Читать онлайн Monpti, автора - Васари Габор, Раздел - Восьмая глава в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Monpti - Васари Габор бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.5 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Monpti - Васари Габор - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Monpti - Васари Габор - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Васари Габор

Monpti

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Восьмая глава

Сегодня я целый день гулял в Люксембургском саду, пил много воды, вечером выкурил свою последнюю сигарету и наблюдал за негритянской парой. Но ничего особенного не произошло.
Я бодрствовал до полуночи. Прочел словарь до буквы «С». Затем, утомленный, уронил его на колени и прислушался в сумерках к треску старого шкафа.
Окно я оставил открытым, потому что погода была весьма приятной и свежий ветерок надувал странно пахнущие желтоватые занавески.
Мне вспомнилось детство. Прошлое на цыпочках подкралось ко мне и нежно прикоснулось к вискам. Все, что было прекрасного, снова ожило во мне. У меня появилось ощущение, что я очень, очень стар.
Если лечь на спину и разглядывать кусочек неба, то из моей постели видны две звезды.
Сегодня я еще не слышал колокол в пансионе. Смешно.
Хоть бы раз посмотреть на того, кто звонит.
Пятница
В шесть часов утра у одного из моих соседей громко затрещал будильник. Потом зазвенело. Что-то шмякается о стену, и сосед, который в это время один, кричит:
– Je suis malade, salaud! Я болен, свинья ты этакая!
Это относится к будильнику, который старик отшвырнул за то, что тот разбудил его.
Будильник тупо продолжает свое дело где-то на полу, но все тише, апатичнее, как подстреленная птица; наконец он затихает.
Заснуть я уже не в состоянии. Желудок мой горит. Я встаю и пью воду. Она теплая, с каким-то своеобразным привкусом. Я снова ложусь и вслушиваюсь в шорохи просыпающегося отеля.
В ближней церкви Сен-Жак-дю-От-Па зазвонили колокола.
Почему сегодня звонят в колокола? Как прекрасна эта мелодия – я очень люблю колокольный звон. Может, умер кто-нибудь?
Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь.
Теперь покойный стоит перед троном Бога. Бррр. Не приведи Господи, чтобы со мной случилось такое.
Неожиданно я вспоминаю о питательном средстве, которое я выиграл на ярмарке. Уже два дня я живу рядом с этой подкормкой и совсем забыл про нее.
Решительными движениями я одеваюсь и достаю утешительный приз. Не повредит, если мои кости немного укрепятся, боюсь, правда, что немножко поздновато.
Я вспарываю коробку. Похоже на белую муку. Совсем ничем не пахнет. Что мне делать с ней? В таком виде потреблять ее вряд ли разумно. От нее задохнешься. Я разведу ее в небольшом количестве воды и буду есть.
Я высыпаю весь порошок в свою чашку и с помощью воды делаю кашу. У нее нет никакого вкуса. Ничего. Да и не важно. Еда для меня давно перестала быть наслаждением. (Жизнь – это сон в лихорадке. «Счастливых сновидений. Моему дорогому Мутцихен от его верной подружки Путцихен».)
Одну-две ложки этого месива можно рискнуть проглотить. Мой желудок принимает к сведению поступление пищеобразного и перестает урчать.
Много питательной каши есть нельзя, после пятой ложки она переходит в наступление и душит меня. Я запиваю ее двумя стаканами воды, и дело в шляпе.
Как-нибудь перебьемся.
С сегодняшнего дня начинаю целесообразную жизнь.
Я выучу из Ларусса все слова, начинающиеся на «X», – их меньше всего.
«"X" – двадцать третья буква и восемнадцатый консонант алфавита».
Мне это нравится, я люблю точных людей, они все пересчитывают, не дают себя ни в чем провести. Может ли точность быть должностью? Почему у меня нет подобной должности?
Если бы это был немецкий словарь, тут было бы указано, что «X» является вторым консонантом и третьей буквой с конца алфавита. Еще бы, милый мой, немцы…
«Ксантрель, дворянин из Гаскони, умер в 1461 году в Бордо».
Сказано очень трогательно, но мало. Отчего он умер? Долго ли он болел перед смертью?
Когда у меня в следующий раз будут деньги, я куплю толстенный лексикон и вызнаю про это дело все.
Или человек интеллигентен, или нет.
В сущности, интеллигентность нужна не ему самому, а другим, потому они и не прощают тому, кто глуп.
Сначала я должен раздобыть точные данные о Ксантреле.
Суббота
Черт возьми, из чего сделано это питательное средство? Надо бы обязательно записать название этого препарата. Но я не нахожу коробку. В комнате убирались, пустую коробку выбросили. А для чего здесь вообще убирают, как будто ничего не случилось? Они еще ничего не знают, механически выполняя предначертания Судьбы. В один из дней уберут и меня, когда найдут посреди комнаты, как высохшую муху, отдавшую Богу душу, в положении лежа на спине с откинутыми конечностями.
Большое невезение, когда нечего даже курнуть. Сигарета определенно успокоила бы меня. Голодать – дело мучительное, но больше всего я опасаюсь последствий. Лишь бы со мной не приключилось то, что произошло с одним типом, который тоже прибыл в Париж для четырехнедельного обучения… Он шел голодный по бульвару, здоровался с кем-то, и ветер вырывал у него волосы с головы целыми прядями. Правда, это случилось в настоящую бурю, а при легком ветерке он вообще не мог ходить, только если дуло в спину, – так он ослаб.
Я попытался подергать свои волосы – еще не выпадают. Поэтому надо есть питательное средство. Корни волос тоже хотят быть сытыми. Бедные корни, они не заикнутся о своей нужде. Но мои волосы еще хорошо держатся. За них можно даже дергать.
Воскресенье
Утром я проснулся усталым и разбитым. Мне приснилось, что я пешком возвращался в Будапешт. Я, видимо, целую ночь во сне двигал ногами. Это большая ошибка. Лишняя трата сил.
Короче, мы пробудились к новому дню. Только без паники! На пустой желудок голова работает лучше. Следовательно, с каждым днем я становлюсь смышленее. Спрашивается, как долго можно так совершенствоваться?
Сейчас полдевятого утра и воскресенье. Чем я займусь в этот праздничный день? Что я должен праздновать? Есть люди, которые радуются воскресенью. Они зевают, потягиваются при просыпании и приветствуют утро утробными звуками. Потом они умываются, фыркают и сморкаются, растираются докрасна после холодной воды и надевают свежевыстиранное, еще влажное от утюжки белье.
«Черт возьми, опять кто-то мои запонки засунул неизвестно куда».
Красная шея разрывает воротник, на широких плечах потрескивает туго натянутый пиджак.
«Сюзанна, где же мой завтрак?»
Сюзанна несет кофе с молоком и хрустящие булочки. Кофе заглатывается большими глотками – он горячий, от него еще поднимается пар. На желтых от никотина усах остается кофейный след.
«Ах!»
Достается сигарета, кончиком с фильтром стукается о закрытую сигаретницу. Спичечный коробок основательно встряхивается, прежде чем из него извлекается спичка. Изо рта и носа струится дым, водянистые глаза, обрамленные мешками морщин, созерцают лучшую половину, которая в халатике сидит в кресле и обмакивает конец рогалика в большую чашку с кофе. Мерзость эта баба. Боже мой милостивый, и этакое я взял себе в жены!
«Ну, так, сейчас я иду к парикмахеру».
Вот что такое настоящее воскресенье.
Из всего перечисленного мне остается только умывание. Для чего я вообще умываюсь? Чистейшая трата энергии. Что это опять за сумасбродство, позвольте спросить? Даже команда на подводном корабле… но оставим это… Нет, почему же, если кто-то идет на смерть, он должен иметь право спокойно высказать свои последние мысли. Что же случилось, мой мальчик, как это было у команды подводников? Команда ложится плашмя на живот и не двигается, когда кислород кончается. (Эту чепуху ты уже однажды рассказывал.) Мне надо тоже экономить движения. Хотя было бы лучше в свое время экономить деньги. Но так и бывает, когда кто-то…
Господи! В церкви Сен-Жермен-де-Пре по воскресеньям после девятичасовой мессы раздаются маленькие булочки. Эти небольшие хлебцы освящены, их можно сразу есть, потому они и распределяются. Не будем исследовать подробно, почему они, собственно, раздаются, на это нет времени, главное – что раздаются бесплатно. Это хороший обычай.
Я решительно вскакиваю с постели и начинаю лихорадочно одеваться. Булочки хоть и очень маленькие, но все же это булочки. Через десять минут я готов, еще через десять минут я буду на месте. При раздаче я попытаюсь получить три штуки. Одну я сохраню на утро.
Я готов и смотрю на будильник: половина девятого. Только половина девятого? Перед этим было столько же. А если точнее, то выясняется, что часы остановились. Я выглядываю в окно, отсюда видны часы на башне, сейчас без четверти десять.
Месса окончена. Булочки давно розданы. Верующие уже успели съесть их. Все помолились. И все это уже прошлое, имперфект. Даже плюсквамперфект, давнопрошедшее.
Мыслимо ли такое? Можно ли в воскресенье спать до без четверти десять? Кто не способен следить бдительным оком за местом, где распределяются булочки, пусть умрет с голоду.
Что теперь делать? Я уже одет. Может, пойти на прогулку? По улице сейчас ходят люди, которые уже позавтракали и ели даже вчера; такие мне противны. В принципе всюду так и кишат эти бесхарактерные типы.
Нужно только уметь справляться с самим собой. Энергия много значит. Нельзя распускаться. Немного шведской гимнастики пошло бы на пользу. После гимнастики прогуливаются широкими, решительными шагами, словно после завтрака. Все дело в воображении. В те времена, когда у меня было что поесть, я ведь, в конце концов, тоже не ел беспрерывно. Смешно. Мне всего-навсего надо вообразить, что я только что закончил трапезу, и все о'кей.
Как проста, в сущности, жизнь, об этом элементарно забывают.
Уходя, я заглядываю сквозь грязное окно двери в конторку: нет ли почты для меня?
У каждого постояльца есть маленькая ячейка, над ней висит ключ от номера, который нужно сдавать, когда выходишь из гостиницы. В ячейки раскладывают письма.
Каждый день я ожидаю письма, помощи, которая должна же когда-нибудь прийти. Не знаю только, откуда и от кого.
Письма нет, к сожалению. Бог спит.
До двух часов я иду гулять в Люксембургский сад.
По воскресеньям сад полностью преображается. Пожилые господа играют у фонтана в парусники, делая вид, будто бы того желают дети, щелкают в волнении фальшивыми челюстями и бегают вокруг фонтана с большими шестами в руках.
Вот солидный, усатый дядя подходит к фонтану, осторожно опускает на землю большой парусник. Это точная копия огромного парусного судна, со всеми деталями и принадлежностями. Он любовно чистит его фланелевой тряпочкой, трет его, обнюхивает и наконец решается спустить на воду. Во время приготовительного церемониала вокруг собирается с полсотни зрителей, сопящих и вытягивающих шеи. Детей тоже много, но их старик не любит.
По-воскресному вычищенные, таращащие на все глаза дети катаются на осликах и ездят в повозках, запряженных козликом; позади них шествует папа в скрипучих ботинках, в одной руке зонт с ручкой из слоновой кости, в другой – газета. Во рту погасшая сигарета.
По воскресеньям в саду много изумительных женщин. Они красивы и элегантны. Маленькие мидинетки, в единственном, за счет желудка приобретенном платье по последней моде, с глазами синими, как горные озера, нежным чистым цветом лица, ярко накрашенными губами и прекрасными, словно рекламными, зубами. Изящные девушки, которые раз в неделю купаются, сжавшись в комочек, в тазу для стирки и потом докрасна растирают махровым полотенцем свое тело, стараясь удалить с него все обнаруженные несовершенства. Мама, старый боевой конь, которая одна выпивает литр вина, долго наблюдает за происходящим и наконец не выдерживает: «Что ты, черт побери, затеваешь, коль ты так прихорашиваешься? Отдавай же наконец таз, нам нужно мыть салат».
Там, где извилистые тропинки более всего затенены, между деревьями и кустами, сидят и обнимаются любовные парочки. Он, как правило, сидит, устремив взгляд перед собой, а она смотрит на него блестящими глазами и шепчет возле самого его рта. Она ухаживает за ним. Пожимает его руку или залезает в рукав его пиджака, и он разрешает ее ладошке опускаться прямо до колен и смотрит при этом на нее. Это как взгляд смертельно больного, который глядит на алтарь любви и знает, что не позднее чем через двадцать четыре часа он станет лучшим супругом, незаменимейшим другом, любвеобильным отцом семейства…
Лучше всего мне пойти домой. Правда… в это время в отеле «Ривьера» тоже бушует любовь.
Ну, ничего.
Я устал, буду отдыхать, лягу в постель.
Запах свежезажаренного мяса заполняет гостиничный коридор. Отменный аромат. Ради своего желудка Мушиноглазый не экономит. Две смеющиеся молодые девушки обгоняют меня. Они одолевают сразу по две ступеньки, перешептываются между собой, оборачиваются и смеются, глядя на меня. Не по адресу, мои милые. У меня на все есть желание, только не на баб. Я занимаюсь сейчас больше с самим собой, как брахман. Хотя… брахманы тоже иногда съедают какой-нибудь пустячок, прежде чем углубиться в загадки жизни.
После полудня небо неожиданно затягивается тучками, начинается дождь. Прохожие бегут под арки ворот и пассажей, под навесы на террасах кафе и оттуда поглядывают на небо.
En voil? un dimanche emmerdant. Какое занудное воскресенье. И им кажется, что уже наступило утро понедельника.
Стоя за закрытыми окнами, рядом с пожелтевшими, странно пахнущими занавесками, я смотрю из своей комнаты на усталый осенний дождь. С легким стуком оставляет он на грязном стекле маленькие капли. Капли отправляются путешествовать, сливаются по пути с другими и зигзагами сползают вниз.
Где-то звонят колокола. О Боже мой, как отвратительно это одиночество!
Притихшие было комнаты гостиницы вновь оживают. Дождь загоняет обитателей с их возлюбленными домой. Так, сейчас начнется цирковое представление.
Тем временем дождь перестал, но тут же пошел снова.
Воздух стал сырым и влажным. Все безнадежно скучно. Что мне делать? Лучше всего мне снова выйти. Куда? Жизнь не имеет особого смысла. Человек совершает бессмысленные прыжки на пути между колыбелью и гробом, пока наконец не успокаивается навсегда. Близкие люди поскорее закапывают его, иначе в квартире появится трупный запах. Ах, не будем философствовать. Я беру пальто и спускаюсь по лестнице.
Перед входом в гостиницу я останавливаюсь.
Магазины открыты даже в воскресенье. Хотя некоторые закрываются после полудня. «Хотя…» Это прекрасное слово. Красивое и благородное. Оно подходит людям с перстнями с печаткой и пенсией. Такие слова употреблять я не могу, иначе опрокинется мое душевное равновесие.
С какой-то улицы сюда доносится протяжный, напевный звук. Грустный мужской голос. Похоже на старьевщика, «хэндли», как у нас называют. Так кричат парижские хэндли. Они толкают перед собой небольшую тележку и кричат: «Покупаю старую одежду… тра-ла-ла-ла… тра-ла-ла… я – хэндли… Тралла-лла…»
А мое пальто? Неожиданно толчками забилось сердце.
Почему бы и нет?
Лучше жить без пальто, чем завтра быть трупом в пальто. Я продам его. Быстро снимаю пальто, перекидываю через руку и иду в направлении звука, за старьевщиком.
В этом районе перекрещивается множество маленьких улочек. И Бог один ведает, на какой из них раздается пение.
Пока я высматриваю нужного скупщика, замечаю идущую навстречу мне женщину. У нее чудесная раскачивающаяся походка, ее груди тихо подрагивают при каждом шаге. Проходя мимо, она взглядывает на меня и идет дальше. Сзади она тоже хороша, отсюда видно, как колыхаются ее формы в такт походке. Боже, съесть бы мне сейчас миску студня!
Жажда жизни вспыхивает во мне свечой.
Благодарю тебя, Господи, что мне на ум пришло мое пальто. Какое чудесное сегодня воскресенье! Я больше никогда не буду легкомысленным. На деньги, вырученные от пальто, я закуплю хлеба про запас.
Я ищу хэндли, но нигде не могу отыскать. Он исчез. Что Бог хочет этим сказать? Ведь в этом опять скрыт какой-нибудь смысл.
А вообще-то даже лучше, что так получилось. Это пальто совсем не мое. Папа дал его на время поездки. Отличное короткополое охотничье пальто. Правда, папа уже не ходит на охоту. Но как быстро исчез этот хэндли! В конце концов… да, это тоже элегантный оборот речи.
Я не имею право продавать пальто.
Немедленно возвращаюсь в отель. Пусть я голоден, но зато смогу без угрызений совести выдержать взгляд кошмарного Мушиноглазого. Это будет чудовищно успокоительным ощущением. Потом я поем немного питательной смеси. Я и без того хочу пить. Насколько я знаю это питательное средство, мне его хватит на неделю. Это как лекарство. Двух ложек совершенно достаточно. Питательная мука это выдержит, вопрос лишь в том, смогу ли и я… Пальто не продается. Я этически и морально возвышенная натура, человек утонченный и чувствительный. Моральное питательное средство для самого себя.
Мне показалось, что я снова слышу голос хэндли.
Легкая дрожь пробирает меня. Господь, Боже милостивый, зачем ты искушаешь меня?..
Изящно и тихо жужжа, как пение сверчка на лугу в летнюю ночь, приближается ко мне уже знакомый мне звук и целует меня: «Ну, подходи!»
Нельзя не идти на зов.
Я мчусь маленькими переулочками.
Повсюду празднично одетые люди. Супружеские пары, безмолвно идущие по улицам рядом друг с другом. Их держит вместе только воскресный день и узы брака, но по крайней мере они сыты.
И тут я вижу хэндли.
Боже мой! Только бы не потерять его из виду. Вон он идет в конце улочки, толкая тележку перед собой. Он двигается и поет точно так, как по праву можно ожидать от серьезного скупщика, от натурального хэндли.
– Тра-ла-ла-ла… Я хэндли… Я скупаю у хороших ребят их одежду… Тра-ла-ла-ла…
Сейчас я подойду к нему и продам свое пальто.
Да, но это не так просто. Сначала надо выждать момент, когда на улице будет поменьше народу.
Неторопливо проходя мимо, я беззаботно осведомлюсь: «Господин хэндли, сколько вы дадите за мое пальто?» Эту фразу я брошу как бы мимоходом и небрежно, как подобает человеку, для которого вся эта затея совсем не важна, который лишь случайно увидел хэндли и сказал себе: «Посмотрим, что было бы, если бы я предложил ему купить мое пальто». Не повинуясь нужде, а из чистой скуки.
Все это прекрасно, но хэндли моментально использует это. Он сразу предложит меньше. Наоборот, надо на очень грустной ноте подступиться к нему: «Да, признаюсь, если хотите знать, я очень нуждаюсь в деньгах!» Может, он сжалится надо мной.
У хэндли нет сердца. Рассчитывать на это? Напрасный труд. Нет, надо идти к нему твердым шагом; нужно наорать на него, чтобы он сразу понял, с кем имеет дело.
А что будет, если пальто ему не понравится? Он примется лгать. Достаточно лишь посмотреть на него, даже взгляда на его спину довольно, чтобы убедиться: ни одного правдивого слова этот человек в жизни не сказал. Каких только людей нет на свете!
Я заметил, что за мной тащится какой-то оборванный парень. Чего ему надо?
Он подходит ко мне смиренно, с опущенной головой, и говорит:
– Я уже три дня ничего не ел…
Почему именно три дня? Почему не четыре и не два? В любой сказке люди не едят ровно три дня. И я должен ему верить?
Он лишь взглянул на меня и опустил голову. Итак, еще один, который ничего не ел. Родственная душа, только иначе одет, чем я. Если я сейчас не пойму этого человека, то как же его поймут те, у которых есть что поесть?
– Ну, пошли вместе, так и быть, дам вам что-нибудь. Мы оба тащимся за хэндли, который идет впереди нас и поет:
– Тра-ла-ла-ла… тра-ла-ла…
Собственно говоря, этот побирушка – посланник Бога. Бог проснулся и принимает свои меры. Нищий будет продавать мое пальто.
– Послушайте, господин нищий, – говорю я, – что вы скажете об этом пальто?
– Прекрасное пальто.
– А цвет?
– Очень красивый.
– Господин нищий, это хлам. Просто обыкновенный хлам. Я не выношу больше это пальто. Je commence ? m'emb?ter. Продайте его этому старьевщику.
– За сколько?
Это умный парень. Его отец определенно посещал гимназию. Такое ведь передается с генами…
– Проси как можно больше.
Он берет пальто, несет его хэндли. Я скромно отступаю назад. Хэндли хватает пальто, придирчиво его рассматривает. Я слышу его голос:
– Даю за это сорок франков.
Я совсем забыл предупредить нищего, чтобы он поторговался. Я сам еще ни разу в жизни не торговался, но так не может продолжаться, это же чистое сумасшествие. Надо, безусловно, начать новую жизнь. Может, он даст на пять франков больше. С пятью франками можно питаться целый день на витаминной основе. Без витаминов – на три франка.
Решившись, я подхожу к обоим. Заново родившийся – решившийся торговаться; это зарево новой жизни. Осанна!
– Пальто принадлежит мне. Тридцать пять франков.
– Сорок, – отвечает он неуверенно.
– Тридцать пять! – рычу я.
Хэндли напуган, он платит тридцать пять франков и уходит.
– Что случилось? – спрашивает нищий. Действительно, что случилось?
– Он же хотел дать сорок.
– Теперь скажите сами, господин нищий, видали ли вы когда-нибудь подобного афериста? Сейчас же идите за ним и потребуйте от него пять франков. Я ведь приезжий и незнаком с местными нравами и обычаями. Je suis ?tranger, Monsieur. Я иностранец, мсье.
Нищий гонится за хэндли. Я гонюсь за нищим.
Они начинают оживленно жестикулировать и показывают на меня. Я слышу, что разговор уже зашел о родителях хэндли.
Люди останавливаются и начинают интересоваться. Мне это не нравится.
Нищему я должен дать минимум пять франков. Из-за продажи пальто его добрая репутация в этих местах загублена. Пять франков, которые он сейчас выбивает, по праву принадлежат ему. Чего я, собственно, еще жду? А если он их не получит, я должен ему что-то давать из своих тридцати пяти? Пусть нищий продает охотничье пальто своего отца. А если у него его нет? Чего нет – отца или пальто? Но почему я, собственно говоря, все еще здесь торчу?
Я неспешным, прогулочным шагом направляюсь на угол улицы, а оттуда мчусь домой и взлетаю к себе на четвертый этаж.
Зачем я пришел домой?
Где это питательное средство? Господи, будь к нему милостив! Я швыряю все на лист бумаги, комкаю ее и выбрасываю в окно. Комок долетает как раз до крыши мастерской напротив.
Ну вот, все закончено, теперь мы идем есть.
Я лезу в карман, чтобы пересчитать деньги, – их там нет. Обыскиваю все карманы подряд – ничего похожего. Я молю Всевышнего и ищу снова. Десять раз заклинаю Создателя. Денег пока все еще нет. Что это значит?
Я задыхаюсь. Где тридцать пять франков? Хэндли отсчитал нищему, а нищий деньги мне еще не отдал. Так все и было. Только денег у меня нет.
Голод окончательно лишил меня разума.
Я мчусь в обратном направлении к тому месту, где мы заключили выгодную сделку по части пальто.
Нигде нет хэндли, нигде нет нищего. Я не рискую предположить, что оба исчезли в тот момент, когда я молился.
Как хоть выглядел этот нищий? Не помню. Я знаю о нем лишь то, что он три дня ничего не ел, но теперь в этом вопросе полная ясность, и он уже наверняка ест.
Целый час ищу обоих – напрасно.
Все. Конец.
Я возвращаюсь в комнату и, не помня себя от отчаяния, сажусь на стул.
Если бы я не бросил нищего на произвол судьбы, мы могли бы сейчас сидеть вместе и неторопливо есть. Нищий рассказал бы мне историю своей жизни, с ним наверняка случались интересные истории.
Он определенно будет есть, но не в этом районе.
Я выглядываю в окно.
Питательное средство лежит на крыше мастерской напротив, завернутое в бумагу. Даже лучше, что именно там. С тех пор как я и питательное средство спали в одной комнате, крысы отеля «Ривьера» толпами ломились по ночам в мою дверь. А теперь наконец будет покой.
Небо красивого серого цвета, и птицы носятся над домами. За окнами живут люди. Счастливые и несчастливые. Да-а, целая куча несчастливых. Если у кого-то портится желудок, он уже считает себя несчастным. Может быть, даже плачет. Я не несчастен. Но если так, то зачем я сижу такой грустный? Нужно быть веселым.
Надо бы спеть что-нибудь.
Небольшую, простую песню, которую смогу спеть даже я, чтобы успокоиться. Но я не знаю ни одной песни. Хотя нет: гимн. Но он печальный, кроме того, при пении гимна надо вставать. Я знаю еще одну: «Славный май, веселый май». Но это чепуха.
Лучше разглядывать небо. Оно красивое, серое, и под ним носятся птицы.
В нем или под ним?
Птицам хорошо, они порхают и едят. Что будет, если они переключатся на питательное средство для младенцев? Кажется, я еще не совсем пришел в себя, до меня не дошло, что питательного средства больше нет, раз я так спокойно сижу и жду.
Птицы склюют питательное средство. Ужасно.
Питательное средство, может, и невкусно, но оно насыщает, ведь уже название говорит само за себя: средство питания.
Обратите внимание: совсем от еды отвыкнуть невозможно.
Я снова спускаюсь вниз и говорю Мушиноглазому:
– Прошу вас, я сейчас уронил пакетик, он упал на крышу мастерской.
– Мастерской? Она же на соседней улице. Как это он туда попал?
– Да это был совсем легкий пакетик, совсем неудивительно. Его подхватил ветер и перенес туда. В этом пакетике воспоминания о моих юных годах. Моя тетя, когда была совсем маленькая…
– Сегодня воскресенье, и мастерская закрыта. Спросите завтра. Вы наверняка достанете его. С пакетиком ничего не случится.
Утро.
В принципе никакое это не несчастье. По крайней мере время моего обладания мукой для младенцев продлевается. А организм требует немного покоя. Желудок тоже должен иметь передышку. Может, такая питательная смесь его перетруждает. Кто знает?
Я поднимаюсь к себе в комнату.
Мука все еще лежит на крыше.
Что тут можно придумать? Во всяком случае, приходится констатировать, что единственное съестное – это питательная мука, которая лежит на крыше.
Надо укрепить на конце длинной веревки изогнутую булавку, утяжелить ее грузилом и перекинуть на крышу. Только так можно выудить пакетик.
Веревки у меня нет, зато есть катушка ниток. Надо нитку сложить втрое или вчетверо, а в некоторых местах и сплести, чтобы выдержала.
Боже мой, у меня появилось занятие! Хоть бы оно подольше продлилось.
Я сгибаю булавку и прикрепляю ее.
Чем утяжелить эту «наживку»? Ключом от комнаты, он тяжелый – то, что надо.
Главное – хорошо прицелиться. Какой глаз нужно закрывать при этом? Не могу понять, почему в самые ответственные моменты мне в голову лезут разные идиотские мысли. Итак, вперед! Ведь прищуривание не играет роли.
С третьей попытки заброс удался.
Я закинул ключ по большой дуге, так что он даже перелетел через крышу мастерской.
Теперь не ослаблять внимания и медленно тянуть за нитку.
Она не поддается.
Наверное, где-то застрял конец булавки. Если я слишком сильно дерну, оборвется ключ. Совсем недавно был скандал между Мушиноглазым и одним постояльцем, который потерял ключ и не торопился заказывать новый за свой счет. В конечном счете ему пришлось заплатить. Утерю ключа утаить невозможно. Потому что снаружи у двери нет ручки, и комнату, даже если она не заперта, можно открыть только ключом.
Если ключ пропадет, я больше не смогу отсюда выйти и буду заперт как в склепе. А оставить комнату открытой, уходя, тоже не могу.
Я тщетно пробую освободить ключ – ничего не получается.
Боже, если бы удалось по крайней мере спасти ключ, я был бы уже рад. Что делать, если ключ сорвется? Надо заранее все обдумать. Я не смогу объяснить, как туда попал ключ и что, собственно, произошло. Я не могу признаться, что все случилось из-за этого пакетика, иначе откроют и посмотрят, сделают химический анализ и, если выяснится, что это несъедобно, меня отправят в дом для умалишенных. Дом находится в Шарентоне. Как избежать всего этого?
Я отчаянно тяну за нитку. Неожиданно она поддается, и на крыше появляется ключ. Я подтягиваю его очень бережно, ближе к пакету с питательной мукой. Теперь они лежат рядышком. Волнующие мгновения. Можно немного передохнуть и порадоваться, затем работа продолжится.
Ключ лежит уже на пакетике и тащит его. Питательная мука, стало быть, клюнула и теперь на крючке. Медленно штука поднимается на попа, бумага разворачивается, смесь высыпается наружу. Теперь она лежит на грязной жестяной крыше.
Все. Я же знал, что этим кончится… Ничего. Наоборот, даже хорошо… Одним словом, теперь…
Ключ ведь спасен. И по крайней мере вся эта история с питательной мукой раз и навсегда закончилась. Больше об этом не будем говорить. Я быстро тяну нитку с ключом наверх. Опять… опять он застрял. Я высовываюсь из окна и вижу, что булавка вцепилась в какое-то белье, выставленное в окне второго этажа гостиницы для просушки. Пытаюсь высвободить ее – не получается. Я тащу, я дергаю – ничего не выходит. Но и лежать там ключ тоже не может. Людям ведь не объяснишь, как дело дошло до этого. Ничего не остается, как подтянуть к моему окну эту тряпку, а потом выбросить во двор. Подумают, что сама свалилась.
Я быстро тащу ее наверх.
Маленькие дамские кружевные штанишки.
Из окна сразу же высовывается женщина.
– Et ma culotte? А мои трусики? – спрашивает она и в отчаянии осматривает двор. Потом поднимает взгляд на меня.
Я делаю вид, что оцениваю состояние неба. Только оставаться хладнокровным, это главное. Я даже вытягиваю руку, чтобы удостовериться, не идет ли дождь. Солнце светит вовсю. Именно сейчас ему приспичило светить. Перед этим ведь накрапывало.
– Вы не видели мои штаны, мсье?
Теперь в окне появляется мужчина и рычит:
– У кого ты ищешь свои штаны?
– Я его совсем не знаю.
– Это неправда, иначе бы ты его не спрашивала. Какая дама будет спрашивать чужих мужчин, где ее штаны?! Отвечай, или я задушу тебя.
Женщина не отвечает. Он удушит ее. Завтра мы попадем в газеты, все трое. (Белым крестиком помечен молодой человек с кружевными трусиками в руках.)
– Вы! – кричит мне мужчина.
Я отпрядываю назад, все еще оцепенело держа трусики в руке.
– Он даже не осмеливается показать свою рожу! Да и не надо, я ее уже запомнил! Если я вас где-нибудь увижу, я из вас сделаю фарш.
(Помечено двумя крестиками: молодой человек в виде фарша.)
Куда девать трусы? В постель? Там их найдут. В шкаф? Там их тоже отыщут. У шкафа нет замка. Может, выбросить ночью во двор? Лучше всего сунуть в карман и в удобный момент положить возле двери их владелицы. Но как найти ее дверь? Вопросы… Нет, не пойдет. Пусть лучше их черт заберет. Нужно их просто где-нибудь оставить лежать. Пока на сегодня так или иначе делать нечего. Я выпиваю литр воды и ложусь одетым на кровать.
Уже семь часов, а супруг все еще не появляется. Пожалуй, он отложил свой визит на утро.
Я почитаю немного в словаре и потом засну.
Природой мудро предусмотрено, что голодающий хорошо спит. Но если бы не было даже этого… Я уже не хочу есть. Почему я не хочу есть? Неужели питательная мука была такая сытная? Я утратил ощущение голода, потому что это конец. Организм устал бороться с ударами судьбы. Последний миг придет так неожиданно, что у меня не будет даже времени закричать. Я однажды не смогу больше встать на ноги, и – все. Нельзя ложиться в постель, я вообще не имею права ложиться. Надо сесть в кресло, периодически вставать и пробовать, могу ли я еще ходить.
Ноги мои слабы, как у выздоравливающего. Возможно, это уже мышечная атрофия ног. И я тут же заметил, как странно я дышу.
Я не вынесу этого больше.
Достаточно наголодался!
Господь всемилостивый, я не смирюсь с этим. Терпел достаточно. Я бунтую. Ты понял? Ты слышал? Разразилась революция! Прошу принять меры. Создавать людей и не заботиться о них – так не пойдет. Если про птичек небесных правда, которых ты насыщаешь… Что случилось? Кто-то что-то сказал?.. Да… так дальше не пойдет… я хочу есть. Я ХОЧУ ЕСТЬ!
Но я не потерплю никакого какао и никаких нормандских сыров. Я хочу иметь настоящий обед. Если ты заботишься о птичках небесных, то позаботься, пожалуйста, и обо мне. Прошу отрегулировать мои обстоятельства. В обратном порядке, пожалуйста. То, что я до сих пор не съел, я сэкономил! Теперь я все это хочу съесть сразу!
Довольно я натерпелся. Хватит. Я устрою такой скандал, что… Со мной не поиграешь!.. Я тебе покажу!..
Когда я хватаю кресло, ножка задевает оконное стекло; звенят осколки.
О-о!
Я осторожно заглядываю вниз, в глубь двора.
Все тихо, ни шороха. Никто ничего не заметил. От проникновения холода я не смогу защититься, я умру на сквозняке.
Бог мой, Боже мой милостивый, я не плохой человек, только несчастливый.
Ты это хорошо знаешь, я просто нервный. Тебе это известно, ты же всю эту чепуху с нервной системой изобрел… Боже милосердный, целую неделю я жил на питательной муке и воде…
Надо было молиться.
Молитесь, и обрящете.
Бог, старик, отец, где ты там во Вселенной, дай мне чашку чая без рома, кусок хлеба с маслом. Масло не надо толсто намазывать, лучше пусть хлеб будет немножко потолще; если он не совсем свеж, это тоже ничего, а от масла, в конце концов, я могу совсем отказаться. Полчашки чая тоже достаточно. Бутерброд подождет до утра. Или только сигарету… Господь… отец…
«…сидя по правую руку Господа…»
Я не умею молиться. Я хочу только благоговейно думать о тебе. Тебе даже не надо делать никакого чуда. В рамках законных границ, без всякого шума. Да, как же… Только без сенсаций.
Неожиданно мне приходит мысль о сигарете, которую я однажды отложил и потом забыл про нее. Короче: примерно так.
У меня есть маленький медальон с образом Богоматери, я кладу его на стол. Кладу голову на руки и пытаюсь вспомнить все про сигарету.
Честное слово, сигарету я положил куда-то. Но куда? Куда? Клянусь, что сберег еще и бутерброд. Еще и неделя не прошла.
Я ищу на столе, в ящике стола. Ничего, нигде. Я проверяю даже относительные рубашки.
Когда я рассматриваю одну из рубашек, я обнаруживаю большое кровавое пятно. На другой то же самое. Свежие пятна крови. А вот и еще одно, хотя только что тут совсем ничего не было.
Я смотрю на свою руку.
С моей правой ладони стекает кровь. Рукав пиджака весь в крови – темное, пурпурного цвета большое грязное пятно.
Что со мной произошло?
В ужасе я иду к двери.
Но куда я иду? Хочу убежать от самого себя? Это случилось, когда разбилось стекло. Теперь я все понимаю.
Я становлюсь все слабее, даже кровь, столь необходимая для организма, покидает меня.
Но Бог бесконечно добр. Мне не надо пугаться, все решает большая-большая мудрость. Бог не хочет никакого чуда.
Он хочет сделать добро, но по-своему. Каким-то особым образом, так что я сам об этом ничего не узнаю.
Теперь я быстро умру. Быстро и с незначительными болями – чтобы затем вновь родиться, но уже богатейшим человеком.
Страдания очищают и облагораживают. Нужно страдать, даже голодать.
Молиться нужно тоже. Но почему попы такие красные и толстые?
Хвала Иисусу Христу.
Не знаю, когда я заснул, но среди ночи меня будит дикий вопль.
Это женские крики. Бьют женщину, бьют ночью.
Странно! Кстати, почему странно? Девушкой она быть не может, девушек по ночам не бьют. Такое бывает очень редко и происходит в крайнем случае после балов.
Я выглядываю в окно, слышны и другие, не столь громкие звуки. Вокруг темно, ни в одном окне нет света. Событие никого не интересует. Вот теперь можно бы и штаны выбросить во двор, но кто знает, может, как раз избивают обладательницу этих несчастных трусов. Ужасно. Вопль становится все громче, отчаяннее – и нигде никого, кто бы вмешался, пока эту несчастную совсем не прибили. Неужели никому нет дела до нее или просто никто ничего не слышит?
Страшная мысль приходит мне в голову. Это не слышит никто, кроме меня. Поэтому никто и не идет на помощь. Все ясно: это галлюцинация, последствия голода. Я должен немедленно успокоить свой организм и объяснить ему, что я тоже ничего не слышу. Еще будут вещи и пострашнее. Ничему нельзя удивляться, и нельзя об этом никому рассказывать. Никому. Шкаф подойдет к умывальнику и станет перед ним кланяться. И сплошь такие вещи. Ужасно. Нечего также удивляться, если питательная мука влетит в окно и будет громко насмехаться надо мной. Нужно закрыть окно, пока еще не поздно; но тогда не услышат мои крики о помощи. Да мне и нельзя кричать о помощи, это же только видения, и если о них узнают окружающие, меня запрут в дом для умалишенных. А это в Шарантоне. Короче говоря, помощи ждать нечего. Я опускаюсь на край кровати и жду видения.
Легкое жужжание издали, словно приближается поезд. Я слышу даже, как состав погромыхивает на стыках. Гудение приближается. Значит, мне предстоит еще встреча с целым поездом. Как он здесь поместится? Только без нервозности. Нужно рассматривать все вместе взятое как фата-моргану, и нельзя возражать видениям. На все говорить только «да»…
Я устал, иду в кровать, Глазки буду закрывать. Отче, я тебя люблю, Охраняй, пока я сплю. Если плох я был сегодня – Пусть минует гнев Господень.
И храни моих родителей, братьев и сестер, врагов моих, преподавателя катехизиса…
Нет, преподаватель катехизиса придет раньше. Он появится вместе с поездом и скоро будет здесь. Преподаватель был в молодости гусарским офицером и придет с саблей. Он убьет питательную муку.
Что это опять за бред?
Помогите!
Ведь это все неверно. Кнут Гамсун никогда не писал о таких видениях. Нет? Тогда придет Хорла. О нем писали.
ХОРЛА. Речь идет о мебели. Сейчас начнут перевозить мебель.
Устрашающая тишина.
Почему все так внезапно стихло?
Светлая полоска появляется на краю смолисто-черного неба.
Странный равномерный стук доносится с улицы.
Питательная мука! Творец в небе!
Надо пойти ему навстречу и предотвратить дело. Какую-нибудь вещь… оружие… Я ковыляю к окну. Через соседний двор идет мужчина, совершенно нормальный мужчина. Он сплевывает и закуривает сигарету. Где-то открывается окно.
Светает.
Спасение пришло в последний момент, как это бывает в американских фильмах. Утро. Я падаю на постель.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Monpti - Васари Габор


Комментарии к роману "Monpti - Васари Габор" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100