Читать онлайн Monpti, автора - Васари Габор, Раздел - Двадцать седьмая глава в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Monpti - Васари Габор бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.5 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Monpti - Васари Габор - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Monpti - Васари Габор - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Васари Габор

Monpti

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Двадцать седьмая глава

Анн-Клер забыла у меня небольшую книжку, сегодня я обнаружил на столе «Les plus belles pens?es. Le bonheur». «Мудрые мысли. Счастье».
Ей это тоже нужно. Если же обратиться к анализу, то не все складно в вещах, от которых это зависит.
В книге есть красиво сочиненные кабинетные премудрости. Ларошфуко, к примеру, говорит: «N? d?sirer que ce qu'on a. Удовольствуемся тем, что имеем».
«Поиски счастья – это единственная цель всех в этой жизни, ибо основой счастья является эгоизм». А что будет, если мы признаем вышеозначенное определение как единственный путь к достижению счастья? Прекраснейшие вещи в жизни кормятся от грязных корней. Унавоженная земля урожайна.
Мысль Рене Майзеро остроумна: «Heureux ceux qui n'ont jamais ?t? heureux. Счастливы те, кто никогда не был счастлив».
Совет, указывающий мне путь, у этого мыслителя я тоже не найду. Он прав. Только неумные люди способны верить, что мы можем помочь друг другу словами. Слова, как бы ни влияли благотворно, имеют ту же ценность, что и морфий для больного раком. Они уменьшают на некоторое время страдания, но не лечат. Зато Рене Майзеро – остроумная голова, что, однако, не означает, что он забавен. Его фраза напоминает Библию, а это великое дело. «Счастливы те, кто еще никогда не был счастлив».
Шарлес говорит: «Il n'y a de bonheur parfait qu'avec un mauvais coeur et un bon estomac. Без здорового желудка и жестокого сердца нет полного счастья на земле».
Из этого ясно следует одно: Шарлес страдал желудком.
Бальзак считает: «On est heureux sans fortune, comme on est amoureux sans femme. Можно быть счастливым без счастья точно так же, как влюбленным без женщины».
Одним словом, счастье приходит не извне вовнутрь, а изнутри наружу. Неплохо, но и не ново.
«Предпосылкой счастья является отсутствие несчастья». На первый взгляд это выглядит глупостью, но если поразмыслить, то это хорошая программа. Таково мнение Мориса Доннея.
На это есть лишь одно возражение: мы как-то не привыкли об этом размышлять.
По Флоберу, «Счастье имеет три условия: нужно быть глупым, эгоистичным и иметь отменное здоровье. Если отсутствует всего лишь первое, все проиграно». Флобер, видимо, был очень несчастливым, так как он говорит здесь не о себе.
Солон говорит: «Ни одного смертного перед смертью нельзя назвать счастливым». Приятно, когда о ком-то задним числом еще можно установить, что он был несчастлив. Не для самого несчастливца, а для нас.
«Счастлив тот, кто смеется? Как часто мы обманываем самих себя».
Клер Бурдон. Типично по-бабьи. Глупость.
«Comment cherche-t-on le bonheur? Dans son ?l?ment. Где нам нужно искать счастье? В его стихии». Это – Кармен Сильва. Можно еще много красивого сказать: летом жарко; зимой холодно; белое не есть черное. Прощай, Кармен Сильва. Мы больше никогда не встретимся.
Ипполит Тэн заявляет: «Ce sont les imb?ciles, qui sont les plus heureux. Самые глупые и есть самые счастливые». Если бы об этом каждый знал, мир был бы полон несчастливых.
Есть еще бесконечно тупая арабская поговорка: «Хочешь быть счастливым? Тогда не преувеличивай, ищи основу каждой вещи и будь весел». Вот так глупы арабы. Это у них от большого количества чашек черного кофе и неумеренного курения. С бабами они тоже занимаются слишком зло.
Женщина духовно и физически сильнейший яд на земле. Порча, которую она распространяет, лишь оттого не принимает ужасающие размеры, что мы привыкли к ней в маленьких дозировках. Уже в Библии написано: «Женщина охотится за дорогой жизнью супруга своего». Кто перенасыщается женщинами физически, становится паралитиком, кто вкушает от них духовно, одним словом, живет с ними, со временем становится совершенным идиотом и немужественным, его самостоятельность пропала, у него нет собственного мнения; все его требование сводится к покою, а это – смерть, ибо движение – жизнь.
Есть женщины, которые сразу после свадьбы так меняются физически и духовно, что их мужей невозможно понять. Как они могли, будучи людьми рассудительными, жениться на этих странных созданиях? Например, женщины, которые в браке совершенно меняют форму, то есть толстеют? Какое духовное единение может быть у несчастного мужа с таким расплывшимся, запрессованным в тугое белье и тяжело дышащим существом? Единственным занятием такой жены становится выискивание женщин, которые растолстели еще больше, чем она. Смешная сторона здесь в том, что за женщиной, которая уже разонравилась мужу, еще нужно присматривать. С толстушкой чаще заводят шашни, но в конце концов всегда оставляют ее на шее мужа. Где же здесь счастье?
Об этом ничего не написано в этой зачитанной до дыр книге.
Пока я таким образом кокетничал с прекрасными мыслями о счастье, в мою дверь постучали.
– Entrez! Войдите!
Входит мужчина с загорелым лицом и висячими усами. Боже милостивый! Венгерский крестьянин. Что это? Сказочный сон?
– Дабре ютре! – говорит он на прекрасном диалекте. – Я тут иметь лист господину…
Боже! Париж вдруг исчезает. Я где-то в венгерской провинции. Солнце палит на дворе. Собака с высунутым языком лежит перед конюшней. Слышно, как лошади, хрустя, жуют овес и звенят недоуздком. Железное кольцо, которым укреплена кормушка, стучит по дереву. У лошадей лоснящиеся шеи, они то и дело нервно встряхивают головами.
«Хёё, Мицци!»
Они глухо топчут копытами свежую солому, крупные мухи сидят на их животах, временами кожа на них вздрагивает.
На дышле в сарае висит мешок с овсом, рядом с ним петух чистит клюв о перевернутый дырявый горшок, затем спрыгивает, неожиданно замирает и направляется – шея вытянута и раскачивается в такт шагам – в огород. На кольях забора, живописно раскинувшись направо и налево, сушатся опрокинутые кувшины для молока.
Сквозь ветви сливы открывается вид на кукурузное поле. Стройная девушка в красной юбке покачивает бедрами.
«Марика, черт тебя побери, не будь такой трясогузкой!» «Смотри за собой лучше, ты, ротозей… каждый как может!»
На небе застыли облака-овечки, одно, невероятной формы, висит над куполом церкви рядом с кладбищем, где ящерицы греются на солнце между осевшими могилами. «Здесь нашел свой вечный покой Штефан Такач. Оплакиваемый его женой Сузанной Альвинчи-Фаркаш. Хвала Господу нашему».
Скрипит колодец с журавлем, наверх вытаскивают воду.
«Вот так, матушка Кати!»
«Да, а что у вас такое?»
«Я прибью цыплят вашей несушки, если они еще раз полезут один за другим через загородку…»
«Иесус, вот безбожный парень, вот безбожник…»
Вот что вместилось в «Дабре ютре».
Полностью сбитый с толку, взвинченный, я читаю письмо. Оно от друга, которому я в свое время ссудил триста франков и который потом их отдал. Я полагаю, что этим я достаточно охарактеризовал его, ввиду того факта, что о нем вообще редко заходит речь.
Этого мадьяра зовут Иштван Цинеге, написано в письме. Он ищет работу в Париже. Он хотел бы разместить свои пожитки у меня, пока не найдет квартиру. Я должен ему разрешить это. Мой друг уезжает на два дня, поэтому посылает подателя сего письма ко мне.
– Так вы – Иштван Цинеге?
– Так, господин.
Здоровый парень, великан. Таких буршей я в своей жизни не видывал.
– Хорошо, оставляйте свои вещи вон там, пока ищете квартиру.
Он выходит за дверь и приносит большой белый бесформенный узел и еще нечто, завернутое в газетную бумагу.
Разговорчивым его не назовешь.
– Пфюат Готт, – (Грюсс Готт, привет) говорит он и уходит.
Он даже не доверил мне информацию, когда он собирается забрать свои вещи обратно.
Иштван Цинеге так меня разбередил, что после полудня я иду на Большие Бульвары и покупаю две венгерские грампластинки: цыганские мелодии.
Затаив дыхание, я слушаю, как плачет, стонет и жалуется музыка.
Боже мой, внезапно передо мной оживает прокуренное будапештское кафе:
«Я тебе скажу, дорогой Эдмунд, нужно уехать из этой страны. Когда я в прошлом году был в Лондоне…»
«Людвиг! Два яйца всмятку в рюмке».
«Прошу вас, сей момент!»
«Два дебреценских и половинку темного пива для господина доктора!..»
Накрашенные женщины кладут свои обнаженные руки на мраморные поверхности столов и кокетничают с собственным отображением, улыбающимся им в отблеске огромных хрустальных люстр. Их фигуры аппетитно изгибаются даже при сидении.
«Цлуручку, милст сдарыня!»
«Как жизнь, как дела, господин Лебицкай?»
«Помаленьку. Что стряслось с Имре?»
Его тактично пинают под столом.
Пожилые господа пьют «мокко». На сверкающем подносе приносят шесть стаканов воды для двух гостей, и каждые полчаса – свежей.
«Мориц, свежей воды и вечерние газеты!»
Бог мой! Кафе в Будапеште!
«Сузихен, дорогая, небольшая неприятность, я забыл дома бумажник».
«Я могу вам одолжить, Ферри, но вам придется вернуть мне – у нас дважды в месяц сокращают зарплату».
Будапештские воспоминания танцуют у меня в голове. Они носятся, они обступают меня, сбивают меня с толку. Будапешт, улица Ракоци…
«Я жду вас завтра на Берлинской площади, Манцика».
«Путцерль, вот наслаждение: никто не подозревает, что я твоя любовница. Вчера Нора начала об этом болтать… я покатилась со смеху!»
Весна приближается с Йоханнисберга. Трамвай, скрежеща, заворачивает за угол.
«Что делают эти две собаки, фройляйн?»
«Простите, ваше лицо кажется мне таким знакомым. Мы не встречались где-нибудь раньше?»
В закоулочках Табаня ветер играет обрывками бумаг и приносит запах с Офнеровых гор. Старухи сидят перед старыми воротами своих желтых домиков.
Разбитые оконные стекла заклеены бумагой.
Господин Кенесси вчера опять пришел домой в подпитии и разбил свои очки. Теперь он передвигается вблизи домов и гладит стены так же, как старый дядя Шмицвейг гладит маленьких девчушек, когда угощает их конфетами.
«Можешь не бояться дядю Шмицвейга».
Будапешт!
«Пожалуйста, полкило поджаристого хлеба». «Просьба сильнее стучать, звонок сломан». «Разносить по квартирам и играть на шарманке запрещается».
«Вы только послушайте, тетушка Кати. Доходный дом, что напротив, разрушили, и все клопы перебрались сюда. Такого шествия я в своей жизни не видел. Приходилось их сметать со стены. Все жильцы выскочили на улицу и рыдали».
«Два неполных билета до площади Борарош». «Почему это мой билет недействителен?» «Я дал вам два пенгё!»
«Позовите полицейского, я не буду выходить».
«Проходите, пожалуйста, проходите, вагон впереди совсем пустой».
«Йо, господин Краузенфирцфюртиг, я не видел вас тысячу лет, вы настоящий венгр».
«Посторонним вход воспрещен».
«Сударыня… на благотворительные цели… в кожаном переплете… три геллера в месяц…»
«Клавир, восемьдесят геллеров раз, восемьдесят геллеров два… кто больше? Три!»
«Пощади свои нервы, мама».
«Высокий суд! На обвинения господина депутата парламента, моего уважаемого предшественника, у меня есть лишь один ответ. Давайте передадим дело в независимый венгерский суд! Я уже давно знаю, что являюсь кое для кого бельмом на глазу. Речь идет о политической травле, и ни о чем другом. Мы не собираемся предъявлять обвинения здесь, в парламенте, – нет, только перед независимым венгерским судом. Если же моя безупречная политическая деятельность высветится ярче солнца, тогда долой клеветников!»
«Господин доктор, однако, вы блестяще выглядите!»
«Завтра я тебе определенно верну это, дорогой друг!»
«У Лене, оказывается, связь с Ферри!»
«А кто этот Ферри?»
«Ее муж. Ну, что ты теперь скажешь?»
«Ты должен дать мне денег на платье. В конце концов, не могу же я ходить голой».
«Не читай, когда я с тобой разговариваю, не то я швырну книгу тебе в голову!»
«Господин профессор, клянусь всей душой, то была моя сестра!»
«Тише! Тише! Министр будет говорить!»
«Высокий суд! Предварительное следствие начинается немедленно. У меня в руках нет конкретных фактов, и я не буду высказываться по делу. Одно лишь хочу констатировать: пока я нахожусь здесь, на своем месте, – (выкрик: „Уже недолго!“), – я буду с несокрушимой железной строгостью наказывать всех, кто злоупотребил всеобщим доверием, полученным благодаря государственным должностям. Если обвинители окажутся правы, виновные понесут наказание за свое преступление!»
«Очень правильно! Очень правильно!»
Будапешт!
Картофельный суп с клецками. Жареная капуста со сметаной по-клаузенбургски. Пирожки с творогом.
Будапешт. Городские газовые заводы. Зоопарк. Медведь поднимает голову. Гиена безостановочно ходит туда-сюда.
«Летающая африканская собака-охотник». Ее клетка пуста, виден лишь вход в ее пещеру, перед ней порция дерьма, и больше ничего.
«Ты видел это, Лаци? Она на меня посмотрела».
«Однако, у нее высокоинтеллигентное тело, дорогой. Как ты думаешь, у нее уже было или еще не было?»
«Скажи, где ты живешь, собственно говоря?»
Анн-Клер далеко, где-то совсем далеко. Я лежу на этой черной постели, как больной, разбрасывающийся в лихорадке и с высохшей глоткой, умоляющей о капле воды.
Вещи Иштвана Цинеге перевязаны бечевкой. Что может быть там? Старые штаны, зубная щетка и сломанная расческа. Расческа специально завернута в отодранный клочок газеты:
От наших читателей (за сообщения в этой рубрике редакция ответственности не несет)
ПУСИК, вернись назад, все простили. Директор ни о чем не знает. ТВОЯ МУСИК.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Monpti - Васари Габор


Комментарии к роману "Monpti - Васари Габор" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100