Читать онлайн Monpti, автора - Васари Габор, Раздел - Одиннадцатая глава в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Monpti - Васари Габор бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.5 (Голосов: 2)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Monpti - Васари Габор - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Monpti - Васари Габор - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Васари Габор

Monpti

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Одиннадцатая глава

Я потерял всякое представление о времени. Мой будильник остановился.
Я осторожно поднимаюсь в постели и нигде не вижу своих ботинок. Стул, на котором обычно лежит моя одежда, тоже пуст. Кто-то украл ее, пока я спал. Боже, теперь я буду умирать не только голодным, но еще и голым. Диким рывком я выпрыгиваю из кровати, в глазах все потемнело. Что бы это значило?
Приступ головокружения. Только не пугаться! Я стою перед кроватью совершенно одетый, в обуви. Правильно, я ведь даже не раздевался вчера вечером.
Галстук мой съехал набок, волосы нависают на лицо. Разбитое зеркало так смешно искажает мою физиономию. Вообще-то надо бы умыться.
Вода холодна, меня словно колют мелкими иголками, когда я погружаю в нее руку. Но после процедуры приятная теплота окутывает меня.
Когда я вытираю руки, происходит нечто кошмарное. Я замечаю, что из моего кармана торчит что-то белое. Я вынимаю это. Кружевные трусики.
Кровь ударяет в голову и начинает громко стучать в висках.
Я засунул это в карман после того, как вытащил наверх… Одним словом… одним словом, с той поры ничего не произошло. Мужчина, женщина, ребенок – их никогда не существовало в реальной жизни. Я страдаю галлюцинациями. Я сошел с ума. Без сомнения.
Тотчас я чувствую сильное давление в головном мозгу. Я помешанный. Поэтому у меня затекают ноги, руки и голова.
Что мне теперь делать?
Что предпринять? Я нахожусь вместе с одним чокнутым. Какие меры предосторожности существуют в таких случаях? Ведь я могу быть опасен даже для самого себя. Надо бежать прочь. То есть мне надо убежать из своего тела.
Сумасшедших лечат холодной водой. Холодные обмывания. Я с лихорадочной быстротой раздеваюсь. (Надо заказать себе смирительную рубашку.) Может быть, еще не слишком поздно. Дрожащими руками я ставлю таз на пол, наполняю его холодной водой и встаю в него. Но ведь нужно лить холодную воду и на голову… Я выпрямляюсь, взгляд мой падает на стол.
Боже милостивый, там все еще лежит тонкая бумага… Я вот-вот заплачу от радости… В этой бумаге лежала ветчина. Даже крошки остались… и корка от сыра… Значит, все было на самом деле. Это доказательства. Можно дотронуться до бумаги и до хлебных крошек.
Спокойно одеваюсь и торжественно-медленно, осторожно спускаюсь по лестнице. Колени мои трясутся при каждом шаге. Воздух на улице резкий и насыщенный. Я механически переставляю ноги, мне кажется, это происходит независимо от меня, возможно, я не смогу остановиться, когда захочу, или не смогу сдвинуться с места, если остановлюсь. Во всяком случае, самого плохого я избежал. Несчастье – не умереть, несчастье – спятить с ума!
Может, мне посчитать, сколько шагов в длину имеет улица Сен-Жакоб? Нет, это слишком утомительно.
Я прогуливаюсь туда и обратно напротив отеля. Может, мне удастся повидать Мари-Луиз, когда она выйдет или когда будет возвращаться, если уже вышла.
Милая Мари-Луиз… милая Мари-Луиз…
Я стою перед мясной лавкой и наблюдаю через витрину, хорошо ли внутри обслуживают покупателей.
Кажется, клиентам всегда отвешивают больше мяса, чем они заказывают. Хоть эти подмастерья всю жизнь только и занимаются взвешиванием, все равно у них нет достаточного чувства веса, чтобы не ошибиться каждый раз на несколько десятков граммов.
Каждый мясник толстяк, и каждый булочник тоже.
Это становится скучным. Я снова поднимаюсь к себе в комнату и гляжу в окно. Если бы Мари-Луиз захотела, она могла бы увидеть меня из своего окна. Может быть, она поднимется. Это даже лучше, что я сижу дома.
Я жду до четырех часов пополудни и внезапно чувствую себя уставшим от ожидания. Но разве я влюблен в эту женщину? Чушь какая-то.
Я пойду в Люксембургский сад и забуду про нее.
В парке я неожиданно встречаю того друга, которому в лучшие дни одолжил на короткое время триста франков. С той поры я его больше не видел. Не видел ни друга, ни трехсот франков. Мерзкий негодяй, презренный тип… Сердце у меня сильно бьется. Удушить бы без лишних слов эту сволочь.
– Сервус!
– Как дела?
– Спасибо, хорошо. Что с тобой стряслось?
– Ничего особенного.
А что со мной могло случиться? Лучше бы сказал, что случилось с тремястами франков! Или он вообще не собирается их отдавать? А он тем временем уже заговорил о прекрасной погоде.
– Дай мне свой адрес, – говорит он наконец. – Я несколько раз намеревался зайти к тебе, но не знаю, где ты живешь. Иногда появляется желание от души поболтать…
Возможно, он стесняется и хочет мне прислать деньги почтой.
– Сервус.
Он аристократически подает мне руку и со спокойной совестью идет дальше. На его брюках даже свежеотутюженные складки.
Не имеет смысла огорчаться поведением подобных людей. Чем раньше их забываешь, тем лучше. Его я действительно могу легко забыть, но деньги!.. Это будет потруднее.
Вот он обернулся.
Он видит, что я смотрю ему вслед. С Минуту стоит, потом идет назад. Если он до меня дотронется, я убью его!
– Скажи-ка, я тебе ничего не должен?
– Должен.
– Сколько там было?
– Триста франков.
Он озадачен. Надо было сказать «сто», тогда он дал бы хоть что-нибудь.
Он достает бумажник, вытаскивает три стофранковые ассигнации и протягивает их мне.
– Знаешь, я немного забывчив. Сервус.
Тип дал мне эти триста франков как подаяние. Надо бы пойти за ним и швырнуть деньги прямо в лицо. Строит из себя важную персону, наверно, думает, что у него на это больше прав, чем у меня. Один из моих предков был важной шишкой при дворе самого короля Маттиаша, ты, ничтожество…
После этого я начинаю жить.
– Такси! В отель «Ривьера»!
Я не поддамся судьбе. Негодяи!
Я стучу в дверь конторки гостиницы. Вероятно, я ему помешал экономить.
– Что угодно, мсье?
– Я заявляю, что уезжаю и освобождаю комнату, – вот что угодно, мсье.
– Но почему, прошу вас? Может, вы недовольны комнатой?
– В ней даже нет кресла!
– Мсье, еще до вечера кресло будет стоять в вашей комнате.
– Ну хорошо. Я выхожу.
– Шофер, отвезите меня в приличный ресторан, но я предупреждаю вас, если он окажется убогой харчевней, я пристрелю вас на месте.
– Прошу покорно! – говорит водитель и жмет на газ.
– Стойте! Что это за машина? Куда мне девать ноги?
– Может быть, мсье будет угодно лечь на бок, – говорит таксист и ухмыляется. – Или, может, сядете на пол и положите ноги на сиденье.
– Пожалуйста, не наглейте! Я мексиканец! Поехали!
Из зеркальца заднего обзора на меня смотрит смертельно-бледное, осунувшееся лицо – чужое, со сверкающими глазами. С таким лицом невозможно быть молодым. Мне двадцать шесть лет…
Мы летим по Большим Бульварам, сверкают яркие вывески – пульсирует жизнь. По тротуарам течет людской поток. Фигуры стройных женщин возникают, проскальзывают мимо и исчезают в толпе. Такси не открыто, а закрыто.
– Эй, водитель, остановитесь! Откройте крышу!
– Для чего? Сейчас ведь не лето?!
– Я вас не спрашиваю, какое сейчас время года, а прошу открыть эту штуку.
– Немного дождит, мсье.
– Не говорите мне об абстрактных вещах. Мне нужен воздух. Заметьте себе это, вы, невыносимый тип. Разумеется, я все оплачу.
Он откидывает крышу.
Чертовски холодно. Он смотрит на меня с недоверием.
– Вы американец, мсье? Тогда я знаю один блестящий трюк. Вы покупаете одну-две бутылки шампанского и набор рюмок. Из каждой рюмки вы выпиваете только раз и затем бросаете ее мне в голову. Каждый раз это будет стоить пять франков. Я тем временем продолжаю ехать, естественно.
– Это чушь! Поехали!
– Но зато дешево! У меня есть еще одна идея. На каждом перекрестке вы даете мне пощечину, это стоит тоже пять франков.
– Хватит! Поехали – или вы свои глаза понесете домой в кульке!
Мы сворачиваем в узкую, тихую улицу и останавливаемся перед мрачным зданием. Перед ним горит небольшой красный фонарь.
– Что это значит? Вы привезли меня в полицейский участок?
– Здесь ресторан, мсье.
– Здесь? Что это за кабак? Я сказал вам, что хочу в престижный ресторан!
– Только не волнуйтесь. Тут так престижно… Желаю вам, мсье, чтобы у вас хватило денег оплатить ваш обед!
– Подождите!
– Пожалуйста, – отвечает шофер и шепчет мне дополнительно: – Только будьте внимательны, здесь каждый вдох стоит денег.
Все ясно: водитель тоже чокнутый.
Когда я вхожу в зал, ко мне спешат примерно двести мужчин во фраках, сплошь безупречные, угрюмые джентльмены.
Зал с господами во фраках выглядит как аристократический бал, с которого куда-то сбежали все дамы. На их месте расставили столы, на столах – цветы; потому-то и мрачны одетые во фраки господа.
Все обтянуто красным бархатом, и загадочный свет пробивается прямо из паркета. На стенах висят большие стеклянные бабочки всевозможных расцветок, они тоже испускают свет.
Паркет покрыт ковром, который имитирует цветущий луг. В середине каждой из стен – огромное, безрамное зеркало, отражающее внутренний интерьер зала и создающее впечатление бесконечности. Число безупречно мрачных кельнеров умножается. Я тоже стою повсюду, дрожащий, во многих экземплярах.
Группа фрачных мужчин кланяется мне и при этом смотрит на меня так озабоченно, словно я тяжелобольной перед операцией.
Куда мне сесть? Все равно. Весь мой аппетит пропал.
После короткой агонии я выбираю один из столов. Два господина во фраках встают справа и слева от меня и остаются так стоять вплоть до конца трапезы.
Трое других кельнеров плечом к плечу стоят перед моим столом. Метрдотель склоняется ко мне, он держит посеребренный блокнот и карандаш. Лицо его выбрито до красноты. Глаза плавают в синем свете, череп желтоват, на внушительной лысине – несколько бесцветных волосков. Он зачесывает их поперек, от одного уха к другому. Смешная мода. Эта голова, если смотреть вблизи, сигнализирует о следующем: перед вами один из тех мужей, которых их жены не обманывают лишь тогда, когда у них на это нет времени.
Меню не упаковано в позолоченный переплет, и это действует успокаивающе, гораздо менее утешительны наименования блюд. Обозначения длинны, перечисляются имена давно почивших генералов, поэтов и прочих немыслимых личностей, о которых можно думать в любой связи, только не когда голоден и хочешь есть.
Чтобы затяжные поиски не были истолкованы как беспомощное шараханье провинциала, я быстро выбираю двух генералов и одного академика. О последнем я тут же сожалею. Я всегда считал его труды неперевариваемыми; соответственно и названное в его честь блюдо вряд ли съедобно.
Метрдотель удаляется вместе с тремя кельнерами, двое других остаются стоять позади меня. Эти люди начисто лишены всякой сердечности и деликатности. Если бы по меньшей мере один из них носил очки, чтобы хоть благодаря им выглядеть полюбезнее, как, например, стараются делать врачи перед операцией, когда глядят на пациента, похлопывая его по рукам: «Ну, ну, не надо бояться, милый друг, скоро все будет в порядке!»
Неожиданно звучит музыка, приглушенно и издалека, словно играют где-то под землей. Она на ощупь вскарабкивается наверх, становится громче, расстилается над ковром и скулит прямо в уши. Как и в уши безупречных фрачных господ, которые, ничуть не взволнованные, стоят группой в конце зала. Иногда они безо всякой нужды поправляют букетики на столах, наблюдая при этом за мной.
Наконец появляется первое блюдо. Прибыл один из господ генералов.
К моему столу подкатывают маленький столик на четырех колесиках – это выглядит точно так, как столы для инструментов в операционной. Но хлороформом не пахнет. Метрдотель с дьявольской ловкостью принимает свои меры. Раздаются команды, которых я вообще не понимаю. Слава Богу, что меня ни о чем не спрашивают! Большая серебряная крышка поднимается, из-под нее извлекается маленькая черная рыбка и возлагается на серебряную тарелку. Рыбка испускает пар.
На столе прибор для еды: шесть вилок, шесть ножей, три маленькие ложки и пять рюмок. Последние различной емкости и стоят тесно одна к другой, как органные трубы.
Душу мою охватывает легкое беспокойство.
Маленькая рыбка лежит передо мной и ждет; два фрачных господина тоже ждут.
С точки зрения логики к маленькой рыбке надо подступать с наименьшим ножом и наименьшей вилкой, но мы в Париже, и здесь все подчиняется совершенно иной логике. Двери должны закрываться так, как будто их хотят открыть; трамваи ходят в абсурдных направлениях и т. д.
Следовательно, за маленькую рыбку надо приниматься с большим ножом и большой вилкой. Возможно, еще лучше остаться нейтральным и выбрать прибор средней величины. Во время моей тихой медитации возникают новые осложнения. Подходит запыхавшийся фрачный господин и ставит на стол банку с черным сапожным кремом, эта банка тоже уложена на серебряную тарелку.
Надо поторапливаться, иначе история станет еще запутанней.
Я соскабливаю рыбку и разделываю ее. Неожиданный оборот: у нее нет спинного хребта. Это моллюск, наподобие Мушиноглазого. Ну да ладно. Я разрезаю его на куски и ем. Он невкусный, но это меня не удивляет. Что вообще хорошего в жизни? Когда я сюда входил, я уже знал, что здесь ничего хорошего быть не может. Крем для обуви я даже не трогаю. Если бы у него по крайней мере было название.
Оба фрачных джентльмена у меня за спиной застыли как статуи и не шевелятся. Какое у них назначение здесь? Зачем они неподвижно уставились в воздух? Они определенно делают это не за так. Я готов заплатить даже за то, чтобы они ушли, чтобы хоть один из них убрался.
Когда я положил на место прибор, подошел господин, что был справа, он наклоняется к столу и нажимает снизу на кнопку звонка.
С шумом появляется господин во фраке; господин, что слева, отдает ему мою тарелку.
Одновременно сервируется стол под второе блюдо.
Короче, один для звонков, другой для очистки стола. И второе блюдо тотчас приносится. Никакой паузы, мне не надо ничего делать, кроме как есть. Ну, и платить. На стол ставят голубую чашку. В ней кипяток, и в нем, если не ошибаюсь, плавают по кругу кусочки лимона. Нечто ножеобразное, возникшее, пожалуй, из скрещивания вилки и ножа, лежит рядом. Кроме того, передо мной ставят также пузырек с микстурой и непонятную четырехугольную вещицу на небольшой изящной тарелочке.
Оба господина сзади меня ожидающе смотрят в расположенное напротив зеркало. В первый момент у меня возникает идея помыть руки. По обстоятельствам надо, видимо, в воду добавить несколько капель микстуры. Но как будет смотреться мытье рук посреди трапезы, не в начале и не в конце? Я же ничего не ел руками. А что там в станиолевой бумаге на тарелочке? Это ведь тоже относится к сему блюду.
Один из господ сзади меня тактично наклоняется и легким, невесомым жестом придвигает вещицу в станиолевой бумаге ближе к голубой чашке, чтобы намекнуть, что эти два предмета связаны между собой, и тут же в качестве запоздалого предлога разглаживает скатерть. Он хочет сказать следующее: «Мсье, эта вещь в станиоле относится к этому отряду, но я не потому придвинул ее, чтобы обратить на это ваше внимание, а потому что на скатерти образовалась складка; этого же у нас допустить никак нельзя. Я был бы безутешен, если вы мои действия истолкуете как указание, мсье. То была просто счастливая игра случая, которым вы должны воспользоваться, мсье».
Через десять минут я так или иначе уйду отсюда и никогда в жизни не вернусь.
Я беру вещь в станиолевой бумаге и осторожно разворачиваю ее.
Она поразительно легка, внутри что-то зеленое. Едва я успеваю взять это в руки, как оно выскальзывает, и ковровое море беззвучно поглощает его.
Оба господина сзади меня ничего не видели, я тоже.
Снова появляется метрдотель. Он еще ни о чем не догадывается. Я вижу это по его глазам: он ищет проблему в серебряной бумаге. Обеспокоенно смотрит на меня: уж не съел ли я это? Я рисую ножом небольшие змеистые линии на скатерти, чтобы успокоить его. Не дрейфь ты, неудачник, если даже я не боюсь! Иди лучше домой, ведь твоя жена наставляет тебе рога, безликий ты тип.
Теперь подают второе блюдо, академика.
Этот член академии уже при жизни проявлял не много фантазии: опять рыба.
Сначала в изысканном стеклянном сосуде приносят рыбу с метр длиной, чтобы я видел, что она жива, и успокоился. Роскошный экземпляр. Нужно бы обязательно рассматривать ее через пенсне, я чувствую это. На всякий случай я встаю.
Вот он, торжественный момент, когда нужно представляться даже рыбе.
Рыба уносится на кухню.
Наливают вина, музыка снова ползет по залу.
В этот момент в зал входят дама и господин. Дама – от макушки до пят декольтирована – останавливается в дверях и с достоинством контролирует взглядом все зеркала, в которых она тиражируется. Это придает ей мужества, и она начинает ползти словно тонкий тростник, со сдержанными и тактичными вывихами плечей, причем ее живот совершает небольшие полукруглые движения. Проходя мимо меня, она неожиданно распахивает глаза и быстро закрывает их.
Это страшно, но совершенно излишне.
Сережка у этой женщины стоит намного больше, чем вся моя жизнь, а эта женщина давно уже не придает большого значения своим серьгам. Она давно уже не придает большого значения ничему, лишь собственная жизнь ей еще не опостылела. Но об этом заботится мсье в ее обществе, который короткими шажками неуклюже ступает за ней; он лыс, обладает потухшим взглядом и двумя мешками под ним. Конечно, он безумно любит эту женщину, только с последствиями все еще не может примириться.
Наконец снова появляется персонал, торжественная процессия приносит труп жившей еще недавно рыбы. Метрдотель снимает серебряную крышку гроба, под ней лежит распростертая на одре рыба, между листьями зелени, с выпученными глазами, немо и неподвижно. Во всяком случае, аминь. Зеленые листья есть нельзя, это я уже знаю; однажды я попробовал это сделать, было невкусно. Это только оформление. Счастье тому, у кого образование. Эта мысль почти веселит меня.
Итак, когда родился Карпио Лопе де Вега – в 1562-м или 1652-м? Ну а вечность? Сколько кусков сахара клал в кофе Бальзак? Он пил его без сахара. Так что со мной так просто не получится. Можно мне подать что угодно – меня не смутишь. Такие преступные рожи, и теперь они приносят мне рыбу.
Метрдотель демонстрирует высокую степень акробатики в сервировке. При этом его лицо преображается и теперь так же одухотворенно скучает, как у профессора, еще до операции узнавшего, что пациент не заплатит. Прежде чем взять в руки нож, он виртуозно вертит им в воздухе и в решающий момент подхватывает его. Такое можно видеть лишь в варьете. Там, правда, дешевле.
Рыба удивительно вкусна, поданный к ней соус тоже.
Тем временем дама и господин заказывают такую же маленькую черную испаряющуюся рыбку, и тут происходят поразительные вещи.
Выясняется, что из рыбы с помощью сапожного крема приготовляется паста для бутерброда, которую нужно есть на тосте.
Я тактично смотрю на двух фрачных господ за моей спиной. Они спокойны как статуи. По выражению их лиц невозможно установить, что приключилось со мной, хотя они определенно все видели – если и не впрямую, то через зеркало. Однако лица их невозмутимы. Представляю, как должны клокотать их внутренности.
Можно ли здесь потребовать порцию двууглекислого натрия? Вряд ли.
Зачем я ел маленькую черную рыбку ножом и вилкой? Ну что ж, по крайней мере у меня есть над чем поразмышлять.
Я бы еще поел от другой рыбы, но у меня ее неожиданно забрали.
Но зато мне наливают вина из другой бутылки, и музыка снова начинает всхлипывать.
Зачем я ел маленькую черную рыбку ножом? Так или иначе, эти два кельнера сзади меня – идиоты. Теперь несут второго генерала…
Интересно, как решили среди военных проблему умственного превосходства, вызывающую неприятные моменты? Есть рядовые, ну, и фельдфебель всегда умнее, чем рядовые, лейтенант умнее фельдфебеля, после лейтенанта идет старший лейтенант и так далее. Чем выше звание, тем умнее его носитель. У них все связано с рангом. Солдат должен принимать это к сведению, что он и делает. Если, к примеру, лейтенант хочет быть умнее, чем майор, из этого получается дуэль. В общем и целом за военными ходит слава, что офицеры ухаживают за красивейшими женщинами, а гуляют под руку с безобразнейшими. Это залог. И почему супруги некоторых офицеров сердятся на моду?
Это мне пришло в голову само собой, пока несли генерала.
Уже принесли.
Я смотрю на блюдо и не знаю, что мне делать.
Если рыба и теленок вступают в интимную связь, следствием может быть только аборт.
Новое вино. И сыр. Какой-то вид булочек. Вина меняются беспрестанно. Черный кофе.
Лысый мсье, пришедший до этого с дамой, расплачивается.
Он дает на чай пятьдесят франков.
Чудовищно.
Я тоже расплачиваюсь.
Мне приносят счет в сложенном виде, запрятанный под салфетку, как семейный позор. Видимо, следует вообразить, что это телеграмма.
Только осторожно, милый, сначала нижнюю строчку.
Двести одиннадцать франков.
Хотел бы только знать, откуда взялись еще эти одиннадцать франков?
Чаевые сжирают еще пятьдесят франков. У меня остается тридцать девять франков… Ну, черт побери… Если бы я хоть не ел маленькую черную рыбку ножом.
Я ухожу из ресторана. Фрачные кланяются как сумасшедшие. Мне удалось их убедить, что я джентльмен. Они не подозревают, что это было в последний раз.
Такси стоит перед рестораном и ждет меня.
Я плачу двадцать два франка. Побудь я в зале подольше, я бы здесь, снаружи, не смог бы расплатиться. Если бы я только не ел черную рыбку ножом и вилкой!
Я иду пешком по Большим Бульварам, и свежий воздух немного приводит меня в чувство. Сейчас я пойду назад и скажу обоим кельнерам, почему я маленькую черную рыбку съел вместе с кожей. Я им скажу, что рыбка называется «бубис минералис» и ловится в мексиканской бухте, вблизи Камчаткарутки. Приманкой служит таракан. Не перебивайте меня, я вижу, вы глупы и цепляетесь за вашу географию. Его ловят на таракана, дедушка. Знаете, почему я ел ее вместе со шкурой? Эх вы, несчастные, вы что, даже не знали, что кожа «бубис минералис» богаче всего витамином D, который, однако, концентрируется только после прикосновения ножом и вилкой? У вас что – культурный ресторан или нет? Вы вообще-то кончали гимназию? Нет, по-латыни это называется «пластикус вульгарис». Что так называется? Неважно. Уж выто определенно нет, это точно. Прямые потомки диких генитов и леитов, живших у подножий Гималаев в 462 году до Рождества Христова… Неожиданно пришли лемуры, дружочки мои, но сначала они избили до крови нарвов. Вождь племени, великий Вокативус, бежал с поля боя, придерживая при этом штаны. У него была красавица дочь, здоровая стерва, услада. Вы что думали? Я буду вам всю мировую историю излагать? Честь имею!
Я голоден. У меня еще есть четырнадцать франков. Может, мне завернуть в ночное бистро и поужинать? Ну, нет, после маленькой черной рыбки не будет никакого ужина, понятно?
Я спускаюсь в метро и на остановке у Буль'Миша снова выхожу.
Нет никакой логики и никакой благотворной постепенности во всем, что со мной происходит.
По бульвару проходят и прогуливаются счастливые, довольные люди. Элегантные женщины, красивые и молодые, покачивают бедрами. Студенты бьют друг друга по спине чертежными линейками, насвистывают шлягеры и отпускают скромные замечания по адресу одиноко прогуливающихся женщин.
Я не виноват, но я чувствую чудовищный голод. В чем дело? Мой желудок хочет получить сразу все пропущенные мной обеды и ужины? Дважды ужинать – нет, так не пойдет. Что я сделал со своими франками, Боже праведный, что я сделал? Разве едят за двести франков маленькую рыбку с вилкой и ножом в руках? Только теперь я начинаю по-настоящему понимать, что со мной стряслось.
Я хочу в каком-нибудь баре заказать кофе с двумя рогаликами.
В следующий раз, когда я опять буду при деньгах… Самое ужасное, что мне некого бояться, кроме себя самого. Ибо во мне существуют два человека – подлый и разумный. Как только денег нет, пробуждается разумный, но эффективными его действия не назовешь, он только констатирует безумные поступки и поучает меня на будущее. Злой же человек толкает меня в пропасть. Напрасны все благие намерения, злодей только слушает и для видимости говорит всему «да».
Теперь наступает решающий момент. Четырнадцать франков нужно спасать. Я зайду в небольшое кафе и выработаю оперативный план по спасению четырнадцати франков. Имеет ли смысл тратить на это деньги? Да, имеет, потому что благодаря этим расходам можно избежать больших. Это педагогический совет.
Для чего нужен тут педагогический совет? Тут пригодятся мои навыки в философии. Черт с ними, с этими франками. Сделаем вид, будто их никогда не было. Идиота, который мне их вернул, я вовсе не встречал. Мои мысли идут дальше. Я вообще никогда не давал ему триста франков взаймы. Деньги были проедены уже давно.
Нужно продолжить жизнь точно с того момента, где я прервал ее в первой половине дня. С той поры я даже набрался опыта. Богатым людям не позавидуешь. Они обязаны есть таких маленьких черных рыбок.
Но не с ножом и вилкой!
Цыц!
Займись-ка, пожалуйста, новой мыслью.
Лучше буду рассматривать прохожих. Интересно, сколько денег у каждого из них в кармане?
У этого с усами как у моржа примерно тысяча франков. Он идет домой и будет ужинать. (Я ужинал в семь часов, это тоже было идиотизмом, но еще довольно невинным.) У его жены плоский нос, и он говорит ей:
«Знаешь, Адриенна, если погода и завтра будет хорошей, мы пойдем в парк».
«Ладно, – отвечает Адриенна, – только не закуривай сигарету. Сейчас будем есть».
И Адриенна накрывает на стол.
«Салат будет?»
«Конечно», – говорит она.
Он выпивает две рюмки аперитива и садится за стол, чтобы почитать газету. Окно квартиры выходит на улицу, по которой другие люди идут домой – они тоже будут ужинать, но никаких черных рыбок, это мы можем констатировать. (Слыхано ли, чтобы кто-то посреди голодной смерти ел черных рыбок?)
Так что, пойти ли мне снова поесть или лучше настроиться на нужду, купить какао и сахар? Ужин был бы неплохим мероприятием, но спустя полчаса он забудется, а нищета определенно будет длиться дольше. Мы не должны также упускать из виду, что хорошая еда обычно обладает эффектом, который может действовать до утра. И даже еще дольше. Ведь в первую очередь речь идет совсем не об удовольствии, а о калорийности блюд, которые поедаются. Если бы я, скажем, сейчас съел картофельного супа, крупных бобов и тому подобного, я бы до завтрашнего вечера не испытывал голода. Но где тут найдешь крупные бобы?
Сколько народу крутится тут, и никто даже не знает, что это такое. И это образованные люди? Ха-ха!.. Что такое? Уж не слишком ли много вина я выпил?
Сколько вокруг красивых женщин, однако и как много таких, о которых я никогда не буду знать, что они вообще существовали. Если бы мне вдруг пришлось выбирать, на какой бы из них я женился? Только не на толстой, хотя как раз такие дольше выносят нищету; некоторое время моя жена могла бы питаться собственным жиром. Она бы даже радовалась, что его становится все меньше. «Ягненочек, я со дня на день становлюсь все стройнее!» Но спустя месяц-другой наступил бы крах. Худые выдерживают голод дольше, во всяком случае, часто приходится слышать: «Слушай, ты, она же худоба!» – «Правильно – ты посмотрел бы, что она ест!»
Существует ли еда, которую я сейчас не стал бы есть? Когда я был маленьким и воспитывался в интернате, я с отвращением ел запеченный картофель и лапшу со сливовым повидлом. Стоп! Был ли я тогда прав? Н-да, молодость весьма легкомысленна. Мучные блюда не только насыщают, они весьма способствуют полноте. А запеченный картофель? Один слой картошки, один слой яиц вкрутую, нарезанных кружочками, немного сметаны; затем верхний слой запекается до поджаристой корки. Я пытаюсь наложить себе порцию побольше. «Постой, не так много! Подумай о своем брате!»
Черт возьми, до чего шикарна женщина, что идет сейчас передо мной. Талия ее стройна, платье на бедрах натягивается при ходьбе. Аппетитная персона, и с такими совершенными ногами, что просто чудо, как они могут нести такое чарующее тело. Как красиво и с легким извивом ноги от лодыжки постепенно расширяются кверху, у коленей они прячутся под юбкой, становятся еще шире, чтобы у талии неожиданно вновь сузиться, стать стройными. (Как сказать по-французски «она раскачивается на бедрах»? Elle balance ses hanches au rhythme de ses pas… Или проще: elle se tortille.)
Бог мой, это элегантная, крупная женщина, и так красива сзади, что ее надо бы просто обогнать и сказать в лицо: «Mes hommages, Mademoiselle, меня зовут Икс-Игрек. Хотите стать моей женой?»
Дама, безусловно, позовет полицейского, хотя некоторые маленькие глупости в ее биографии есть. Французы утонченны: если им случается учинить большую проказу, они говорят: «Я сделал маленькие глупости. J'ai fait de petites folies».
Мне так хочется хотя бы погладить эту женщину. «Ну, не бойтесь же, моя милая, вы тоже когда-нибудь состаритесь и еще вспомните обо мне, плача: „Я не позволила ему меня погладить, и смотри-ка, я же стала старой“. Да-да».
Теперь я смотрю на нее спереди. Кстати: уже несколько месяцев, как я не вглядываюсь больше в лица женщин. Она стара. Но может, виновато вечернее освещение? Эта, пожалуй, была бы мне даже благодарна, если бы я стал с ней заигрывать. О Боже, я ее смог бы омолодить… Так, ладно, заигрывать так заигрывать, я только хочу еще раз взглянуть на нее сзади. Фантастика! Теперь я снова смотрю на нее спереди; сколько ей может быть лет? Женщина свой возраст носит не на лице. У женщины возраст написан в сердце, а не на лице.
Разве это не страстная, породистая особа! Попробовал бы кто-нибудь при ней читать в постели газету и тайком подремывать. Она сразу вышвырнет такого из постели. Роскошная стерва. Теперь я снова посмотрел на нее сзади. А сбоку? Я ведь еще даже не видел ее сбоку. Неожиданно она останавливается.
– Скажите, вам что-нибудь нужно от меня?
– Мне? Нет… ничего.
– Вот это я и хотела знать. Я иду домой, спать.



загрузка...

Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Monpti - Васари Габор


Комментарии к роману "Monpti - Васари Габор" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100