Читать онлайн Королева его сердца, автора - Валентино Донна, Раздел - Глава 7 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Королева его сердца - Валентино Донна бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.71 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Королева его сердца - Валентино Донна - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Королева его сердца - Валентино Донна - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Валентино Донна

Королева его сердца

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 7

– Ты отпустила его!
Хотя нижняя часть лица Мод была закрыта кипой мужской одежды, которую она едва держала в руках, Глори по тону приятельницы поняла, что губы ее были поджаты от разочарования.
– Данте ушел. Я послала его в вагон-конюшню.
– Зачем тебе это понадобилось, ведь я так старалась придумать, как оставить вас наедине!.. – На лице Мод появилась недовольная гримаса.
– Можешь не трудиться над этой липовой историей с проигрышем в покер. Я знаю все о вашем сговоре.
– Ты с ума сошла?!
– Просто разозлилась. – Глори улыбкой смягчила ее реакцию. – Ты правильно сделала, позаботившись о нашей безопасности. Видно, я была так поглощена мыслью о поездке на ранчо, что не подумала о том, чем она нам грозит. Но я не вижу у тебя ни огнестрельного оружия, ни шпаги.
Прежде чем Мод успела ответить, прозвучал свисток паровоза, оповещавший о неизбежном отправлении поезда из Уинслоу. Снаружи послышался крик проводника:
– По вагонам! Следующая станция – Холбрук! Холбрук. Полтора суток. А потом всего два дня фургоном до Плезент-Вэлли.
– В Уинслоу невозможно найти ни аркебузы, ни шпаги, – ответила Мод так, как будто их разговор не прерывался. Поезд толчками сдвинулся с места, и она подошла к окну, в рамке которого был виден оставшийся позади городок. – Никто не понимал меня, когда я спрашивала, где можно купить аркебузу. Нет здесь и шпаг, но какой-то парень сказал, что он телеграфирует в Холбрук, рассчитывая на то, что там у его приятеля, индейца хопи, есть шпага. И что, может быть, тот захочет ее продать. И не беда, если Данте сбежит. Мы найдем других известных на весь мир убийц, которым пригодится наше оружие.
– Он в вагоне-конюшне. Мод скептически фыркнула.
– Он там! – настаивала Глори. – Он дал мне слово.
– Ты говоришь так, как будто веришь ему.
– Я… я ему верю, – с трудом выговорила Глори.
– Гм… – Мод повернулась, вытянув шею и посмотрев в потолок. – Зй! Все ли видели эту высокую рыжую девушку по имени Глориана Карлайл? В ее вагоне самозванец.
– Мод!
– Да, та самая Глориана Карлайл, полжизни клявшаяся в том, что никогда не поддастся ни на какие заманчивые обещания ни одного мужчины.
– Он не давал никаких заманчивых обещаний. Ему нужна работа.
Мод кипела презрительным негодованием:
– И что же он станет делать с большими деньгами, которые заработает, сварит себе горшок каши из зеркала? Может быть, он в самом деле хочет пожевать какое-нибудь древнее стекло, чтобы набраться сил для очередного убийства. Может быть… – Мод резко оборвала досужие домыслы, услышав недоверчивое восклицание Глори. – Может быть, я что-нибудь напутала?
– О, Мод… – Мучительное волнение Глори превратило ее голос в спотыкающийся шепот. Она не знала, что было хуже – правда или ложь о сговоре Мод против нее. – Ты знаешь, как важно для меня это зеркало. Для нас. Как ты могла?
Мод выронила одежду на пол и заломила руки. Вид у нее был такой, словно она хотела шагнуть ближе к Глори, но что-то в выражении лица Глори остановило ее.
– Я сказала ему только, что попытаюсь убедить тебя отдать ему зеркало. Я ничего не обещала ему, дорогая. Клянусь тебе.
Мод ничего не обещала. Значит, Данте не солгал, и это было для нее маленькой радостью. Но он был, кроме того, и совершенно искренен, что повергло ее в глубокое уныние.
– Я вовсе не буду уговаривать тебя отдать ему зеркало, – Глаза Мод наполнились слезами. – Пожалуйста, дорогая, не сердись на меня. Ты же знаешь, что я никогда ничего не сделаю тебе во вред. Мне не нужен был бы дом, если бы в нем не было тебя; твоя мама взяла меня, когда мне стало страшно ходить по канатам. Мистер Фонтанеску выбросил бы меня на улицу как какой-нибудь мешок мусора.
Глори подняла дрожащую руку, чтобы остановить эти заверения. Она была уверена в благодарности Мод, и ей всегда было неприятно об этом слышать. Она настолько высоко ценила ее дружбу, что считала их соглашение не просто сделкой. За исключением случаев, подобных этому, когда добрые намерения Мод явно перевешивали здравый смысл.
– Я понимаю, что ты ничего не замышляла, но ты это сделала. И теперь я стараюсь придумать, как бы все уладить.
Ей хотелось выть от тоски, она кляла себя за то, что разоткровенничалась с Данте, и будь она проклята, если позволит себе подобное впредь. Сильные женщины говорят спокойным тоном, говаривала ее мать, побеждают в спорах силой своей логики. К тому же всегда сохраняют самообладание и никогда не позволяют чувствам перевешивать здравый смысл.
Расчетливость никогда не была слишком сильной стороной Глори, и ее самообладание, казалось, улетучивалось через окошко вагона, когда через раскрытые двери виднелась красивая голова Данте Тревани, обещавшего скорее умереть, чем позволить кому-нибудь ее обидеть.
– Если бы я ему сказала прямо сейчас, что зеркала он не получит, он наверняка оставил бы нас без своей защиты. Но если я сделаю вид, что мне ничего не ведомо о ваших планах, он останется с нами, рассчитывая на скорое получение зеркала. О Боже, услышь меня – я начинаю мыслить совершенно так же, как он, пытаясь следовать здравому смыслу.
– Ах, Глори, дорогая, ты отлично знаешь, что у тебя полностью отсутствует умение все раскладывать по полочкам. – Мод робко шагнула и, видя, что Глори не пошевельнулась, кинулась к ней. Ласково обняв ее за талию, она усадила Глори на табурет. – Ты должна немедленно успокоиться, иначе у тебя снова начнется головная боль. Я сама обо всем поза-бочусь.
Глори простонала.
– Я позабочусь обо всем. – Мод нагнулась, чтобы собрать упавшую одежду. – Я сейчас отнесу все это ему. И даже не заикнусь о нашем плане.
– О каком еще плане?
– О, он еще окончательно у меня не созрел, но скоро мне будет ясно, как следует поступить. А теперь оденься к обеду. Надень что-нибудь красивое, нужно ослепить Данте, чтобы в его тупой голове не осталось места для мыслей о зеркале.
– Ты имеешь в виду пригласить его пообедать с нами? Сегодня ты уже отнесла ему еду, которой можно было накормить десятерых убийц.
– Это верно. И он съел все до последней крошки так быстро, что можно было подумать, во рту у него ничего не было уже сто лет. Как я понимаю, для того мускулы были в полной готовности к действию, организму требуется немало топлива.
– Гм… – Глори вспомнила, как туго натянулся на этих мускулах ее шелковый плащ.
– Если бы он был моим мужчиной, я бы уж кормила его вволю.
– О Боже, – простонала Глори.
Десять столов оставались пустыми. Десять. Данте сосчитал их, он любил точность во всем. За другими – их было полдюжины – оставались свободные места. Они все трое едва разместились за еще одним маленьким столом. Было довольно странно, что рядом с ними остановилась пожилая мисс Хэмпсон, спросившая, не может ли она присоединиться к ним. И как будто нарочно Глориана тут же с готовностью вскочила с места, взяла свободный стул у ближайшего стола и втиснула его между собою и Данте, чтобы могла сесть мисс Хэмпсон.
Данте пережевывал вторую порцию мяса. Удовольствие, получаемое им от блюда, тонко называвшегося бифштексом, уходило с каждым словом, произнесенным мисс Хэмпсон. Болтливая старуха ухитрялась выпалить подряд сотни, может быть, тысячи слов, останавливаясь только, чтобы набрать воздуха в легкие. Едва переведя дух, она продолжала словоизвержение, перескакивая без всякой видимой связи от одной пустой темы к другой.
Глориана вслушивалась в каждую ее бессмысленную тираду.
Она не отрывала от мисс Хэмпсон взгляда своих дивных изумрудных глаз, не удостаивая им ни Данте, ни его нового прекрасного костюма. Ее мягкие, розоватые губы были полураскрыты, и их влажная, соблазнительная полнота заставляла его забыть о еде. Ее комментарии ограничивались возгласами «О Боже!» и «Говорите, говорите, пожалуйста!», что воодушевляло мисс Хэмпсон продолжать нести чепуху своим дребезжащим, старушенчьим голосом, а уши Данте в это время едва не сгорали единственно от пленительного тона Глорианы, изредка вставлявшей отдельные слова.
Данте подумал, что ножом лучше не пользоваться, и, подцепив свой бифштекс вилкой, оторвал от него кусок зубами. Вот если бы это был не бифштекс, а горло мисс Хэмпсон! Короткий всплеск злорадного наслаждения тут же погас от сильного удара ноги Мод по его щиколотке. К собственному удивлению, он проглотил кусок неразже-ванным, едва не подавившись. Лучше, если бы мясо застряло в глотке у этой мисс Хэмпсон…
– Прислушайся к ее словам, – прошипела Мод.
– Так вот, – начала мисс Хэмпсон, набрав в легкие побольше воздуха, и выпалила одним духом: – Я осмотрю как следует свою полку и, прежде чем улечься, подопру дверь стулом, погашу свет и накрою голову подушкой на все время, пока поезд не уйдет из Холбрука. Я утверждаю, что должен быть принят закон против остановки поездов в этом городишке, пользующемся репутацией самого дикого места во всей Аризоне. Ведь это же надо – подвергать опасности таких хрупких незамужних женщин, как мы! И нет никого, кроме этого щеголя шерифа Оуэнса, кто бы поддерживал порядок. Но он слишком тонок для этого, как и его имя. Коммодор Перри Оуэне. Что за имя для шерифа! Впрочем, в данном случае имя не имеет значения, поскольку он заработал себе репутацию отличного стрелка. В одной руке у него всегда винтовка, а в другой – пистолет! К тому же говорят, что волосы у него доходят до середины спины и что они у него блестят как у девушки, а для этого, как вы сами понимаете, он должен их тщательно расчесывать каждый вечер. Что это за шериф, так занятый своими волосами? Вы ведь знаете, ходят слухи о том, что ковбои любят мучить мужчин с длинными волосами…
– Как, – прервал ее Данте, – неужели я должен опасаться ковбоев?
Он подозревал, что ковбои могли быть отвратительнейшими тварями-метисами, полулюдьми, полускотами, околдованными самим Ди для испытания Данте. Было бы нелишне подготовиться к мучениям, уготованным этими ублюдками.
– О! – заморгала мисс Хэмпсон с той же скоростью, с какой с ее языка сыпались слова. – О, о, о! Как это я не заметила, что у вас такие длинные волосы, мистер Тревани! Но я уверена, что вы вовсе не гомик, за которого ковбои принимают всякого длинноволосого мужчину. Уж шериф-то Оуэне наверняка доказал, что он не из таких!
Метисы. Полукровки. Его предположения были правильными. Защита Глорианы от этих дьявольских жес-токостей – достойный вызов, и Ди увидит, на что он способен.
– Что такое гомик?
– Мужчина, который больше любит мальчиков, чем девочек, – выпалила Мод.
– Мод!
– Она совершенно права, моя дорогая. – Мисс Хэмпсон согласно кивала, проявляя завидную терпимость для леди ее возраста. – Как бы то ни было, вам лучше всего будет сделать, как я, мисс Карлайл. Закупорьтесь в своем вагоне, как медведь в берлоге, пока мы не отъедем достаточно далеко от Холбрука.
– Я не смогу этого сделать, мисс Хэмпсон. Мы выйдем из поезда в Холбруке.
Сказанное Глори наконец заставило мисс Хэмпсон умолкнуть. Она сидела в нерешительности, то открывая, то закрывая рот.
– Мы не собираемся оставаться в Холбруке, – разъяснила Мод. – Как только запасемся провизией, тут же уедем в Плезент-Вэлли.
– Плезент-Вэлли! – почти вскрикнула мисс Хэмпсон. – О, о, о! Это еще хуже. Вы ни при каких обстоятельствах не должны ехать в Плезент-Вэлли.
– Я должна туда поехать. У меня там поместье.
– Эти парни из банды Ножа Мясника никогда не позволят вам там поселиться. Или вы не читаете газет? Там идет ужасная, кровавая междоусобица. Шериф Оуэне встречает каждый поезд, опасаясь тайного притока оружия в Холбрук, которым могли бы воспользоваться враждующие стороны! Если приезжает кто-то неизвестный, он требует от него объяснения целей приезда и в сомнительных случаях отправляет прямо в кутузку. Будь он гомиком, он никогда бы этого не делал, не так ли? Даже если бы ковбои думали, что он из таких, так как он носит пистолет на левом бедре, рукояткой наружу. Разве шерифы носят так пистолет? Чтобы вытащить его, нужно тянуться через весь живот. Однако шериф Оуэне – мастер своего дела, тем более что в другой руке у него винтовка. Говорят, он может стрелять из нее навскидку, не целясь. Что это за шериф, который стреляет из винтовки? Говорят, уголовники смеял'ись над ним, когда он появился в городе, из-за его длинных волос и манеры держать оружие, но он поубивал большинство из них, а оставшиеся теперь слишком напуганы, чтобы высовываться, и Холбрук мог бы не быть таким дрянным местом, если бы удалось сплавить весь сброд в Плезент-Вэлли и остановить доставку оружия в этот городок.
– Знаешь, Глори, – заговорила Мод, – мне кажется, я заразилась от тебя головной болью. С твоего позволения, я думаю, мне лучше уйти в наш вагон и улечься с холодным компрессом на лбу.
Данте отодвинул тарелку, потеряв аппетит от всех этих новостей, которые одним духом выпалила мисс Хэмпсон. Каждый оборот колес поезда подтверждал, что они сознательно лезут туда, куда здравомыслящие люди не осмелились бы сунуть нос. Бросив быстрый взгляд на Глориану, он увидел, что лицо ее побледнело. Она встала из-за стола, как будто хотела отодвинуться от самого звука слов «Плезент-Вэлли».
«Я не так глупа, Данте», – вспомнил он ее слова, но последние сведения, полученные от мисс Хэмпсон, поколебали его уверенность в этом. Все говорило против поездки на ранчо. Едва заметная напряженность ее фигуры и бледное лицо говорили ему, что она послушалась бы и согласилась с ним при малейшем нажиме с его стороны.
И все же… все же…
Ни одно королевство не достается легко ни одной королеве, в том числе и Англия Елизавете, как не достанется легко Глориане это скопление земли и травы, пригодное только для разведения коров. И если Данте не поможет Глориане защитить то, что оставил ей в наследство отец, ему придется расстаться с надеждой убедить Ди, что он будет служить Елизавете.
Он вдруг пожалел о том, что не наелся вдоволь бифштекса. Мясо было деликатесом, и он сомневался, что даже короли ели его каждый раз в день рождения или по праздникам, и это напоминало ему, что он ел его за обедом в году от Рождества Христова тысяча восемьсот восемьдесят восьмом, а не в тысяча пятьсот сорок четвертом. Он чувствовал, как у него начиналась изжога. Какой смысл подстрекать Глориану к такому рискованному путешествию ради подтверждения его честолюбивых помыслов?
Волоски на его шее встали дыбом – предупреждение, которое не может игнорировать ни один солдат. Он поднял глаза и встретил устремленный на него взгляд Глорианы. Он прочел в нем надежду и веру, сочетавшиеся с неприятием, говорившим ему о том, что она боролась с этими добродетелями кротости. Она смотрела на него совершенно так же, когда назвала его своей большой старой электрической лампочкой, чем бы это ни было, пусть даже нежностью тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года, дарованной человеку тысяча пятьсот сорок четвертого, готовившему предательство.
Человек, осмеливающийся любить королеву, не может сделать вид, что принимает близко к сердцу ее интересы, тайно действуя в своих собственных целях. Ему вспомнилась эта насмешка Ди, оставшаяся непрощенной.
– Что-то не так с обедом? – шепотом спросила Глори.
Данте покачал головой.
Мисс Хэмпсон продолжала нанизывать свои фразы, не замечая ни демонстративного ухода Мод, ни того, что Данте с Глори ее больше не слушали.
– Если хоть половина того, о чем она говорит, правда, нам надо быть последними идиотами, чтобы ехать в эту Плезент-Вэлли, – мрачным эхом его собственных мыслей прозвучали слова Глорианы.
– Да.
Данте почувствовал, как на него снизошло спокойствие. Если бы она ясно сказала о поездке, он не сделал бы ничего, чтобы изменить ее мнение. Он отвел на это две недели. За такой срок обязательно возникли бы какие-нибудь другие сложности.
– О чем ты думаешь, Данте?
Она не смотрела ему в глаза, сосредоточившись на чайной чашке, которую сжимала в руках. Судя по тому, как крепко она ее сжимала, чашка не должна была так громко звякнуть, когда Глори опустила ее на блюдце.
Первым движением Данте было рассеять ее сомнение и страх, которые она старательно прятала.
Но уже через секунду картина представилась ему совершенно иной, и другие, менее благородные соображения одержали верх. С каждой уходившей минутой решимость Глорианы все больше утрачивала твердость. Никто другой из пассажиров поезда не захотел бы отправиться с нею в Плезент-Вэлли, не нашла бы она такого и в Холбруке, а поехать без телохранителя значило бы навлечь гнев ковбоев Ножа Мясника.
«А вдруг Данте сейчас откажется от своих обязательств?» – – пронеслось в голове у Глори. После рассказов мисс Хэмпсон она не сомневалась, что, если это произойдет, ей уже не найти другого защитника. Теперь, когда опасность стала такой ощутимой, Глориана поняла, что злополучное зеркало станет, пожалуй, единственно возможной оплатой ее безопасности. В противном случае все ее планы рухнут в мгновение ока.
Глори не смогла скрыть своего волнения, прошептав:
– Что случилось? Ты изменил свои намерения?
Наблюдая за своим отцом, Данте научился многому в искусстве ведения переговоров. Тот, кто торопится, кто выдает свою озабоченность, в конце концов уступает требованиям другой стороны. Задав свой вопрос, Глориана проиграла схватку. Победа была у него в руках. Ему оставалось лишь уточнить детали. Но впервые удачный торг ье доставил ему удовольствия.
Он изобразил раздумье. Мисс Хэмпсон в это время начала энергичную тираду о достоинствах обязательного образования для женщин.
– Данте?
Он поймал себя на желании, чтобы этот дрожащий звук на ее губах был вызван страстью, а не страхом. Он не мог заставить себя лгать ей в лицо и поэтому избрал другой, окольный путь к достижению своей цели:
– Ты могла бы вернуться сюда позже, когда окончится цирковой сезон.
Она улыбнулась той лучистой улыбкой, которой при других обстоятельствах он мог бы наслаждаться целыми днями. Он вдруг пожалел, что ему придется уйти из времени, в котором она родилась и озарила землю своей улыбкой.
– Если я не отважусь сделать это теперь, когда у меня есть ты, чтобы защитить меня, мне, вероятно, никогда уже сюда не придется вернуться. Но я не хочу жить, с вечной неудовлетворенностью сознавая, что жизнь так быстро тебя сломила.
– – Что до меня, то я попытаюсь избежать таких сожалений, – отвечал Данте. – Возможно, именно поэтому и надо все хорошенько обдумать.
Она немного покачивалась на стуле, но не из-за качки вагона:
– Все говорят, что эта пастбищная война скоро закончится, и было бы безопаснее всего подождать. Но я думаю, что окажусь в еще большей опасности, если приеду сюда позднее.
– Что может быть хуже, чем оказаться в самом екле этой войны, Глориана? после того, как сильнейший приберет ранчо к рукам и дело будет сделано.
Трудно было подобрать более удачные слова, чтобы напомнить ему, как близко, почти зеркально, ее ситуация повторяла положение Елизаветы Тюдор.
– Но это твое право по рождению.
– Как видно, ты не слишком-то знаком с неписаными законами о пастбищах. Территория Аризоны не так законопослушна, как остальные штаты. Это ранчо, по здешним правилам игры, будет принадлежать тому, кто первым его займет и заявит об этом. Соседи, вероятно, не знают, что я имею на него права, и поэтому никто не примет мою сторону, если там поселится какой-нибудь ловкач-мошенник.
– Возможно, твои права на ранчо сможет защитить шериф, которого так превозносит мисс Хэмпсон. – Данте была ненавистна сама мысль о том, что кто-то другой мог бы защитить ее лучше его самого, но выбирать не приходилось, если он хотел выудить у нее зеркало.
– Сомневаюсь, чтобы юрисдикция шерифа Оуэнса распространялась на Плезент-Вэлли. И даже если так, с какой стати он должен взять мою сторону? Я почти постоянно разъезжаю с цирком. Не принимаю участия в выборах и не плачу налогов в Аризоне. Законодательство в этих краях действует в интересах местных жителей, да к тому же пользующихся определенным влиянием.
– Глориана. – Он произнес ее имя и помолчал, потому что каждая клеточка его существа восставала против того, что он должен был сказать. – Я тоже не могу тебя защитить.
– Ты обещал. Ты дал мне слово.
Это напоминание пристыдило Данте. Он не мог не поступиться своей честью, не рискуя своими интересами. Его захлестнула волна гнева – на себя и на знаменитого доктора, поставившего его в такое гнусное положение.
– Я выполню свое обещание только в том случае, если ты отдашь мне зеркало.
Он приготовился и к тому, что его будут умолять со слезами, и к тому, что на него выльется поток злобных оскорблений. Однако Глори сделала нечто гораздо худшее. Она признала свое поражение с легкостью человека, которому часто приходилось уступать жизненным обстоятельствам. Она вся дышала разочарованием в нем, и сила этого разочарования была так велика, что у Данте не осталось сомнений: он предал нечто гораздо большее, чем интересы Глорианы. Она разуверилась в нем как в человеке, которого считала надежным, – и это было сделано его собственными руками.
Ему тут же захотелось взять свои слова обратно, убедить ее в том, что это была только шутка, словом, все что угодно, лишь бы вернулась ее пленительная мягкость, которую он чувствовал по отношению к себе до этой злополучной минуты.
– Ты приблудок… – прошептала она.
– Так меня и называли всю жизнь.
Он пережил долгие годы бесчисленных насмешек, но никогда не страдал так, услышав это слово из уст Глорианы. Утрата ее уважения, ее доверия к нему, как ему показалось, значила для него в эту минуту больше, чем благосклонность самого пышного королевства Европы.
– О чем вы там препираетесь? – Видимо, мисс Хэмпсон уже достаточно давно прервала свое бесконечное повествование, поняв, что они ее вовсе не слушали. – Бога ради, мисс Карлайл! Я не видела никого с такими полными слез глазами с тысяча восемьсот шестьдесят пятого года, когда моя мама узнала о том, что застрелили мистера Линкольна. Прошла уже почти четверть века, а я все еще так ясно вижу эти слезы, словно это было вчера…
– Мне очень жаль, – прошептала Глориана Данте, пока мисс Хэмпсон изливала свои воспоминания.
Ее извинение так ошеломило Данте, что он потерял дар речи.
– Это, вероятно, самое меньшее, что один человек может сказать другому. – Ее глаза говорили о таком глубоком сочувствии, которое испытывает человек, сам всю жизнь подвергавшийся оскорбительным намекам. – Я была не права. Я хотела, чтобы ты рисковал своей жизнью ради чего-то важного для меня. И вполне справедливо, что я плачу тебе чем-то в равной степени важным для тебя. Ты выполняешь условия сделки до конца, а я отдаю тебе зеркало. Правда, меня беспокоит, чем я заменю его во время моих последующих выступлений.
– Правда?
– Я должна увидеть это ранчо.
Он припомнил мечтательную надежду Мод на то, что Глориана найдет на ранчо свое счастье, порвав с цирком.
Он припомнил, как ярко сияли глаза Глорианы, когда она объявила, что, завещая ей эту землю, отец тем самым признал ее.
Решимость Глорианы отправиться туда любой ценой убедила его в том, что он должен ей помочь. Он должен обеспечить ее безопасность. А заодно опровергнуть утверждение астролога, унижающее его, Данте. Что ж, если на то пошло, молодой человек примет вызов доктора Ди. Но этого мало. Ему просто необходимо вернуть эту светлую улыбку и ласковый взгляд, и думать здесь больше не о чем.
– Я сумею защитить тебя, Глориана. Я отплачу тебе за зеркало сполна.
Она закусила губу и снова уставилась на свою чайную чашку.
Принимая решение, Данте понимал, что его боевой опыт тысяча пятьсот сорок четвертого года скорее всего устарел и не позволит ему быть на равных с противниками, владеющими современным оружием. Для обеспечения успеха, как он понял, ему понадобится учитель.
Он обратился с вопросами к мисс Хэмпсон, недовольно поджавшей губы, когда он прервал ее речь о гигиенических особенностях внутренних прокладок от пота в ковбойских сомбреро:
– Этот шериф Оуэне не гомик и не метис?
– О Боже, конечно, нет!
– И носит пистолет на бедре? – Он усомнился в словах Мод, когда та говорила о том, что мужчины поступают именно так. – На левом бедре, – уточнила мисс Хэмпсон. – Я слышала, ему нет равных в Аризоне по быстрой и меткой стрельбе.
– А! Самый быстрый – значит самый лучший.
– Так и говорят.
Так Данте нашел себе учителя.
Глориана наслаждалась удобством и уединенностью своего личного вагона, но одновременно это разжигало в ней простое любопытство, когда она попадала в окружение обычных пассажиров поезда. Каждый поход в вагон-ресторан и обратно становился своего рода маленьким цирковым парадом всего лишь с двумя участницами – Глорианой и Мод. Пробираться через узкие проходы между полками, занятыми пассажирами, по раскачивающимся вагонам, слоёно испытывающим их умение сохранять равновесие, было довольно непривычно по сравнению с проходом по изрытым улицам какого-нибудь городка, жители которого выстраивались по обеим сторонам улиц, чтобы поглазеть на проходящий парад.
Но на этот раз путь из вагона-ресторана прокладывал Данте и никакого страха они не испытывали.
Впрочем, слово «страх» было, возможно, неудачным, и Глориана мысленно внесла поправку. Парады не могли внушать ей страха, поскольку она участвовала в парадах цирка не реже одного раза в неделю на протяжении всей своей жизни. Парады были частью ее работы – они вызывали интерес к артистам, соблазняли горожан, заставляя их расставаться с заработанными тяжелым трудом монетами ради пары часов красочного зрелища.
Она участвовала в таком количестве парадов, что трудно сосчитать, но никогда ей не приходилось пробираться через выстроившихся по сторонам людей, и только теперь, глядя, как Данте осторожно ставил ногу, обходя сонного ребенка, Глориана поняла, что такое завораживающий соблазн парада.
Мод одела Данте во все черное. Как она объясняла, он должен выглядеть бедно и быть похожим на головореза, чтобы никто в Плезент-Вэлли не осмелился тронуть Глори, когда он будет рядом с нею. Однако Глориане его черный костюм и блестящие бронзовые волосы лишний раз напоминали окрас полуприрученного тигра. Он двигался с присущей тигру легкостью и точностью. Медно-карие глаза с кажущимся безразличием ощупывали взглядом каждого пассажира в каждом вагоне, через который они проходили, как порой камышовый кот, напускающий на себя равнодушный вид, подкрадывается к своей жертве, чтобы броситься на нее в смертоносном прыжке.
Этот проклятый черный костюм! Она предпочла бы, чтобы на нем по-прежнему были широкие штаны, скрывавшие изящество его плоского живота и узких бедер. Она была не в силах оторвать глаз от его спины, как ни ругала себя за такую слабохарактерность.
Она расплачивалась за свою рассеянность, когда какая-нибудь корзина с курами, засунутая под вагонную скамью, внезапно взрывалась громким кудахтаньем. Глориана в испуге отшатывалась, хватаясь за ручки чьей-нибудь корзинки для рукоделия.
Равновесие она восстанавливала мгновенно. Это было у нее профессиональное. Цирковой народ разгонял бесконечную скуку путешествий в поездах оживленной болтовней – каждый делился опытом, и Глори научилась от Мод и от многих других акробатов множеству приемов сохранения равновесия. Однако Данте этого знать не мог. Он спешил поддержать ее, когда резкий наклон вагона едва не сбивал ее с ног. И она не протестовала, когда он подхватывал ее под руку, прижимая к себе, и низко склонялся к ней, бормоча: «Не беспокойся, Глориана».
«Не беспокойся, Глориана». Она не сопротивлялась, когда он ее подхватывал. Данте постоянно выходил за круг своих обязанностей. Ведь ее надо было охранять, но не обнимать. Но Данте так поддерживал Глори, что все время гладил ее по плечу. Это получалось как бы само собой. Они оказывались так тесно прижатыми друг к другу, что она слышала шуршание своей коленкоровой юбки, касавшейся проклятых черных штанов. Когда ее спина прижималась к его груди, она слышала, как билось его сердце.
Даже супружеские пары не осмелились бы ходить на людях так крепко обнявшись, но он ни на мгновение не ослаблял руки, пока они не проходили вагон от одного конца до другого. Чего еще она могла ожидать от мужчины, похожего на полуприрученного тигра? Воспитанная молодая леди не потерпела бы таких вольностей ни единой минуты, не говоря уже об опьяняющем ощущении мужской власти. Его подбородок касался головы Глориа-ны, а плечи возвышались над нею как башня. Его тело прикрывало ее как щитом, так что пассажирам, которые оборачивались им вслед, почти не удавалось увидеть Глориану.
«Оцепенение, гнет» – такими словами мать обычно описывала ей поворот в жизни женщины, если она позволяла мужчине подчинить ее себе. Действительно, ее ошеломляло присутствие Данте, но в его легких прикосновениях не было ничего подавляющего. Она понимала, что он разжал бы свои руки, сделай она хоть малейшее движение в попытке от них освободиться. А ей этого совсем не хотелось. С укрывавшим ее от звуков и взглядов Данте она чувствовала себя более свободной, чем когда-либо раньше.
– Ты можешь открыть дверь? – В голосе Данте послышалась неуверенность, прозвучавшая в унисон с нерешительностью в его сердце.
Если бы она сделала то, что он просил, это было бы молчаливым одобрением того, как он ее обнимал. Если бы отказалась и потребовала, чтобы это сделал он, как подобает истинному джентльмену, ему бы пришлось ослабить эти узы, а может быть, и вовсе отойти от нее. Она вспомнила боль, исказившую его черты, когда сказала ему, что он не джентльмен, и обиду, которой он не смог скрыть еще раньше, когда она назвала его незаконнорожденным.
Дверь открыла Глориана.
Она не сдержала короткого вздоха разочарования, когда увидела в открытую дверь прямо перед ними вагон-конюшню. Обычно она испытывала облегчение, потому что здесь подходило к концу нудное путешествие через весь состав; в этот же вечер она была бы не против, чтобы впереди оставалась еще пара вагонов. Когда они вышли на площадку, Данте притянул ее. к себе совсем вплотную, и они постояли так несколько секунд, пока от толчка раскачивавшегося вагона за ними не захлопнулась дверь. Грохот вагонных колес и свист ветра оглушили Глориану. Наверное, поэтому она не различала больше никаких звуков, кроме биения собственного сердца, колотившегося гораздо быстрее, чем всегда. Скорее всего это объяснялось прогулкой через весь состав. Они одновременно снова двинулись короткими, осторожными шагами по узкому переходу над предательской сцепкой. Руки Данте служили ей опорой не хуже металлических перил. Она открыла дверь вагона-конюшни, на этот раз сама, не дожидаясь его просьбы.
Данте оставил там зажженный фонарь, но из предосторожности закрепил его так надежно, что упасть и вызвать пожар он не мог. Руки Данте по-прежнему охватывали Глориану; так они дошли до середины вагона, все больше замедляя каждый шаг, и наконец руки его упали.
Близзар и Кристель повернули к ним свои красивые морды. Ноздри Близзара широко раздувались, и он дышал со свистом от удовольствия, а Кристель приветствовала их гостеприимным ржанием.
– О, видно, они с нетерпением ожидают своего конюха.
Эти слова Данте прозвучали с легкой иронией, и Гло-риана подумала – ничего постыдного нет в том, что теперь он работает у нее конюхом.
– Я уверена, что они счастливы видеть тебя, но бьюсь об заклад, они будут еще более рады вот этому. – Глориана вынула из кармана горсть кубиков сахара, отчего Близзар задрал голову, выражая нетерпение. – Они знают, что я всегда краду несколько кусков из сахарницы во время обеда.
– Это сахар? – Он взял с ее ладони пару кубиков и, держа их между пальцами, изучал так пристально, как покупатель проверяет шулерские игральные кости. – – Никогда не видел, чтобы сахар принимал такую форму. А ты уверена в том, что это сахар?
Глориане не доводилось раньше встречать человека, который находил бы простую поездку в поезде такой таинственной или, путешествуя по американскому Западу, не имел понятия ни о фермерских хозяйствах, ни о ранчо. Когда Глориана впервые с ним встретилась, она пришпилила его к стене как неотесанного деревенщину, этого странно одетого, смущенного иностранца, говорившего как квакер.
Он, разумеется, за последние два дня изменился, отчасти утратив свою очаровательную наивность, но проникся духом властности, которая, как она заметила, была для него более естественна. Теперь он выглядел и рассуждал совсем как западный вооруженный бандит – за исключением горячего мальчишеского любопытства в глазах, глядевших на кубик сахара.
– Попробуй его, – отважилась предложить ему Глори.
– Попробуй сама.
– Ох! Я уже выпила чай с двумя такими кусками.
– Тогда пусть попробуют лошади.
Близзар и Кристель не заставили себя ждать. После того как они слизали сахар с ее ладони, Глори помыла руки, набрав полный черпак воды из висевшего у двери ведра. Ей никогда не приходила в голову мысль держать в вагоне-конюшне ведро, полное чистой воды, а беглый взгляд вокруг сказал ей о том, что это было лишь одно из многочисленных усовершенствований, введенных Данте. Она подумала о том, как хороша была мысль прицепить ее собственный вагон рядом с лошадиным, но десятки раз больно ударялась о балку вагонной рамы, выступавшей над полом в дальнем углу. Остальная часть вагона была разобрана, но проклятая рама оставалась, и ей никогда не удавалось пройти, не ударившись о нее ногой или не задев локтем. Данте настелил перед балкой толстый слой соломы, а поверх нее уложил мешки, полные овса и кукурузы. Это не только устраняло вероятность споткнуться, но и позволяло доставать корм, не сгибаясь в пояснице пополам. Глори пожалела, что не подумала об этом сама. В другом углу поверх кучи сена было накинуто одеяло. Это был, несомненно, его спальный матрас, судя по его длине и по лежавшим рядом пожиткам Данте – металлической каске, какой-то похожей на жилет металлической штуке и вещам, выигранным им в карты, – все было уложено аккуратной стопкой. Она с трудом подавила трепетную дрожь, поняв, что рассматривала постель Данте.
Близзар, вытянув шею, потерся мордой о руку Глори, явно требуя еще сахара. Глори мотнула головой в сторону двух кусков в руках Данте.
– Как видишь, они не свалились вверх копытами и не издохли. Попробуй теперь сам.
Он бросил задумчивый взгляд на Глориану и поднес один кубик к губам с отчаянной решимостью ребенка, вынужденного проглотить ложку касторки. Высунув язык, он прижал его к кубику, и его лицо тут же осветилось детской радостью.
– Сахар, – заключил он с такой уверенностью, как будто все время пытался убедить ее именно в этом. И состроил дерзкую гримасу. – Смотри!
Он подбросил кубик высоко в воздух без всякого усилия, но тем не менее его мышцы напряглись четко очерченными округлостями. Он откинул голову назад. Свободно лежавшие волосы отхлынули от его лица, открывая крепкие плоскости щек и жилистую колонну шеи. Данте поймал ртом сахарный кубик с непринужденной грацией, какой позавидовал бы любой шпагоглотатель. Он посмотрел на нее с самодовольной улыбкой, губы его сжались и задвигались так, что она поняла, что он самозабвенно сосал этот несчастный кубик сахара. Он подошел ближе и протянул второй кубик Глориане.
– Нет. Это твой.
Данте покачал головой, и, проглотив сахар, сказал:
– Нет. Это было бы слишком. Вопиющее нарушение правил хорошего тона.
Я…
– Это сладко, Глориана. Очень, очень сладко.
Его дразнящая улыбка исчезла, сменившись взглядом, пылавшим откровенной страстью, которая явно не имела никакого отношения к сахару.
– Сладко, – шептал Данте. Он подошел еще ближе к ней с зажатым между пальцами кубиком. Рука его слегка дрожала. Данте провел сахарным кубиком по ее нижней губе. Глориана высунула кончик языка и ощутила тот же намек на сладость, что и Данте.
У обоих одновременно вырвался прерывистый вздох.
– Это как ты, Глориана.
Я… я?
Он снова провел кубиком по ее губе, и ей показалось, что от прикосновения его дрожащей руки затрепетало все ее тело.
– Да. Гладкая поверхность с острыми краями, тщательно отполированная для защиты внутренней сладости и невинности. Ты, Глориана.
Она, закрывая глаза, приблизила к нему лицо в ожидании, когда он снова прижмет кубик к ее губам. Вместо этого он застонал, и она услышала глухой хруст, когда сжимавшие сахарный кубик пальцы превратили его в порошок. Мелкие крошки сахара прилипли к его пальцам, о чем она догадалась по тому, что теперь он проводил по ее губам кончиком пальца со следами сахара, и она не смогла сопротивляться желанию подставить кончик языка.
– Еще? – пробормотал он хриплым и каким-то скрипучим голосом, а его губы в это время скользили по ее лбу.
Глориана никогда раньше не думала, что ее лоб мог чувствовать что-то другое, кроме пота или ожога от летнего солнца. Но раньше она никогда не была в объятиях полуприрученного тигра, чьи страждущие губы прикосновениями мягче бархата ласкали ее кожу. Ей казалось, что каждый дюйм ее тела был неразрывно связан с тем местом, где губы Данте прижимались к ее лбу, и что от этой точки разбегались какие-то тайные тропинки, со сладкой болью сходившиеся где-то внизу ее живота.
– Еще, – шептала она, – еще…
С новым глухим стоном он приник к ее губам, и она ощутила ни с чем не сравнимый сладостный поцелуй.
Ее не должно было удивлять, что у человека, который мог играть яблоками своих мышц, оказались губы, способные на не менее удивительные движения, но она удивилась этому. Те несколько поцелуев, которые она позволила себе за свою жизнь, были какими-то скоропалительными, то твердыми и сухими, то мягкими и влажными, и не имели ничего общего с тем жаром и страстностью, с какими губы Данте добивались ее ответа. Он вплетал пальцы в ее волосы, продолжая пить ее губы, как человек, промучившийся жаждой всю жизнь. Глориана делала то же самое, наслаждаясь ощущением того, как его волосы скользили между ее пальцами, и с трепетом прислушиваясь к громовым ударам своего сердца, заглушавшим неумолчный шум колес. Он упивался сладостью и болью, непередаваемым наслаждением, каждой своей клеточкой осязая радость жизни, и Глориана понимала, что любая женщина не смогла бы устоять перед такой страстностью. Он легко поднял ее на руки, и прежде чем она смогла решить, протестовать ей или нет, понес ее в дальний угол вагона. Он усадил ее на свой матрас, покрывая поцелуями ее шею, а потом она почувствовала его теплые руки на своей шелковой блузке. Ей хотелось расплакаться от неудачи, когда он задержался над холмами ее грудей, и его жаркое дыхание проникло через шелк ее застегнутого на все кнопки одеяния.
И тогда он отодвинулся от нее. Его грудь бурно поднималась и опускалась в такт таким же неровным вдохам и выдохам, как и у нее. Он распрямился, стоя на коленях, чуть отвернув голову в сторону и подняв подбородок, – то была настороженная самозащита гордого человека, привыкшего получать отказы в самом многообразном виде.
– Данте… – Более опытная женщина, наверное, нашла бы нежные, успокаивающие слова, чтобы смягчить эту жесткость. Глориана Карлайл мало что знала о мужчинах и совсем ничего именно об этом человеке. – Данте Тревани…
Сам звук его имени зажег огонек удовлетворения в глазах Данте. С бессвязным бормотанием он опустился над Глорианой, вжимая ее в матрас, такой огромный по сравнению с нею, такой широкий в плечах… Она поняла, что каждый дюйм ее существа с этого момента и навсегда принадлежал ему.
Его рука скользнула под ее блузку с такой уверенностью, что кнопки на ней не оказали сопротивления.
– Как это мило, – пробормотал он, когда полы блузки разошлись, открывая ее лифчик. Данте потер тонкий батист между пальцами, а потом потянул за шелковую ленту, пока не ослабла кромка глубокого декольте. У него вырвался тихий, торжествующий смешок, когда его рука скользнула за эту кромку. – Нет корсета!..
– Мне, конечно, следовало быть в нем… – Глориана всегда втайне чувствовала себя виноватой в том, что не носила корсет под дневными платьями, но ее лифчик вполне справлялся с его ролью. Решимость Глорианы сохранить на месте нижнее белье растворилась в удушье горячего наслаждения, когда рука Данте пылающей чашей охватила ее грудь. Она вспомнила его полное неприятие корсета: «Он отделяет мужчину от мягкой плоти женщины».
В этот раз она только порадовалась, что не надела корсет, который бы только мешал. Ничто не могло разъединить их в этот час – мужчину и женщину, созданных друг для друга.
Глориана обвила руками широкие плечи Данте и притянула его ближе к себе. Они целовались, и он губами и языком все еще чувствовал сладкий вкус сахара, сливавшийся с бесподобным вкусом ее губ. Ее тело утратило всякую связь с ее мозгом, и она удивлялась, словно наблюдая за собой со стороны, как у нее сама собой выгибается спина и двигаются бедра в полном согласии с обольстительными движениями Данте.
Он расстегнул ей юбку, и его рука тяжело легла на двойную шнуровку нижних юбок. Она чувствовала, как он нащупывал узлы, проникал пальцем в разрез юбки, чтобы прикоснуться к мягкой плоти ее живота. Но движения его были осторожны и сдержанны, словно спрашивали у нее молчаливого разрешения продолжать.
Внезапно ее охватило ощущение униженности тем, что он сохранял такое холодное самообладание, тогда как она жаждала его прикосновений так страстно, что и думать забыла о благопристойности. Как она могла с такой легкостью забыть все материнские предостережения, все лекции Мод о том, как просто иногда удается мужчине одержать победу над женщиной.
– Я… как видно, я для тебя слишком легкая добыча, – прошептала она.
– Добыча? – Рука Данте замерла.
– Я не должна была так быстро уступать тебе.
Он прижался щекой к ее лбу, и по его телу прошла сильнейшая дрожь.
– Добыча… Я никогда… я никогда не подходил ни к кому таким образом.
Он с трудом отодвинулся от Глорианы, не переставая пристально смотреть на нее такими ненасытно голодными глазами, с ощущением такой первозданной потребности в ней, что она затрепетала от притягательной силы этого взгляда.
– Данте?
– Прости меня, Глориана. – Он опустил голову на руки, словно его разом покинули силы в тяжкой борьбе между долгом и страстью. – Я молю Бога о том, чтобы душа Джона Ди в эту минуту покрылась в аду гнойными пузырями.
Одним стремительным и легким движением он поднялся на ноги и вышел из вагона, прежде чем женщина успела попросить его не уходить.
А она осталась лежать некоторое время на его постели, терзаясь в равной мере как от унижения, так и от сознания собственной вины. Она вела себя как распутница, развеяв по ветру осторожность, которую никогда не теряла. Она заслуживала любого наказания, грозившего раздавить ее сердце, подобно тому, как Данте раздавил между пальцами сахарный кубик. Слава Богу, единственными свидетелями ее позора были лошади.
Глориане больше ничего не оставалось, как подняться и дрожащими пальцами застегнуть блузку и юбку. В какой-то момент их любовного безумия волосы ее спутались, и теперь в них торчали соломинки. Она тщательно их убрала, отряхнула юбки и сердитым движением утерла слезы, тут же пожалев об этом. Одна актриса, Милли Воскемп, учила ее, как следует красиво плакать на сцене, накапливая в глазах хрустальные слезы и проливая их так, чтобы при этом не покраснели и не распухли глаза. И никакого хлюпанья носом! Однако после того как она снова попыталась вытереть слезы, кожа у нее под глазами распухла и стала красной, как помидор. Мод, несомненно, это заметит и будет спрашивать, почему она плакала. Глориана молила Бога, чтобы Мод уже спала и чтобы ей удалось юркнуть в постель совсем незамеченной.
Впрочем, сейчас она бы не смогла ответить ни на один вопрос. Данте доказал правильность всех мудрых советов. Он отказался от нее тут же, как только она сказала, что является для него слишком легкой добычей. А за мгновение до этих слов, казалось, наслаждался. Правда, не так самозабвенно, как она. Данте произнес чье-то имя – она не могла его вспомнить, потому что была так поглощена этим мужчиной, что не вспомнила бы, вероятно, и собственного имени. Она упивалась своими ощущениями, без сопротивления отдав свою душу аду, а Данте откровенно кощунствовал…
Джон Ди. Таково было имя, произнесенное Данте. Колдун, которому, как сказал Данте, когда-то принадлежало ее зеркало.
Проклятое зеркало. Все сводилось к этому проклятому зеркалу. И все, что произошло, было не чем иным, как попыткой добиться желаемого, чтобы она отдала ему зеркало как можно скорее, задолго до окончания их договора.
Она собрала все силы, чтобы не поддаться пронзительной боли, когда к ней пришла эта страшная догадка, а потом распрямила спину, вспомнив о своей гордости. Как бы то ни было, слова ее о легкой добыче должны были убедить его в том, что она не поддалась на эту маленькую хитрость. И теперь она его раскусила. В следующий раз ему не удастся так быстро пробить брешь в ее круговой обороне. Впрочем, следующего раза и не будет. Она больше никогда не подпустит его к себе ближе чем на пять футов, во всяком случае, не при романтических обстоятельствах. Никогда.
И все же, когда она проходила по узкому мостику над сцепкой между вагоном-конюшней и ее личным вагоном, Глориана не могла не вспомнить о том, как твердо, как надежно вел он ее через это зыбкое пространство.
Она почувствовала облегчение, увидев, что Мод действительно уже была в постели. Она встретила Глори лишь невнятным «Спокойной ночи, дорогая]чИ повернулась на другой бок.
Глори сбросила как попало свою одежду и засунула на самое дно самого глубокого из своих сундуков. Может быть, со временем, когда она наткнется на эти вещи снова, она сможет их надеть, не вспоминая нежных и сильных пальцев Данте, игравших с каждой пуговицей, с каждой лентой.
Потом она улеглась на свое ложе и лежала без сна, глядя в никуда, а по ее щекам струились горячие слезы. Так продолжалось долго, до тех пор, пока звук шагов не дал ей понять, что Данте занял свой пост на крыше ее вагона.


Интерлюдия
15 января 1559 года. Вестминстерское аббатство
Точно в час, указанный расположением звезд, с резким скрежетом распахнулись двери собора, и Елизавета Тюдор в одиночестве двинулась к алтарю.
Кое-кто возражал против неприличной спешки с коронацией всего через два месяца после смерти ее сестры Мэри. Многие возмущались огромными суммами денег, взятых Елизаветой в долг для проведения этого торжества.
Звезды требовали, чтобы Елизавета надела на голову корону именно в этот день, а указами было предписано, чтобы церемония была как можно более пышной. Елизавета последовала совету Джона Ди согласно его давнему предсказанию.
Но среди великолепия Вестминстерского аббатства Елизавета не обратила на Ди ни малейшего внимания, не удостоила его, своего астролога, ни единым взглядом. Ни больше ни меньше. Сплошь расшитый вышивкой мундир, который она ему подарила, вызывал у него дьявольский зуд, доставлявший ему нестерпимые муки. Не чесаться же ему на протяжении всей церемонии коронации, да еще на глазах новоиспеченной королевы.
Королевский хор пел как никогда воодушевленно. Руководившего церемонией епископа Карлайлского в необычайно роскошном облачении окружали орды его льстивых приспешников. Многие высокопоставленные священники отказались проводить эту торжественную церемонию из боязни не угодить тем, кто оспаривал право Елизаветы на трон. «Им еще придется горько пожалеть о своем малодушии», – думал Ди. Они достаточно скоро узнают, что Елизавета Тюдор никогда не забывает унижения.
Она опустилась в государственное кресло перед высоким алтарем. Карлайл четырежды провозгласил ее королевой. Четырежды плотно набившаяся в собор толпа прокричала возглас одобрения, прокатывавшийся каждый раз мощной волной от самого алтаря до огромной массы подданных Елизаветы, не вместившихся в собор и остававшихся за его стенами. Назначение отгороженной шторами ложи стало понятно, когда Елизавета исчезла за ними и скоро вышла снова, переодетая в платье из королевского пурпурного бархата и золототканую шелковую мантию. Трубы пропели радостную мелодию, когда она царственной походкой прошла по кругу в знак того, что брала английский народ под свое покровительство.
– Великолепное зрелище, миледи, – бубнил Ди, преисполненный гордости от сознания, чем ему обязана Елизавета.
Корон было три, а не одна. Во-первых, священная корона святого Эдуарда, возложенная на несколько мгновений на ее золотисто-рыжие локоны. Вторая – имперская корона Англии, про которую говорили, что она весит больше семи фунтов. Когда Елизавета поднимала голову, ее тонкая, гибкая шея с трудом удерживала эту тяжесть. Золото и драгоценные камни окружали эти фамильные волосы Тюдоров драгоценной радугой, подчеркивая восхитительную картину, знаменовавшую начало ее правления. Но даже такой решительный человек, как она, не мог долго держать на голове эту тяжесть. Место имперской короны заняла третья, которая была намного легче и менее торжественная.
– Это корона, которую Генрих заказал для ее блудницы-матери, – прошептал кто-то за спиной Ди.
Елизавета намеревалась пройти пешком от аббатства до Вестминстер-Холла после мессы в ознаменование коронации. Дорога была устлана коврами, а по сторонам стояли толпы подданных, не отрывавших от нее глаз и сотрясавших воздух приветственными возгласами.
– Пойдемте со мною, доктор Ди, – приказала Елизавета, проходя мимо него по нефу собора.
По-видимому, Елизавете всегда нравилось идти через толпу. В тот день она была сильно взволнованна, ее губы побелели от напряжения, а тело сотрясала дрожь, что совершенно не вязалось с закономерной радостью, на которую она рассчитывала. Ди подумал, что ей следовало бы держаться более непринужденно, шествуя со скипетром и державой, этими знаками королевской власти.
– Вы будете красивейшей из королев, ваше величество.
– Вы напрашиваетесь на похвалу, Ди, только потому, что отдали мне для спальни ваше драгоценное зеркало?
Ди молча поклонился. Несомненно, причиной ее необычного поведения и язвительности было сильное волнение. Он знал, что через минуту она пожалеет о своих словах. Замечание его не огорчило.
– Простите мне мое волнение, доктор Ди. Ваше зеркало достойно всяческих похвал.
Он отклонил ее раскаяние:
– Разумеется, ваше величество. В этот славный день у вас много более важных забот.
– Так оно и есть, не правда ли? – Она наделила его озорным взглядом, исполненным удовлетворения и довольства собой. – Но, боюсь, мои сегодняшние заботы проще, чем вы думаете. Я, кажется, потеряла свой любимый браслет. – Она подняла руку и показала ему свое пустое узкое запястье.
– Ваш браслет с черепахой известен всем, ваше величество. Любой, кто его найдет, наверняка узнает его и немедленно вернет вам.
– Несомненно ожидая в ответ королевской благосклонности. Я прикажу поискать его, пока кто-нибудь по неосторожности не раздавил.
Она качнула головой, и рядом с ней мгновенно вырос камергер.
– Пропал мой браслет с черепахой. Найдите его. Начните искать с моей гардеробной. Я помню, что любовалась его отражением в зеркале и надела его на счастье. Отсутствие его я заметила, переодеваясь в ложе собора.
– Я прикажу обшарить каждый дюйм, ваше величество, и просеять все, что попадется, через сито, если потребуется.
– Что ж, хорошо, – согласилась Елизавета. – Я должна получить этот браслет обратно. – Камергер исчез за дверью. – Не пообедаете ли со мной, доктор Ди? Мне сегодня необходимо, чтобы рядом был хотя бы один друг.
Ди подтвердил свое согласие скромным наклоном головы, а сердце его бешено забилось. Все шло так, как он предсказывал, решительно все! Чтобы Елизавета не почувствовала его торжества, он протянул руку в сторону беспорядочно толпившихся людей:
– Они все ваши друзья, ваше величество.
– О них я не беспокоюсь. Меня тревожат другие, те, что пользуются влиянием и могут попытаться вырвать из моих рук то, что является моим по воле отца.
– У них ничего не получится, ваше величество, если только вы останетесь верны самой себе.
Она вдруг посмотрела ему в глаза. В один миг он прочел в этом взгляде и надежду, и беззащитность, и полное одиночество. Но она тут же овладела собой, и лицо ее вновь стало, как обычно, непроницаемым. – Кроме вас, здесь нет никого, кому можно было бы доверять, доктор Ди.
Она еще больше выпрямилась и ускорила шаг, порой останавливаясь, чтобы взъерошить волосы миловидному ребенку или принять букет цветов от застенчивой девушки. Она была бодра и благодушна на протяжении всего посвященного коронации празднества, в окружении менестрелей и придворных шутов. Снова и снова звенел ее смех, как бы оправдывая ее в том, что она не замечала недовольных реплик и перешептывания, волнами перекатывавшихся по зале.
Шепот прекратился, когда в залу под громкий стук копыт въехал на своем боевом коне в полном вооружении рыцарь – защитник Елизаветы сэр Эдвард Даймок. Он швырнул на пол латную рукавицу и снял с головы шлем. Приложив руку к уху, он повел кругом своей аристократической головой, словно прислушиваясь к пересудам.
– Я вызываю каждого, кто ставит под вопрос права миледи на этот трон!
Ответом на его вызов была звенящая тишина. Елизавета приняла свидетельство почтения Даймока и отпустила его.
– Кажется, у вас есть по крайней мере один мужчина, который будет защищать вас ценой собственной жизни, – заметил Ди в надежде заслужить ее похвалу за его, доктора, собственную непоколебимую поддержку.
– Один мужчина – это все, что требуется женщине, при условии, что он такой, как нужно, – ответила ему Елизавета.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Королева его сердца - Валентино Донна



суер
Королева его сердца - Валентино ДоннаЛюся
20.02.2014, 15.38





12
Королева его сердца - Валентино Донналюбовь
30.05.2014, 17.58








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100