежести, что свойственна девушкам в двадцать один год.
– Ханадзё-сан! Ханадзё-сан! – окликнула ее Норико, но лишь на третий раз Дзюнко с трудом открыла глаза. – Ямагути-сан! Ямагути-сан! – На этот раз Норико назвала настоящее имя Дзюнко.
– Да-а… – Голос Дзюнко звучал хрипло, как у старухи.
– Все еще больно?
– Бо-о-льно… – протянула Дзюнко, жалобно глядя на Наоэ. – Очень больно, доктор.
– Сейчас укол подействует, и вы уснете крепко-крепко, – успокоила ее Норико.
– Завтра…
– Не надо ни о чем беспокоиться.
– Если я не смогу завтра поехать, что же будет?.. Что тогда будет?..
– Не волнуйтесь, – сказала Норико и повернулась к секретарю: – Погасите свет и проследите, чтобы она уснула.
Наоэ вышел из палаты.
– А куда завтра едет Ханадзё-сан? – спросила Норико, догоняя его.
– В Тибу. Там у нее запись концерта на телевидении.
– Она выдержит?
– Не уверен.
– Зачем же вы тогда разрешили?
– Они настаивали.
– Вдруг что-нибудь случится!
– Что я могу поделать? – пожал плечами Наоэ.
– А если…
Они вошли в лифт. В кабине, кроме них, никого на было. Лифт пополз вниз.
– А если ей станет плохо? – продолжала Норико. Кабина была маленькая, и голос Норико прозвучал чересчур громко.
– Она сейчас больше думает о карьере, чем о здоровье.
– Неужели она такая легкомысленная?
– Подобным людям бесполезно что-то доказывать.
– Но вы врач! Вы обязаны твердо сказать: нет. Лифт остановился на третьем этаже. Двери раскрылись.
– Зря вы не запретили эту затею, – не унималась Норико. – Она и всю прошлую ночь не спала, сама ведь говорила, что работы в Фукуоке было по горло. Приехала вечером – и сразу операция. А теперь, нате вам, снова в дорогу! Да это просто безумие! Даже для артистки такое легкомыслие непростительно. Вот отпустите ее, а она потом потеряет сознание прямо на сцене!
– Скорее всего, так оно и случится.
– Сэнсэй!.. – Норико бросила на Наоэ испепеляющий взгляд. – Это безответственно!
Наоэ остановился, задумчиво огляделся по сторонам и вдруг, круто повернувшись, скрылся в туалете.
На другой день в одиннадцать часов Дзюнко Ханадзё в сопровождении импресарио и секретаря вышла из клиники. Внизу ее уже ждала машина. Закрываясь от любопытных взглядов, Дзюнко подняла воротник пальто. Лицо ее было иссиня-бледным, как у покойника. Она цеплялась за импресарио и еле брела – казалось, каждый шаг причинял ей мучительную боль.
В клинике все было спокойно. Операций не предполагалось, и после обеда Норико и Наоэ отдыхали. В пять часов, когда рабочий день кончился, Наоэ отправился прямо домой.
Вчерашнее недомогание, операция Дзюнко, ночное дежурство и сегодняшний день в клинике – все это навалилось на него тяжелым грузом усталости, и, придя домой, он буквально рухнул на кровать, но почти тотчас раздался стук в дверь, и влетела Норико. В руках она держала завернутые в целлофан цветы.
– Сейчас будет уборка, так что поднимайтесь! – весело пропела она.
– Только уснул… – проворчал Наоэ.
– В чистоте спать приятней.
Норико сдернула с кровати покрывало. Наоэ нехотя поднялся и накинул кимоно.
– Вам доктор Кобаси сегодня ничего не говорил?
– Нет.
Наоэ, сцепив пальцы, смотрел в окно.
– Ад? – удивилась Норико и, открыв дверь на балкон, включила пылесос. – Он ужасно возмущался.
Наоэ молча ждал продолжения.
– Он сказал, что поражен вашим отношением к Дзюнко Ханадзё. Что это жестоко и бесчеловечно – разрешить женщине выйти на сцену на следующий день после такой операции. Просто зверство, сказал он.
Наоэ сунул в рот сигарету и вышел на кухню.
– А еще он сказал, что врач, который допускает такие вещи, не смеет называть себя врачом. – Продолжая болтать, Норико водила щеткой под столом. – И старшая сестра, и Акико – все тоже так считают. Мне было ужасно неприятно.
Наоэ посмотрел на цветы, которые принесла Норико. В ведерке с водой стояли камелии и ветки ардизии.
– В последнее время доктор Кобаси вообще очень вас осуждает.
– Пусть его.
– Да, но теперь не только он. Кавахара и тот удивлен. А что будет завтра, когда придет гинеколог Мурасэ!
Норико выключила пылесос и закрыла стеклянную дверь.
– Я тоже считаю, что вы поступили неправильно. Наоэ молчал.
– Наверное, еще не ужинали? – решила сменить тему Норико. – Я тут кое-что купила.
Она вынула из пакета уложенные в коробочку суси.
– Проголодались?
– Нет.
– Тогда я сначала займусь цветами.
Норико достала вазу и принялась обрезать над раковиной стебли.
– Между прочим, главный врач велел оформить операцию того старичка, Исикуры, как резекцию желудка. Это нечестно! У него же ничего не тронули – разрезали, посмотрели и зашили.
– Пожалуй.
– Вы так говорите, будто вас это не касается. А ведь именно вы делали операцию! Слава богу, сам Исикура хоть верит, что так и надо. Но его родные?! Платить-то придется им.
– Я перепишу заключение.
– Главный узнает – вот разозлится! – Норико усмехнулась.
– Мы сделали обычную пробную лапаротомию.
– Брать деньги за несостоявшуюся операцию – какая непорядочность! – Норико отступила на шаг, полюбовалась цветами. – Последнее время просто не знаешь, куда деваться от нравоучений. Надоело!.. – вздохнула она. Длинная ветка камелии в окружении зелени выглядела удивительно красиво. – Может, бросить все и заняться икебаной? – Норико кончила школу икебаны и имела диплом преподавателя. – Здесь слишком темно. Поставим-ка их сюда.
Она перенесла вазу на стол Наоэ, и от цветов в комнате сразу сделалось светлее.
– Да, нелегко живется популярным певицам… Норико оглянулась: Наоэ лежал на постели, заложив руки за голову.
– Вы о чем задумались?
Она присела на край кровати. Наоэ протянул руку и привлек ее к себе. Норико посопротивлялась для виду, но недолго. В вазе светились камелии.
…Минут через тридцать Норико проснулась и взглянула на часы: ровно восемь. Она уже почти закончила одеваться, когда раздался звонок. Наоэ снял трубку. Звонили из клиники.
– Только что с нами связался импресарио Ханадзё Дзюнко. Она потеряла сознание.
– Где это случилось?
– В гостинице Р.
– Что еще?
– Они уже выехали сюда. Он очень просил, чтобы вы были.
– Понятно.
Наоэ приподнялся на локте и взглянул в темнеющее окно.
– Что-нибудь стряслось? – встревоженно спросила Норико.
– Дзюнко Ханадзё стало плохо. Сейчас ее привезут в клинику.
Наоэ встал и начал одеваться.
– Как это произошло?
– Упала в обморок. Подробностей не сообщили. Норико осуждающе посмотрела на него. Он с равнодушным лицом застегивал брюки.
– А где это случилось?
– Кажется, в холле отеля Р. Она должна была давать там интервью. Видимо, тогда это и произошло.
Наоэ надел рубашку с отложным воротником и пиджак. Норико подняла на него глаза.
– А мне что делать? Вы еще вернетесь?
– Думаю, я недолго.
– Можно, я останусь здесь?
– М-м… ладно.
– Значит, я подожду вас?
Наоэ помедлил, в задумчивости глядя на стену, затем взял со стола зажигалку, сигареты и положил в карман.
– Возвращайтесь скорей!
– Хорошо. Наоэ нагнулся зашнуровать ботинки.
– Я закроюсь на ключ, так что, когда придете, звоните, – добавила Норико.
В опустевшей квартире ей все было привычно и знакомо. Норико знала здесь каждый уголок, каждую мелочь, как в собственном доме: где стоят кофейные чашки, где лежит сахар… И все же ей было не по себе. До сих пор она ни разу не оставалась в квартире Наоэ одна. Неожиданно Норико отчетливо осознала, что это жилище одинокого мужчины, и странное, тревожное чувство, закравшееся в душу, не покидало ее. Включить телевизор? От звенящей тишины было неуютно. Но, поискав глазами, она вдруг поняла, что в комнате нет телевизора, и грустно улыбнулась в пустоту: ведь его никогда и не было.
Наоэ не любил телевизор, он предпочитал книги, газеты, журналы. Норико, безусловно, и раньше видела, что в квартире нет телевизора, но просто не думала об этом. Счастье каждого свидания с Наоэ переполняло ее, и ей не было дела ни до чего другого.
Разве нужен ей был телевизор в минуты любви? И потом, когда они просто лежали рядом, Норико не хотелось слышать чужие голоса. К сожалению, такие мгновения длились недолго. Обычно Наоэ почти сразу же хватался за книгу или газету, а чаще всего за какой-нибудь медицинский журнал – словно от одного вида типографского шрифта испытывал наслаждение.
Норико вставала, одевалась, причесывалась, шла на кухню. Наоэ молча выпивал чашку чаю или кофе, не отрывая глаз от страницы. Норико снова шла на кухню, мыла грязную посуду, чистила раковину – так и текло время. Потом она листала прочитанные Наоэ газеты, довязывала кружева. Они почти не разговаривали друг с другом. Лишь изредка Норико прерывала молчание: «А не выпить ли нам чаю?» – на что Наоэ односложно отвечал «да» или «нет» – вот и весь разговор. Бывает, людям не нужны слова, чтобы понять друг друга, но между Норико и Наоэ подобной близости не существовало. Норико были неведомы не только мысли, но и дела Наоэ. Она не знала о нем ничего – и не желала знать. Не знать спокойнее. Правда, первое время ей хотелось знать о Наоэ все, и она пыталась расспрашивать. Он отвечал неохотно, а потом наступал момент, когда Наоэ умолкал на полуслове, и никакими силами невозможно было заставить его разговориться. Он не пускал в свою душу никого. Существовала граница, за которую вход посторонним был запрещен. Очень четкая граница. И Норико, поняв это, смирилась с его замкнутостью. Она даже уверовала в то, что такими и должны быть отношения между мужчиной и женщиной – короткая вспышка страсти, а потом безразличное молчание в тишине. Она привыкла и уже не мечтала о большем. Норико чувствовала себя спокойной, только когда была в комнате Наоэ, рядом с ним. И даже если они оба молчали, на душе у нее было хорошо.
Теперь же, сидя в опустевшей квартире, Норико испытывала странную тревогу. Будь Наоэ дома, он лежал бы сейчас с книгой на кровати… Молчал… Но был бы здесь, рядом. И Норико было бы хорошо.
Чтобы избавиться от этого странного тревожного чувства, Норико встала. Она еще не ужинала. Суси купила, надеясь поужинать вместе с Наоэ, но не успела – телефонный звонок раздался, как раз когда она шла на кухню.
Раковина и кухонный стол в этой квартире отличались внушительными размерами, а вот кастрюль было всего две. В холодильнике стояли бутылки с пивом и консервные банки, но ни овощей, ни свежей рыбы Норико не обнаружила – Наоэ, как правило, обедал в городе. Норико слегка проголодалась, но ужинать без Наоэ ей не хотелось. Ничего, он скоро вернется. Куда приятней будет отведать суси вдвоем. Для того она и купила порцию на двоих…
Но чем же сейчас заняться?
Она изнывала от скуки. Непривычную к безделью, ее томило праздное лежание на диване.
Она до блеска отмыла холодильник, собрала под раковиной пустые бутылки и принялась вытирать пыль. Недавно она все здесь пропылесосила, но на книжных переплетах и алюминиевых рамах стеллажей уже лежал тонкий слой пыли. Она налила в ведро горячей воды, намочила тряпку, протерла стол в комнате.
Полки были тесно заставлены книгами. Норико сняла только те, которые можно было вынуть без труда, и в образовавшихся промежутках вытерла пыль. Похоже, что старушка, убирающая здесь два раза в неделю, даже не прикасается к книгам. Раньше Норико ограничивалась тем, что проходилась по комнате пылесосом и отчищала на кухне раковину, а лазать по всем углам с тряпкой в руках ей доводилось впервые.
Внимательный взгляд Норико отметил, что в щелях между татами
type="note" l:href="#n_10">[10]
и в пазах створок стенного шкафа скопилась грязь. Она сменила воду, прополоскала тряпку и снова взялась за дело. На рабочем столе Наоэ громоздилась гора медицинских журналов и иностранных книг. Стараясь ничего не нарушить, Норико лишь слегка передвинула стопки, стерла пыль, а потом снова поставила все на место. На металлических ручках выдвижных ящиков тоже лежала пыль. В середине стола был один большой ящик, а слева и справа – в тумбах – по пять ящиков поменьше. В верхнем правом темнела замочная скважина – кажется, он был заперт. Норико провела тряпкой по ручке. Ее охватило непреодолимое желание узнать, что же там внутри.
Квартира, где живет одинокий мужчина, полна тайн. Узнай их – постигнешь хозяина. Норико почему-то сделалось жутко.
Еще раз намочив и выкрутив тряпку, она подошла к стенному шкафу. Чтобы тщательно вытереть все уголки, придется раздвинуть фусума.
type="note" l:href="#n_11">[11]
Норико взялась за дверцу и отодвинула одну половинку.
Она действовала без всякого тайного умысла. Просто такова уж была ее натура: начав дело, она обязательно доводила его до конца.
На верхних полках шкафа лежали постельные принадлежности, внизу, в ящиках из гофрированного картона, были сложены старые журналы.
Норико протерла пазы, прошлась тряпкой по дну шкафа. Затем задвинула левую дверцу и отодвинула правую.
В этой половине шкафа дно тоже было заставлено картонными коробками с журналами. Прямо перед ее носом стоял большой квадратный ящик высотой в полметра. Норико разглядела на нем этикетку сакэ. Он был до отказа набит журналами. Часть их просто лежала сверху толстой стопкой. Ящик стоял слишком близко к дверце и мешал Норико. Она попыталась задвинуть его вглубь. Ящик оказался неимоверно тяжелым. Когда Норико наконец удалось стронуть его с места, он стукнулся о соседнюю коробку, и верхняя стопка журналов рухнула.
«Надо сложить все, как было», – с ужасом подумала Норико. Кляня себя, она принялась поднимать рассыпавшиеся журналы. В основном они были по медицине. Неожиданно Норико заметила несколько объемистых пакетов с рентгеновскими снимками.
Она вытащила их из ящика и, складывая поровнее, мельком взглянула на надписи. Наверху в рамочке обычно ставились имя и фамилия больного, а также дата снимка, внизу – название больницы. Пакеты были из клиники «Ориентал» – это Норико определила с первого взгляда. В том, что рентгеновские снимки оказались у Наоэ дома, не было ничего удивительного: готовясь к научным конференциям, врачи нередко брали снимки и истории болезни домой, делали слайды и просматривали их потом, на досуге. Но постоянно снимки хранились в клинике – это было непреложным законом. Врачи были обязаны своевременно возвращать их на место.
Норико поднесла пакет к глазам: графы с фамилией и возрастом больного оказались незаполненными. Только в графе с датой красным карандашом были вписаны число и месяц: тридцатое октября, десятое октября – снимки совсем свежие. Знакомые округлые иероглифы, без сомнения, выведены рукой Наоэ.
Человек, чьи снимки лежали в пакете, явно был не простым пациентом – иначе Наоэ не оставил бы пустыми графы с фамилией и именем. Норико уже хотела положить пакет на место, но, не удержавшись, вынула снимки.
Их оказалось шесть, и на всех был снят позвоночник. В самых различных проекциях – спереди, сбоку… По отсутствию ребер и своеобразной форме позвонков Норико легко определила, что снят поясничный отдел.
Повернувшись к окну, Норико рассмотрела снимки на свет: в правом верхнем углу катаканой
type="note" l:href="#n_12">[12]
было написано имя больного. Норико дважды медленно перечитала его, и только тогда до нее вдруг дошло: она читает наоборот. Наоэ! Позвоночник Наоэ?!
Она еще раз повернулась к свету и снова взглянула на снимок. На черном фоне пленки четко белели кости. От ровных коробочек позвонков тянулись, словно протянутые руки, тоненькие отростки.
Норико не слышала, чтобы Наоэ когда-нибудь жаловался на боли в пояснице. И тем не менее ошибки быть не могло: на снимках стояла именно его фамилия.
Норико попробовала разложить снимки по порядку. Верхний пакет был датирован тридцатым октября, затем шло десятое октября, двадцать первое сентября – с промежутками всего в двадцать дней, – самым нижним в упавшей стопке лежал пакет от пятого июля. Ни на одном из пакетов не было ни имени, ни возраста, ни номера – похоже, Наоэ делал их лично для себя. Норико заглянула поглубже в ящик – сплошные пакеты. Без имени, без фамилии – только даты, но на самих снимках по-прежнему значилось: «Наоэ». Между некоторыми снимками был перерыв в пять дней, другие составляли непрерывную серию. Однако на тех, что были сделаны до июля, стоял штемпель клиники университета Т, где в то время работал Наоэ.
«Может, он пишет научную работу или ведет какое-нибудь оригинальное исследование новым методом? – терялась в догадках Норико. – И все же странно, что он изучает свой собственный позвоночник… Непонятный он человек…» – пробормотала она, и в этот момент зазвонил телефон. Словно нашкодивший ребенок, Норико испуганно задвинула пакеты на место. В неподвижной тишине комнаты трель прозвучала особенно звонко.
Норико заметалась в растерянности. Хоть и с ведома хозяина, но одна, в пустой холостяцкой квартире… снять трубку? А вдруг она этим поставит Наоэ в неловкое положение? А если звонят из клиники?.. Тогда она сама выдаст тайну их отношений… Сжавшись в комочек, Норико ждала, когда смолкнут звонки. Но телефон звонил и звонил как одержимый. Может, это Ханадзё Дзюнко хочет сообщить, что задерживается? Норико никак не могла решить, что же ей делать… Судя по настойчивости, мог звонить и сам Наоэ, но твердой уверенности в этом у Норико не было. А если это и в самом деле Наоэ? Как он рассердится…
«Подойду», – решилась Норико и осторожно сняла трубку.
– Алло! Алло! – раздался в комнате женский голос. По второму «алло» Норико поняла, что говорит очень молодая женщина. – Это Микико.
«Микико…» – беззвучно повторила Норико.
– Сэнсэй, это вы?
Норико подумала, что где-то слышала этот голос раньше.
– Алло. Что такое?.. Алло! Сэнсэй! Странно… Норико, затаив дыхание, медленно положила трубку на рычаг. В комнате снова повисла тишина. Присев рядом с телефоном, Норико попыталась вспомнить, кому принадлежит загадочный голос. Да, она уверена, что уже слышала его. Но где? Среди медсестер не было ни одной по имени Микико. Однако голос постороннего, не работающего в клинике человека не мог показаться бы ей знакомым…
Со смутным чувством неудовлетворенности Норико вернулась к шкафу. Рентгеновские снимки в беспорядке валялись на татами. Норико сложила их в пакеты и засунула в картонный ящик. Сверху уложила упавшие книги, поставила ящик на место и задвинула створки.
Когда Норико поднялась с колен, в дверь позвонили. Она посмотрела в глазок: в коридоре стоял Наоэ. Со вздохом облегчения она распахнула дверь.
– Как вы быстро!
– Я на машине.
– Ну, что там Ханадзё-сан?
– Небольшое кровотечение.
– Как она сейчас?
– Поставили капельницу. Впрочем, ничего серьезного. Наоэ вдруг заметил в руках Норико тряпку.
– А это что такое?
– Наводила порядок, вытирала пыль.
Снимая пальто, Наоэ недовольно посмотрел на Норико.
– Зачем? Совершенно ненужная затея!
– Но было столько пыли, – возразила Норико. Ей стало обидно – она ползала на коленях по всей квартире – а он!.. – На книжных полках и в шкафу вообще сто лет никто не убирал!
– В шкафу? – Наоэ метнул на Норико острый взгляд. – Ты что, открывала шкаф?
– А как же иначе? Надо же было вытереть дверцы… Наоэ бросился к шкафу и раздвинул фусума. Внутри все лежало точно так же, как всегда: на верхней полке – постельные принадлежности, на нижней – кипа журналов.
– Ты копалась здесь?
– Только протерла дно…
– Ничего не трогала?
В голосе Наоэ было столько злости, что Норико лишь робко покачала головой.
– Точно?
– Да.
Наоэ еще раз с сомнением оглядел содержимое шкафа и задвинул створки.
– Здесь лежат очень важные материалы. Они необходимы мне для работы. Их нельзя трогать, даже когда вытираешь пыль.
– А я ничего и не трогала.
Это, конечно, было не совсем правда – она уронила стопку книг, разглядывала рентгеновские снимки, но потом ведь аккуратно положила все на место. Однако Наоэ был рассержен не на шутку. Норико впервые видела его таким. У нее мелькнула тревожная догадка: она нарушила какое-то табу, увидела что-то, не предназначавшееся для чужих глаз. Ей стало страшно.
– Впредь не смей заниматься этим без меня!
– Хорошо, – кротко кивнула она.
– Дай мне кимоно.
Голос Наоэ наконец зазвучал по-обычному ровно. Он расстегнул пиджак. Норико сняла висевшее на плечиках авасэ
type="note" l:href="#n_13">[13]
и подала его Наоэ – как подала бы мужу кимоно любая японка.
– Поужинаем?
– Угу, – буркнул Наоэ, но тут же, вероятно что-то припомнив, передумал. – Хотя нет, извини, сегодня тебе придется поехать к себе.
– Прямо сейчас?
– Да.
– А ужин? – Обойдусь.
– К вам кто-нибудь должен прийти?
– Н-нет…
– Вы еще на меня сердитесь?
– Просто хочу побыть один.
После столь исчерпывающего ответа Норико нечего было сказать. Она никак не ожидала подобного поворота. Может, что-то случилось в клинике? Или он действительно рассердился на нее за эту уборку? Гадать можно было сколько угодно, но истинную причину все равно не узнать – он всегда поступает, как ему вздумается.
Норико внезапно разозлилась.
– Хорошо, я ухожу. Суси я положила вон там. – Но она все-таки не решилась выказать свою злость открыто. – До свидания.
Она надеялась, что Наоэ хотя бы словечко скажет ей на прощание, но он молча сидел на диване.
– Пока вас не было, кто-то звонил.
– Кто?
– Женский голос. Какая-то Микико. Наоэ не реагировал.
– Я сказала, что вы вышли, и повесила трубку.
Последнее Норико, конечно, присочинила. Подействовали ее слова на Наоэ или нет, было непонятно: он по-прежнему сидел, обхватив себя руками за плечи и глядя в пространство.
– Возможно, она позвонит еще раз.
С силой хлопнув дверью, Норико вышла в коридор.
На другой день с самого утра шел дождь. Норико, переживая вчерашнюю размолвку с Наоэ, спала плохо. Когда она с опухшим лицом пришла в клинику, в комнате медсестер оживленно обсуждали случившееся с Дзюнко Ханадзё.
– Что было – ужас!
Дежурившая ночью Юрико Миякава оказалась в центре внимания и от этого слегка важничала.
– Репортеров налетело! Они рвутся – а их не пускают.
– Как же они пронюхали?
– Она ведь потеряла сознание прямо на пресс-конференции. Кто-то проговорился, что ее везут сюда, и репортеры тут как тут. Просто ужас! Вот вам и «Сезон бабочек»!
Одна из популярных песенок репертуара Дзюнко называлась «Сезон бабочек». Весной телекомпания решила поставить одноименную пьесу, и вчера вечером Дзюнко должна была на пресс-конференции обменяться рукопожатием с артистом, исполнявшим главную роль, а потом ответить на вопросы женского еженедельника.
– Прямо посреди пресс-конференции?!
– Импресарио, Ооба-сан, рассказывал, что вначале Дзюнко прямо вся побелела, но еще держалась, а потом улыбнулась этому артисту, вот так! – Юрико ослепительно улыбается. – И тут как вскрикнет – и упала!
Юрико не просто рассказывает – она играет. Получается весьма правдоподобно.
– Вокруг – фоторепортеров!.. Актер-то уже приготовился ей руку пожать. А тут прямо остолбенел. И тоже закричал.
– Значит, их так и не сфотографировали?
– Как это не сфотографировали?! В такие моменты – только успевай снимать – все будет мало… Ханадзё Дзюнко в свете юпитеров!.. Знаменитая певица улыбается… Ханадзё Дзюнко везут в клинику!
– Значит, она крепилась, крепилась, а потом все же упала, да?
– Прямо на пол? – жадно спрашивает другая медсестра.
Женщины обожают всякие скандальные истории, особенно когда они не касаются их самих.
– Да, на пол. Но ее сразу подняли и уложили на диван.
– Это случилось в холле?
– Нет. Специально для пресс-конференции в гостинице отвели какую-то большую комнату, там все и произошло.
– А как она была одета?
– О-о! Это что-то потрясающее! Представляете, на шелковом чехле – ярко-желтое шифоновое платье, а на нем бабочка, красная с синим. Вот здесь. – Юрико обеими руками рисует круг у себя на подоле. – Огромная такая бабочка с раскрытыми крыльями. В общем, фантастика. Никогда не видела ничего подобного.
– Как раз к песне.
– Вот именно. И представляете, она в таком платье падает без сознания.
Медсестры мысленно рисуют себе эту картину.
– Наверное, очень красиво?
– Что?
– Да бабочка эта.
– Бабочка-то восторг. Только когда она вся пропиталась кровью…
Медсестры переглядываются и хихикают.
– Но ведь никто не знает, в чем дело…
Девушек распирает гордость: они одни причастны к тайне «звезды».
– Ее так и привезли сюда в этом платье?
– Ну конечно. Если бы ее начали там переодевать, вышло бы только хуже.
– А какое у нее было лицо?
– Бледная как смерть. Но красивая – закачаешься! Юрико прижимает обе руки к груди и, вспоминая, закатывает глаза.
– А потом?
– Позвонили доктору Наоэ, и он приказал сразу везти ее в операционную.
– Прямо в платье?
– Доктор Наоэ, когда вошел в операционную, просто рот раскрыл.
– Ну а дальше, дальше что? – торопит Акико.
– А дальше… Ужас! Когда он услышал, что давление у нее восемьдесят, ввел ей кровоостанавливающее и сделал повторную операцию. Поставили капельницу. Сегодня утром ей уже немного лучше. Импресарио от нее всю ночь не отходил.
– Думаешь, между ними что-то есть? – спрашивает Акико.
– Как тебе сказать… Не слишком ли она к нему привыкла? Вчера принес в больницу все, вплоть до белья, а она и бровью не повела.
– За ручку ее держит…
– Но ребенок, кажется, не от него.
– Да-а?!
– Сегодня к Дзюнко приходил Кэндзи Танимото. Притащил целую кучу фруктов и огромный букет.
– Точно, точно. У нее с этим певцом роман. Об этом даже в газетах писали.
– Ой, не поймешь этих артистов. И девушки глубоко вздохнули.
Наоэ смог осмотреть Дзюнко только в два часа – он снова явился в клинику после десяти, и обойти палаты до обеда у него не было времени. Норико, со вчерашнего вечера затаившая обиду, не слишком стремилась идти с ним на обход, но на Дзюнко ей взглянуть хотелось. Любопытство взяло верх, и Норико решила пойти.
– Захвати тонометр! – как ни в чем не бывало сказал Наоэ. Словно и не было вчерашнего тягостного расставания. Торопливо шагая за ним, Норико вспомнила случайно найденные рентгеновские снимки. Глядя на спину Наоэ, она вдруг отчетливо представила себе обнаженные снимками кости. Белые кости на черном фоне негатива.
«Почему же он все-таки изучает только свой позвоночник?» – недоумевала Норико. Вчера она долго думала об этом, но так и не нашла объяснения. Ей очень хотелось прямо спросить Наоэ, но она понимала, что этого делать не стоит. Ведь уже одно то, что она вздумала вытереть пыль в шкафу, привело его в бешенство. А признайся она, что видела снимки, – и конец всему.
Вполне вероятно. Желание узнать правду было не столь велико, чтобы она согласилась пожертвовать всем, что имела.
«Через день все забудется», – уговаривала себя Норико.
На двери палаты Ханадзё висела бумажка, на ней крупными буквами было написано: «Посещения больного запрещены». Они постучались и вошли. В палате царил зеленоватый полумрак. Дзюнко лежала с закрытыми глазами, тщательно подкрашенное правильное личико утопало в подушках.
– Спит?
– Час назад ненадолго проснулась, и вот опять… Импресарио, сидевший у постели, приподнялся и протянул руку к изголовью.
– Не надо. Если спит, не будите.
Наоэ просунул руку под одеяло, нащупал хрупкое запястье Дзюнко и стал считать пульс.
– Больше никаких изменений?
– Нет. Все спит и спит.
– Это сказывается усталость последних дней. Импресарио виновато спрятал глаза.
– Пусть еще отдохнет.
– Хорошо.
Наученный горьким опытом, импресарио и не думал прекословить.
– Она не ела?
– Со вчерашнего дня ни крошки.
– Когда проснется, заставьте ее поесть, хоть немного.
– Непременно.
Наоэ уже собрался уходить, но импресарио задержал его:
– Глупо, конечно, спрашивать сразу после такого, но… Сколько ей придется здесь пробыть?
– Хорошо бы еще дней пять.
– Пять?!
– Опять куда-нибудь собираетесь ее утащить?
– Нет-нет, что вы. Она же потеряла сознание при всем народе. Теперь никто не скажет ни слова, даже если мы расторгнем контракт.
– Вот как?
– Знаете, мне здорово досталось от президента телекомпании.
– За что?
– Я ведь и от него скрыл операцию Дзюнко, а теперь все выплыло наружу. Он ужасно ругался, мол, почему не сказали ему правду.
– М-да…
– Ситуация… – Импресарио почесал в затылке и добавил: – Мы посоветовались с ним и решили не спешить. Пусть Дзюнко отдохнет, поправится как следует.
– Хорошо бы ей полежать с недельку.
– Это-то просто, да вот репортеры одолевают.
– Что же вы предлагаете?
– Думаю, сегодня нагрянут корреспонденты из женского еженедельника, а может, и еще откуда-нибудь… Надо бы скрыть от них правду.
– Скажем, что у нее аппендицит.
– А это достаточно правдоподобно? Они не догадаются?
– Можно сказать, что у нее и вчера были боли, она сняла их уколами и вышла на сцену, но воспаленный аппендикс неожиданно лопнул.
– Сколько лежат в больницах в таких случаях?
– С неделю. Импресарио задумался.
– Постойте-ка, – спохватился Наоэ. – Ей не удаляли аппендикс?
– Нет. Шрама нет.
– Гм… Операция без шва – такого не бывает. Хотя… А, ладно, чтобы обмануть газетчиков, сойдет.
– Уж пожалуйста, доктор, очень вас прошу. Импресарио потер руки и поклонился.
В ту ночь дежурил Кобаси. Из медсестер оставалась по обыкновению Акико Такаги. Ей помогала стажер, молоденькая Томоко Каваай. Кобаси посидел у телевизора, потом заглянул к сестрам – поболтать. Но медсестры могли себе позволить поболтать только после девяти, когда в палатах выключали свет. Если у врача свободное время, это не значит, что и сестрам нечего делать. В тот вечер дел тоже хватало. Один за другим в амбулаторию пришли трое больных. Они должны были явиться днем, но из-за работы не смогли и пришли около восьми. Затем какая-то женщина привела в клинику своего пятилетнего сынишку. У него сильно болела голова. Мальчику поставили градусник – тридцать восемь. Миндалины были красные и распухшие. Кобаси смазал ему горло лекарством, сделал укол, дал жаропонижающего и ложку сиропа с антибиотиками. А потом «скорая помощь» доставила человека, который упал без сознания прямо на улице.
Лицо его было бледным и безжизненным. С первого взгляда было ясно, что обморок вызван не просто усталостью, а какой-то болезнью. Мужчине было, видимо, под шестьдесят. Волосы его почти целиком поседели, зубов не хватало. Поверх костюма на нем было пальто, но и пальто, и костюм имели весьма потрепанный вид, а у пальто к тому же была оторвана подшивка.
– Откуда он?
– А кто его знает. В карманах мы нашли у него какую-то бумажку. Если верить ей, его зовут Кокити Уэно, живет неподалеку от Намикибаси, – сказал санитар. – Сейчас пытаются связаться с его семьей, так что, может, скоро придет кто-нибудь.
Кобаси измерил мужчине давление, послушал легкие. Давление было почти в норме, скорее даже пониженное. В легких хрипы отсутствовали, но в сердце прослушивались какие-то шумы. Кобаси работал хирургом и не слишком полагался на свои познания в терапии. Может, микроинфаркт? Впрочем, больше похоже на крайнюю степень переутомления. Днем можно было бы разобраться, но сейчас всесторонне проверить больного не удастся…
– На всякий случай введи ему глюкозу, чтобы стимулировать сердечную деятельность.
Кобаси записал свое назначение в историю болезни.
– Будете класть?
– Конечно. Не могу же я отпустить его домой в таком состоянии.
– В какую палату?
Акико взглянула на лежавшего с закрытыми глазами старика. Вид у него был отнюдь не респектабельный.
– В общих места есть?
– Нет, все занято.
– Палата третьего класса?
– Одна пока свободна, но больной ожидается со дня на день.
– А, ладно. На время туда.
– Разница будет тысяча иен в день.
– Знаю. Не надо повторять мне прописных истин. Занимайся лучше своим делом, вези его скорее в палату.
Акико нахмурилась.
Кобаси вернулся в ординаторскую и в одиночестве уселся пить чай. Когда он взглянул на часы, было уже половина девятого.
«В этой клинике только и слышишь: деньги, деньги…» – возмущенно подумал он. Всякий раз, когда поступает новый больной, приходится определять, сколько он сможет платить, и только после этого направлять его в соответствующую палату… Если постоянно помнить о деньгах, как можно спокойно лечить больного?.. В университетской клинике Кобаси не приходилось думать о подобных вещах. Все определялось состоянием пациента и наличием свободных коек. В частной клинике все оказалось иначе. Похоже, всех здесь волнует не столько здоровье человека, сколько то, есть ли у него деньги или страховка.
«Вечно нянчатся с люксом и первым классом. А на остальных им просто плевать…»
Кобаси крайне возмущало, что в «Ориентал» отношение к больным определялось их обеспеченностью.
«Тяжелых больных – в отдельные палаты, легких – в общие: вот единственно справедливый принцип», – думал он. Однако на деле все обстояло не так. В люксы и палаты первого класса частенько ложились люди с простейшими заболеваниями, а то и вовсе – отдохнуть.
«Интересно, зачем их вообще осматривать?» – негодовал Кобаси.
Отец его работал на сталепрокатном заводе в Камэйдо, семья жила скромно, сына с детства приучили к бережливости, и поэтому люди, выбрасывавшие по пятнадцать тысяч иен в день за право наслаждаться одиночеством и покоем, казались Кобаси просто ненормальными.
– Какая дикость! – проворчал он вслух и допил холодный чай.
Он хотел уже включить телевизор, когда зазвонил телефон. Аппарат стоял в противоположном конце комнаты.
– Алло! – послышался в трубке энергичный мужской голос. – Это клиника «Ориентал»?
– Да.
– Я могу поговорить с дежурным врачом?
– Слушаю вас.
– А-а, это вы, сэнсэй. Извините, что так поздно. Тон был весьма фамильярен, однако голос не вызывал у Кобаси никаких воспоминаний.
– У вас, кажется, лечится Дзюнко Ханадзё? Кобаси было известно, что два дня назад Дзюнко сделали операцию, а теперь она снова поступила в клинику с осложнением.
– Как она себя чувствует?
– Простите, кем вы ей доводитесь?
– Меня зовут Мураи. Я очень близко знаком с Ханадзё. Вот и беспокоюсь, как она…
– В общем, удовлетворительно.
– Когда ее выпишут?
– Не раньше, чем дня через два-три.
– Два-три… – задумчиво повторил мужчина.
– Она слишком рано вышла. Недолечилась – и вот результат. Слава богу, что еще все обошлось так. Незначительное кровотечение.
– Да? Вы говорите, кровотечение?
– Я не веду эту больную и подробностей не знаю. Но, как я слышал, приняты все меры.
– А что, это серьезно?
– С такими вещами не шутят. Как-никак три месяца.
– Да-а?.. – непонимающе протянул Мураи.
– Это вовсе не пустяк. Аборт, между прочим, не что иное, как насильственное вмешательство в естественный процесс в живом организме.
– Что?! У нее… был…
– Подобная операция – надругательство над природой, грубое нарушение ее законов.
– Вон оно что… Значит, еще дня два?
– Она женщина богатая, так что я затрудняюсь ответить на ваш вопрос, – неприязненно процедил Кобаси.
– Простите, как ваша фамилия?
– Кобаси.
– Вы терапевт?
– Хирург.
– Большое вам спасибо.
В трубке раздались короткие гудки. Кобаси было неприятно, что его потревожили из-за Дзюнко Ханадзё.
Любимица прессы и телевидения… Приезжает в клинику чуть ли не ночью, и ей немедленно делают операцию, а наутро, не считаясь в мнением врачей, она исчезает, потому что, видите ли, у нее «программа»… И вот, пожалуйста, ее снова привозят сюда, теперь уже с осложнением – и снова поздно ночью. Платит по пятнадцати тысяч иен в день, вокруг нее ходят на цыпочках импресарио и секретарша, а она знай лежит себе преспокойно: спросишь, как себя чувствует, – рта не раскроет, за нее ответят «сиделки».
«Ну ладно, Ханадзё, что с нее взять, – артистка, так сказать, не от мира сего. Но то, что вся клиника пляшет под дудку какой-то девчонки, певички, – в этом, конечно, вина Наоэ. Пусть сейчас он работает на частного предпринимателя, но ведь когда-то блистал в университетской клинике, считался светилом в науке. И идти на поводу у импресарио Дзюнко Ханадзё… Значит, и он подвластен силе денег…»
Кобаси с грустью вздохнул.
По телевизору показывали музыкальное шоу. Одна за другой к микрофону выходили «звезды» эстрады и исполняли самые популярные песни истекшей недели. Ведущий, чья физиономия показалась Кобаси знакомой, игриво пригласил на сцену щупленькую певицу. Она, как и Дзюнко, обладала несколько хрипловатым голосом. Кобаси часто видел ее на экране. Перебросившись с девицей несколькими пустыми фразами, ведущий вдруг сказал:
– Между прочим, на днях Дзюнко Ханадзё потеряла сознание прямо на сцене. Надеюсь, с вами этого не случится?
– Со мной все в порядке, – усмехнулась певица.
– Берегите себя. А то, знаете, стоит упасть одной звезде, а за ней – и другие. Как бы не началась эпидемия. Впрочем, что это я? Аппендицит не заразен.
– Ах, что за страсти! – Девица рассмеялась, потом жеманно поднесла к губам микрофон.
– Аппендицит?.. – растерянно пробормотал Кобаси. Он ведь не ослышался: ведущий только что совершенно ясно сказал: «аппендицит»… А она ответила: «Ах, что за страсти!» – и оба рассмеялись.
«Вот как… Значит, для публики у Дзюнко аппендицит…»
Кобаси охватило мучительное предчувствие. Он явно сказал по телефону то, чего никоим образом не следовало говорить. Кобаси выключил телевизор и спустился к медсестрам. Каваай в одиночестве чертила что-то красным карандашом на температурном листе.
– А где Такаги?
– Пошла взглянуть на старичка, которого привезла «скорая помощь».
Кобаси сел на диван и отрешенно уставился на стену. Полочка с лекарствами, шкафчик с инструментами… гирлянда колб для капельниц…
– Его родственники не приезжали?
– Только что приехала жена.
– Детей у него нет?
– Кажется, нет.
– А как у него со страховкой?
– Недавно звонили из полиции. Кажется, он получает пособие для нуждающихся. Правда, это пока не точно.
– Помощь живущим в крайней бедности… Кобаси пришел в уныние: «Опять главный врач скорчит кислую мину!»
Он нервно поднялся и заходил по комнате. Наконец вернулась Акико. Увидев Кобаси, она доложила:
– У больного начался озноб, температура тридцать девять.
Кобаси предполагал, что обморок мог быть вызван гипотонией. Но похоже, все обстояло отнюдь не так просто.
– У него что-нибудь болит?
– Нет. Но дыхание слегка учащенное.
– Очень странно…
Кобаси ничего не мог понять. Что это за болезнь?..
– В любом случае надо ввести жаропонижающее. Метилон, одну ампулу.
Кобаси тяжело вздохнул и поднял глаза на Акико. Она держала в руках больничное судно.
– Это его?
– Нет. Дзюнко Ханадзё.
– Ну и ну… За ней даже выносят?
Кобаси был шокирован. Акико приподняла судно, и желтоватая жидкость заколыхалась.
– Она побежала на сцену сразу же после операции! Чего ради теперь так трястись над ней?!
– Ей следует очень беречься. У нее уже было осложнение.
– Ей давно пора ходить!
– Она все время спит.
– А ты выносишь за ней судно. Тоже мне принцесса!
– Вы не правы!
Акико сердито протянула судно слушавшей разговор Томоко.
– Иди вылей.
Послушно кивнув, Томоко вышла из комнаты. Когда дверь за Томоко закрылась, Кобаси спросил:
– Послушай, разве это секрет – насчет Ханадзё?
– Конечно. Доктор Наоэ велел говорить всем посторонним, что у нее аппендицит.
– Значит, все-таки аппендицит… – с досадой повторил Кобаси.
– А что такое? – насторожилась Акико.
– Мне тут звонил какой-то человек…
– Знаю. Он просил дежурного врача, и я дала ему ваш номер.
– Он сказал, что его фамилия Мураи и он хорошо знает Дзюнко Ханадзё…
– Что ему было нужно? – Акико села на стул напротив Кобаси.
– Я сказал ему правду…
– Неужели?! – ахнула Акико.
– Да. Он ведь отрекомендовался близким другом Ханадзё…
– Вряд ли. Скорее всего, какой-нибудь репортер.
– Мне-то откуда было знать!..
– Может, спросим у самой Ханадзё-сан?
– Пожалуй. Хотя нет, постой, – Кобаси заколебался.
– А вы не спросили, откуда он, кем работает?
– Нет. Вопросы задавал он.
– Если это репортер… Ох, что будет!..
– А что, правду знает только импресарио?
– Он, секретарь Ханадзё и президент телекомпании. А больше никто. Посетителей в палату не пускают. С ними разговаривает сам импресарио.
– Вон оно как…
Кобаси до боли стиснул пальцы. Какую же он сделал глупость!
– Так я спрошу Ханадзё-сан?
– Не надо. Теперь это уже не поможет.
– А вдруг они и в самом деле знакомы? У вас же сразу камень с души свалится!
– Это к делу не относится. – Неожиданно Кобаси вспылил: – Между прочим, врач не обязан выяснять личность и репутацию каждого, кто справляется о здоровье больного!
– Но Ханадзё-сан – не простая смертная.
– Что значит «не простая»? Как будто это имеет какое-то значение. – У Кобаси мелко задрожали губы. – Подумаешь, «звезда»! Она такой же человек, как и этот старик, которого привезли сегодня. В этой клинике слишком любят знаменитостей!
– Но ее положение…
– Для медиков это не имеет значения.
– А разве доктор Наоэ не предупреждал вас?
– Что-то не припоминаю.
– Странно. Сегодня приходил корреспондент женского еженедельника, и доктор Наоэ сказал ему, что у Ханадзё аппендицит, а потом старшая сестра собирала нас, предупреждала, чтобы мы, не дай бог, не проболтались.
– Мне об этом ничего не известно.
В комнате зазвонил телефон, и Акико сняла трубку. Кобаси не отрываясь глядел в окно. Он и в самом деле ничего не знал об официальной версии болезни Ханадзё, но сейчас это было слабым утешением.
– Минуточку, – Акико прикрыла трубку ладонью. – Явились! Из «Сюкан лейди».
– Что им надо? – Кобаси недовольно насупился.
– Да все то же. Опять насчет Ханадзё-сан!
– Скажи им, что меня нет.
Акико кивнула и прижала трубку к уху.
– Доктор Кобаси уже ушел домой… Да, совершенно неожиданно… Что? Нет, этого я не знаю.
Обменявшись с собеседниками еще несколькими малозначащими словами, она положила трубку.
– Назойливый тип.
– Что он сказал?
– Сказал: «Доктор Кобаси должен быть здесь. Свяжите нас с ним. Это очень важно».
– Должен быть здесь? – удивился Кобаси. Акико задумалась.
– А этот Мураи, он, случайно, не из «Сюкан лейди»?
– Не может быть…
– Они настаивали, что всего час назад вы были здесь. Откуда бы им это могло быть известно?
– Да-а…
– К тому же они просили именно хирурга Кобаси. Кобаси вспомнил, что в разговоре с Мураи сам назвал свою фамилию.
– Конечно же, это был репортер! Потому он и знает Ханадзё.
Кобаси, с досадой прищелкнув языком, поднялся.
– Ну и подонок же он в таком случае!
– По-моему, надо рассказать обо всем доктору Наоэ. Акико потянулась к висевшему над столом списку телефонов.
– Подожди. – Кобаси злобно посмотрел на Акико. – Не нужно звонить.
– Почему?
– Сказал «не нужно», значит, не нужно!
– Но он же может попасть в неловкое положение. Завтра этот репортер чуть свет примчится сюда.
– Ну и пусть.
Кобаси беспокойно заерзал на стуле.
– Если двое врачей из одной и той же клиники утверждают разные вещи, не покажется ли это странным?
– Безусловно. Но ничего не поделаешь.
– Что за дурацкое упрямство!
В спорах Акико быстро теряла самообладание и в запальчивости разговаривала с Кобаси так, как могла позволить себе только любовница – без всяких церемоний.
– Ах, упрямство?!
– Ты понимаешь, что ты натворил? Из-за тебя может пострадать репутация Наоэ!
– Какая чушь! Это на мою репутацию всем наплевать. Это мне никто и не подумал сказать, что у Ханадзё Дзюнко «аппендицит». Я – врач, а со мной считаются меньше, чем с какой-нибудь медсестрой.
Честность и прямодушие уживались в Кобаси с безудержной вспыльчивостью. Акико нравилась его мальчишеская запальчивость, но порой ей становилось страшно за него.
– Вряд ли доктор Наоэ не сказал тебе нарочно. Просто забыл, – предположила она.
– Голова у него работает превосходно. Не думаю, чтобы он мог «просто» забыть.
– Давай я сама расскажу ему, будто между прочим. Вернулась Томоко, и Акико шепотом закончила:
– Тогда тебе не придется ничего объяснять.
– Не лезь, куда тебя не просят!
– Но…
– Я сказал лишь то, что знал. И не считаю нужным оправдываться, – отчеканил Кобаси и решительно направился к двери.
Как и следовало ожидать, на другой день позвонили из редакции «Сюкан лейди» и поинтересовались, что именно случилось с Дзюнко Ханадзё. В регистратуре ответили, что доктор Наоэ еще вчера все подробно объяснил и добавить к этому нечего.
Тем не менее в обеденный перерыв в клинику неожиданно явились репортеры.
– Мы пытались их выпроводить, но они заладили: «Ничего, мы подождем». И до сих пор не думают уходить, – пожаловалась Наоэ дежурный регистратор, которой было приказано отваживать непрошеных гостей.
– Вот нахалы!
Наоэ, игравший после обеда с рентгенотехником Савадой в го,
type="note" l:href="#n_14">[14]
закончив партию, нехотя поднялся.
Репортеры ждали, сидя в приемной. Их было двое: один – высокий и тощий, второй – полная противоположность – маленький и толстый.
– Извините, что оторвали вас от дел…
Тощий протянул Наоэ визитную карточку. Его звали Танабэ. Толстый оказался фоторепортером.
– Я уже ответил на все ваши вопросы.
– Да. Но мы хотели… – начал тощий, и в это мгновение сверкнула вспышка. Фоторепортер подскочил к Наоэ сбоку.
– Вы полагаете, моя физиономия вам пригодится?
– Это на всякий случай. Ведь вы лечащий врач Ханадзё.
За фотографа на правах старшего разговор вел тощий.
Наоэ недовольно поморщился.
– Скажите, доктор, у нее действительно аппендицит?
– Сколько раз мне надо вам это повторять?
– А мы слышали совсем другое: Ханадзё сделали аборт.
Репортер впился взглядом в Наоэ, но у того лицо оставалось невозмутимым.
– И в обморок она упала потому, что недолечилась. Слишком рано вышла из больницы… Что вы на это скажете?
Наоэ пристально рассматривал репортеров. Потом еще раз взглянул на визитную карточку.
– Кто вам это сказал?
– Так, один человек…
– Повторяю, у Ханадзё аппендицит.
– Поверьте, – не унимался тощий, – мы ничего не придумали. Сведения из самого достоверного источника.
Репортеры настороженно следили за Наоэ. Он безразлично пожал плечами.
– Ну и что из этого следует?
– Мы желаем услышать от вас правду. Не надо водить нас за нос. – Репортер держался уверенно и нагло. – Ведь так все и было?
– Нет.
Наоэ задумчиво созерцал стеклянную дверь.
– У нас есть неопровержимые доказательства.
– Это вам так кажется.
– Хорошо. Мы все скажем – только не упадите от удивления. Человек, который рассказал нам об этом, работает в вашей клинике.
Репортер опасливо огляделся. В приемной не было ни души. Дежурная в регистратуре вязала кружева.
– Как вы полагаете, кто?
– Понятия не имею.
– Что ж, можем помочь догадаться. Вот вам намек – это врач.
По лицу Наоэ скользнула тень, но лишь на мгновение. В следующую секунду оно снова было бесстрастным.
– Хирург, как и вы. Улавливаете? Доктор Кобаси! – Репортер победно ухмыльнулся. – Вчера вечером мы позвонили сюда справиться о здоровье Ханадзё. К телефону подошел доктор Кобаси и совершенно неожиданно выложил все начистоту. Наоэ молча кивнул.
– Что вы теперь скажете? По-прежнему утверждаете, что у нее «аппендицит»?
Снова сверкнула вспышка. Наоэ покосился на камеру, затем смерил репортера презрительным взглядом.
– И это все?
– Да. Вам мало? – деланно изумился тощий. – Будете нас обманывать, мы об этом так и напишем.
– Вы собрались писать про эту историю?
– А как же? Дзюнко Ханадзё, любимица публики, теряет сознание у всех на глазах. Дзюнко Ханадзё беременна. С таким-то невинным лицом! Кто бы поверил! – Репортер захлебывался от возбуждения. – Непременно напишем! Это будет такая сенсация, что все ахнут. Лучший репортаж из всех, что мы о ней публиковали!
Наоэ разглядывал аквариум за спиной репортеров. В воде вяло двигались пестревшие зелеными и желтыми полосками тропические рыбки.
– Короче, у нее не аппендицит?
– Аппендицит.
– Сэнсэй, не упрямьтесь. Мы ведь все равно напишем.
– Можете писать, что вам вздумается.
– Значит, «да»?
– С чего вы взяли?
– Почему же вы тогда говорите «можете писать»?
– Потому, что вы сказали, что все равно напишете. Репортеры устало вздохнули.
– Я лечащий врач Дзюнко. И говорю вам, что у нее аппендицит. Если вы мне не верите, поступайте как знаете.
Наоэ повернулся и зашагал к лифту. Репортеры проводили взглядом его длинную худую фигуру.
– Твердый орешек, – растерянно пробормотал тощий, когда Наоэ скрылся в лифте.
Ютаро Гёда беседовал в канцелярии с Цуруё Сэкигути. Рицуко в клинике сегодня не было, и в канцелярии две конторщицы самостоятельно заполняли счета на выплату страховки.
– Диагноз пока не ясен?
Ютаро заглянул в историю болезни.
– Сегодня больного смотрел сам доктор Наоэ. Он склоняется к мысли, что это связано с кровью.
– Заболевание крови?..
– Он велел сделать серию анализов, так что в течение пяти дней все окончательно прояснится.
– М-да… – мрачно проворчал Главный, листая историю болезни.
Речь шла о старике, которого вчера доставила «скорая помощь». Часа через два после этого в клинику прибежала пожилая женщина и подтвердила, что больного действительно зовут Кокити Уэно. Раньше он был старьевщиком, но несколько лет назад у него неожиданно отказали ноги. Бывали дни, когда он не мог даже подняться с постели. А потом и жена его, заболев ревматизмом, была вынуждена уволиться из закусочной, где работала судомойкой, и теперь супруги существовали только на пособие.
Главный врач терпеть не мог бедняков, и особенно тех, кто получал «пособие для нуждающихся».
– Подумать только, на вид совсем старик. А ведь ему всего пятьдесят два!
– Да, ни за что не поверишь, – покачала головой старшая сестра. – Выглядит на шестьдесят с гаком.
Пятьдесят два – почти столько было и Ютаро Гёде. Но жалость для бизнесмена – непозволительная роскошь.
– Живет на пособие, а положили его в палату третьего класса. Она же дороже общей. Разве он сможет заплатить разницу?
– Пожалуй, нет, – вздохнула Сэкигути.
– «Пожалуй»… – передразнил ее Гёда. – Зевать не надо! Следила бы получше за порядком.
– Это доктор Кобаси распорядился. Он вчера дежурил. Медсестры и так и эдак урезонивали его, а он ни в какую.
– Им нужно управлять! А уж это – ваше, медсестер, дело. Кобаси недавно с университетской скамьи, пылу в нем еще много. Все рвется в бой. Только и знает: «справедливость, справедливость». Жизни еще не нюхал.
– Какой-никакой, а все-таки врач. Как посмеет молоденькая медсестра заявить врачу: «Не кладите больного»?!
– Никто ее и не заставляет так говорить. Можно было сказать: «Больным, живущим на пособие, лучше лежать в общей палате. Не стоит помещать его туда, где ему надо будет доплачивать разницу». А тут еще из-за этого отказывать человеку, который вот-вот должен поступить в клинику!
– Но в общей палате не было мест. Не могли же мы выставить его за дверь.
– Отказать тоже можно по-умному: «Мы бы со всей душой, но у нас нет мест, вы уж извините, вам придется отвезти его в другую больницу». И никто бы не обиделся.
– Доктор Кобаси рассчитывал, что больной поправится быстро. Вот и результат.
– Эти умники из университетов только и умеют вести никому не нужные исследования и пустые споры! Им не понять, как трудно живется частным врачам.
– Лучше бы вам самому намекнуть доктору Кобаси. Ведь медсестры обязаны беспрекословно выполнять распоряжения врача.
– Этим молодым… говори не говори – все без толку.
Главврач попросил конторщиц приготовить чай. Старшая сестра, спохватившись, взглянула на часы.
– Мне пора…
– Насколько я понимаю, в таком состоянии больного трогать нельзя?
– Ни в коем случае.
– К нему кто-нибудь ходит?
– Жена. Она все время при нем.
– Беда с этими оборванцами! Деньги за их лечение всегда приходят с опозданием, через месяц, а то и позже, а потом еще всякие комиссии замучают… Начнут придираться к каждому пустяку. Заявят, что лекарств прописали больше, чем требовалось, возьмут и вычеркнут их из счета… Даже университетские врачи должны это понимать, – проворчал Ютаро.
– Как видно, в университетах этому не учат. – Старшая сестра была мастерицей говорить гадости с самым невинным видом.
– Ничего. Откроет частную практику, тогда поймет. – И Ютаро раздраженно протянул Цуруё историю болезни. – Да, кстати, как там Дзюнко Ханадзё?
– Без особых изменений.
– Все спит?
– Ненадолго просыпается и снова засыпает.
– Эх, взглянуть бы на нее хоть одним глазком!
– Фу, сэнсэй! – Старшая сестра укоризненно нахмурилась.
– Я серьезно. Все хочу к ней зайти, только никак не придумаю подходящий предлог.
– А вы как будто с обходом, – посоветовала Сэкигути.
– Может, и в самом деле?
– Нет, пожалуй, не стоит. Вы же не гинеколог.
– Как же быть?..
– Придумала! Вам проще всего пойти вместе с доктором Наоэ.
– А что, это идея! Он же ходит к ней, когда хочет.
– Ай-я-яй! – Старшая сестра сурово сдвинула брови, и сидевшие за спиной Ютаро девушки захихикали. Будь здесь Рицуко, Сэкигути вряд ли позволила бы себе такие вольности, да и Ютаро не осмелился бы на подобные шутки.
– Прячете от меня такую прелестную куколку, а сами любуетесь?
– Между прочим, она уже в третий раз…
– Да ну?!
Маленькие заплывшие глазки главврача изумленно округлились.
– Да, – поджала губы Цуруё. – Так написано в истории болезни.
– Не понимаю я этих женщин… – Ютаро тяжело вздохнул.
– Так я скажу доктору Наоэ?
– Скажи. – Откинувшись на подушки дивана, Ютаро погрузился в сладостные мечты.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Свет без тени - Ватанабэ Дзюнъити



Отличный роман. Советую всем прочитать!
Свет без тени - Ватанабэ ДзюнъитиВладимир
20.03.2014, 9.40





Просто замечательный роман. Грустный, заставляющий задуматься. Сначала было тяжеловато воспринимать имена, но после второй главы привыкаешь. Однозначно 10 баллов!!!
Свет без тени - Ватанабэ ДзюнъитиНатали
23.03.2014, 10.31





Не,японская литература не для русской души,осилила 2 главы.
Свет без тени - Ватанабэ ДзюнъитиЛена
19.09.2014, 17.00





Удивительно живой и душевный роман,вызывающий чувства и пробуждающий эмоции... японцы очень тонко чувствуют окружающий мир и нашу взаимосвязь с ним, поэтому картины природы равны состояниям души...прорисовка героев отходит на второй план, на первом - душевные переживания... Не скажу, что очень оригинальный сюжет, но книга чем-то цепляет и выворачивает душу. Совет - читать!!!
Свет без тени - Ватанабэ ДзюнъитиЕвгения
30.06.2015, 17.37








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100