Читать онлайн Королева его сердца, автора - Валентино Донна, Раздел - Глава 9 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Королева его сердца - Валентино Донна бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.71 (Голосов: 7)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Королева его сердца - Валентино Донна - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Королева его сердца - Валентино Донна - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Валентино Донна

Королева его сердца

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 9

Глориана смотрела вслед удаляющемуся Данте, шагавшему рядом с шерифом Оуэнсом. Перекинув через плечо свою новую одежду, он на ходу поглядывал на револьвер шерифа.
– Это просто ужасно, – шептала она. – Ничего хуже случиться не могло.
– То-то и оно, – согласилась Мод. – Никак не ожидала, чтобы он стал так командовать. «Мод, займись выгрузкой лошадей!» – изобразила она не допускавшее возражений распоряжение Данте. – Проклятый цыган!
– Гм, это было бы еще ничего, – вздохнула Глори. – Не думаю, что он цыган. На самом деле он, может быть, квакер.
– Квакер?
– Гм-м… гм-м-м… Помнишь, как он выговаривал все эти немыслимые окончания слов? К тому же квакеры – это что-то вроде монахов, не так ли? Они, наверное, неодобрительно относятся к цирку. Может быть, именно поэтому-то он не проявил большой радости, когда я назвала его акробатом на трапеции.
– Ему следовало бы рассказать нам хоть что-нибудь о себе, чтобы мы не поступали слишком опрометчиво.
То, что им самим приходилось быть осторожными, сделало для Глорианы понятной скрытность Данте. Он был человеком, окруженным тайной, а она вдруг во всеуслышание объявила, что они якобы собираются пожениться. Но это, в общем, большого значения не имело. Ведь они в Холбруке всего лишь проездом и пробудут здесь не настолько долго, чтобы кто-то мог задуматься над тем, поженятся они или нет.
– Ведь Данте говорил нам, что он убийца. Не думаю, чтобы об этом стоило говорить шерифу при его-то подозрительности.
– Разумеется, куда лучше было бы заикаясь объяснить, что ты не знаешь этого человека. К счастью для нас обеих, я-то соображаю быстро. Я подумала о твоем желании сделать его телохранителем, Глори.
– Нанять телохранителя была твоя идея, Мод, – с отсутствующим видом заметила Глори. – Все произошло так быстро, что я не успела даже подумать! И может быть, все к лучшему. Когда строишь планы на отдаленное будущее, нечаянно можно сглазить что-то важное.
– Это, по-моему, тебе не угрожает. Саркастический упрек Мод был весьма колким.
– Я знаю, Данте считает, что человек должен предвидеть любые случайности, но я на это не способна. Как, черт возьми, я могла предвидеть, что он уйдет с шерифом? Ты же знаешь, как мужчины любят похвастаться друг перед другом. И он обязательно проболтается, что его наняли в телохранители. Что хорошего в том, чтобы забегать вперед? Подумай-ка, откуда мне было знать, что придется иметь дело с молчаливым иностранцем, который закован в металлический панцирь?
– Конкистадор, – неожиданно вмешался мистер Блу, вышедший из тени вагона-конюшни. – Мой народ жил столетия с надеждой, что вернется такой человек, как он. И вот теперь он здесь, и теперь мы можем проводить вас всех в священную пещеру в горах, окружающих вашу землю.
– Только его и не хватало с его дурацкой пещерой!
– Не обижай его, Мод. – Глори повернулась к Блу. Она не понимала, почему тот называл Данте конкистадором или почему появление Данте так обрадовало этого индейца, но не это ей показалось сейчас важным. – Вы говорите, что можете сопровождать нас до моего ранчо?
Индеец кивнул, и лицо его расплылось в широкой улыбке.
– Много лет – сколько их прошло, мне теперь и не сосчитать, – я каждую неделю мотался от Холбрука до Мойан-Рим и обратно.
– Слава Богу, он хоть перестал называть Данте ба-ханой. – Мод с улыбкой посмотрела в сторону Блу и повернулась к Глориане. – Прости мне мою болтливость, дорогая. Я ведь знаю, что у тебя нет дара предвидения и ты совершенно не умеешь лгать. Мне следовало помочь тебе придумать правдоподобную историю. А теперь нам придется поработать над какой-то новой.
– Нет, ступай выгружай лошадей, как сказал Данте. Может быть, вместе с ними ты сможешь выгрузить и фургон?
– Да уж, наверное, если вспомнить, что я занималась этим сотню раз, а то и больше.
– Вот и хорошо. А я займусь другими делами, и мы сможем отправиться в Плезент-Вэлли, как только я улажу все эти нудные мелочи.
– Мы с женой поможем вам с лошадьми, почтеннейшая, – предложил мистер Блу. – Мы привыкли с ними управляться.
– Что ж, посмотрим, как это у вас получается, – согласилась Мод.
Когда подруга исчезла за дверью вагона-конюшни, губы Глорианы тронула улыбка, и она повернулась лицом к улице.
На протяжении всего разговора с Мод она чувствовала слабое покалывание в шее и легкую дрожь в руках. Ее мать называла эти ощущения проявлением актерского инстинкта и говорила, что они предупреждают выступающего перед публикой о том, что кто-то из зрителей сосредоточивает внимание не на том, на чем следует, и не тогда, когда нужно. Глориана понимала, что за нею внимательно следили.
Это подтвердилось, когда она, повернувшись, увидела горожан. Толпа хоть и отступила, как потребовал шериф Оуэне, но не слишком далеко. Кое-кто из мужчин стоял, облокотившись на коновязи. Другие делали вид, что поправляли сбрую и седла, поглядывая на нее поверх лошадиных спин. Несколько женщин прогуливались по тротуарам, другие толклись в дверях домов, выглядывая из-за дверных косяков.
Взгляд Глорианы скользнул по фасадам домов. Вдоль Майн-стрит к северу уходили вывески кузницы Армбрастера и платной конюшни Брауна и Киндера, а к югу протянулась вереница беспорядочно расположившихся баров, которых здесь было гораздо больше, чем мог бы себе позволить любой добропорядочный городок.
В самом конце улицы стояло серовато-коричневое строение, заявлявшее о себе как банк Коконино. Ощупав карман, Глориана услышала знакомый шорох бумаги, копию телеграммы, той самой, которую прочла, по ее словам, не в меру любопытная Хенни Лаудон. Глориана подумала, что сугубо приземленное содержание бумаги могло бы показаться скучным до слез любому человеку, сующему нос в чужие дела, – телеграмма касалась перевода денег в банк Коконино с ее флоридского счета. Но чтобы получить эти деньги и закупить все, что им было необходимо для поездки в Плезент-Вэлли, ей предстояло иметь дело чуть ли не с каждым из этих простаков – горожан Холбрука.
Созерцавшие ее люди были любопытны, однако недоверчивы и скорее враждебны, нежели осторожны.
Все затаенные надежды Глорианы отступили перед хмурым обликом негостеприимного города. Но чего она ожидала? Что Холбрук встретит ее с распростертыми объятиями и объявит своей почетной гражданкой. Это было бы неплохо, подумала Глори, но что, ее ли нет? Впрочем, она и сама никогда не захотела бы назвать глухой, пыльный городишко своим. Она же просто увяла бы в таком захолустье, превратилась бы в криворотую тетку наподобие Хенни Лаудон.
«А вы займитесь делами», – сказал ей Данте, словно не сомневался в ее способности договориться со всеми этими враждебно настроенными людьми.
Глубоко вздохнув и подняв подбородок на полдюйма, что придавало ей самоуверенный вид – по крайней мере, когда она смотрелась в зеркало, – Глориана зашагала вперед.
Солнце яростно припекало эту необычную землю Аризоны. Данте давно сбросил и свою каску, и стальной нагрудник. Ему казалось странным, что кто-то, кроме рожденных в пустыне неверных, мог жить в этом краю, где пересохшая песчаная земля пышет жаром и где мгновенно сгорают листья любого растения, осмеливающегося проклюнуться через заскорузлую корку.
Будь проклят Джон Ди, загнавший его в страну с такой скверной погодой! Данте старался вызвать в себе воспоминания о ласковом итальянском солнце и холодных горных бризах, глядя сощуренными глазами на дрожавший от знойного воздуха пейзаж и нацеливая пистолет на мишень – очередная стеклянная бутылка разлеталась вдребезги, пополняя осколками уже изрядную кучу битого стекла, накопившегося от предыдущих попаданий.
– Вы прирожденный стрелок, – говорил шериф Оуэне, поощрительно похлопывая Данте по плечу. —
Если вы со своей маленькой леди купите пару таких кольтов, как этот, вам будет не о чем беспокоиться.
Из-за его спины донеслось спокойное возражение:
– Мы не будем покупать никакого оружия. Данте обернулся на это замечание Глорианы. Его охватил прилив гордости, когда он понял, что она наверняка была свидетелем его мастерского владения кольтом, и он с трудом подавил желание снова продемонстрировать свои достижения, разнеся последнюю бутылку, – остававшуюся на слеге изгороди.
– Все ли улажено с делами, Глориана?
– Боюсь, что у меня плохие новости для тебя, Данте, – уклонилась от ответа Глориана.
– Простите меня, – перебил Оуэне, – но будь я проклят, если забуду об одном важном деле. Отнесите пистолет ко мне в офис, когда закончите тренировку. – Шериф Оуэне, словно извиняясь, пожал плечами, кивнул Глориане и широким шагом направился к городку, оставив Данте и Глориану одних.
Данте смотрел на нее изучающим взглядом, отмечая про себя малейшее изменение в ее облике. Он решил, что во всем виновата изнурительная жара. Ему показалось, что ее нежная кожа неестественно бледна. Он был мало знаком с переменчивостью ее настроения, и все же тонкая линия ее губ и подозрительно яркий блеск глаз побудили Данте крепко обнять ее. Но в следующий момент чуткое сердце подсказало ему другое – объятие в эту минуту разрушило бы ее зыбкий покой.
И он просто заметил:
– Мы должны купить оружие. Шериф Оуэне подтверждает все самое худшее из того, что мы уже слышали. Мы едем навстречу опасности.
– Мы не едем в Плезент-Вэлли. – Глориана смотрела на кучу стекла, и ее голос показался Данте таким же невыразительным и лишенным жизни, как эти сверкавшие осколки. – Я передумала. Ты можешь вернуться к своим делам. Найди себе другую работу. Мне не понадобится телохранитель.
Данте понял, что ему не видать зеркала как своих ушей, если он не останется рядом с Глорианой, но промолчал. Он был совершенно уверен в том, что любая попытка разубедить ее лишь укрепила бы Глориану в ее решении.
И в то же время ему хотелось, чтобы эти дивные глаза цвета морской волны посмотрели на него и она заговорила с ним не как с надоедливым поденщиком, в чьих услугах больше не нуждаются, а как с человеком, достойным уважения и доверия. Она же все смотрела и смотрела на груду стеклянных осколков, однако в ее глазах не было ни малейшего намека на завороженность, ни тени сожаления, что все ее планы рухнули.
Тогда он попробовал отвлечь Глориану. Надо сказать, что он пользовался этим приемом в отношении самого себя, когда был моложе и не верил в собственные возможности. Он вспомнил, как уставился на стебли густой травы, в зарослях которой он оказался, когда на каком-то турнире его впервые сбросили с лошади. Он пересчитывал эти стебли снова и снова, моля Бога о том, чтобы исходившая язвительными насмешками, поддразнивавшая его толпа устала от этой забавы и потеряла к нему интерес, прежде чем он поднимется перед нею на ноги. Именно смятение и поражение подсказали ему такой способ самозащиты. Что стряслось с Глорианой за этот последний час, пока его не было рядом?
Пальцы Данте судорожно вцепились в револьвер Оуэнса, и он с перехватившей дыхание неотвратимостью понял, что с радостью застрелил бы всякого, по чьей вине мог бы погаснуть свет в глазах Глорианы.
– Почему? – спросил он, ограничиваясь всего одним словом, чтобы не выставить себя вспыльчивым глупцом.
– Я просто передумала, только и всего.
Нет, тут что-то не так. Женщина, стремившаяся сюда так горячо, теперь поникла, как редкий цветок, пересаженный в новый сад, где недостаточно влаги, чтобы питать его корни. Цветы обладают замечательной энергией восстановления, но мудрый садовник сто раз подумает, прежде чем решится на такое. Крохотный глоток может заставить цветок поднять свою благоухающую головку и подняться во весь рост, тогда как обилие воды может утопить его.
Данте понимал, что настроение Глорианы было необходимо поднять. Но как ни странно, только подлил масла в огонь:
– Значит, Оуэне был прав. Мне не следовало доверять деловые заботы женщине.
Глориана вскинула голову. Глаза ее засверкали, но на этот раз от возмущения. Она протянула руку к сумке на поясе и выхватила из нее сложенный документ, который тут же скомкала, швырнула на землю и втоптала в грязь.
– Я отлично справилась с делами, если хочешь знать. Эти куриные мозги здесь, в Холбруке, решительно все перепутали.
Данте нагнулся и подобрал документ. Это был не совсем пергамент, хотя на гладкой поверхности листа был виден какой-то своеобразный печатный текст, и было очевидно, что документ следовало читать как обычный пергамент. Он потер его между большим и указательным пальцами, пробуя, насколько скользким был неведомый ему материал, и вслушиваясь в его мягкий шелест. Ему доводилось слышать, что такой материал был с одобрением принят писателями и учеными – они назвали его бумагой и говорили, что данное изобретение, сделанное из дерева и тряпок, а не из шкур животных, делает письмо общедоступным. Документ, который он держал в руке, не имел ничего общего ни с деревом, ни с тряпкой, но не был похож на пергамент. Наконец-то он увидел бумагу своими глазами!
Револьверы. Стекло. Бумага. Сокровища настолько обычные, что люди позволяют себе стрелять не целясь, разбивать вдребезги стекло, не задумываясь о его редкости, втаптывать написанное в грязь, не поделившись им с другими. Эта бумага в руке Данте была ощутимым свидетельством времени и места, к которым он не имел отношения. Его рука никогда не должна была почувствовать ни прикосновения этой бумаги, ни рукоятки кольта. Ди зашвырнул его далеко-далеко в будущее, полное таких разных чудес, вместить которые его мозг был не в силах.
Чудеса приводили его в благоговейный трепет, но ни одно из них, впрочем, не было таким волшебным, как эта стройная, дерзкая женщина, изо всех сил старавшаяся спрятать слезы от посторонних глаз. Он чуть подался в сторону, чтобы закрыть от беспощадного солнца свою розу пустыни, не осмеливаясь прикоснуться к ней в ее теперешнем раздраженном состоянии, пусть хоть его тень защитит ее, пока он еще здесь.
Он с трудом оторвал взгляд от созерцания Глорианы, чтобы прочитать документ. Разбирать строгие печатные строки было удивительно легко, но содержание их лишний раз напомнило ему о том, что он совсем не знает ни эту эпоху, ни эту страну.
– Мне очень жаль, Глориана. Я ничего здесь не понимаю.
– Я тоже. – Она снова вперила взгляд в кучу стекла. – Происходит что-то странное. Вот моя копия телеграммы. Любопытная старая проныра миссис Лау-дон говорила, что прочла телеграмму. Но управляющий банком сказал мне, что он никакого провода не получал.
– Итак, бумага. – В подтверждение Данте помахал листком, и после долгого колебания Глориана согласно кивнула. – Бумага – копия твоей телеграммы. – Данте шлепнул по бумаге рукой перед глазами Глорианы, и она снова кивнула, хотя и несколько насмешливо. – Что общего между телеграммой и каким-то проводом?
– Ах, да между ними нет никакой разницы. Данте недоверчиво фыркнул:
– Провод не может так сильно измениться, чтобы его можно было спутать с бумагой.
– В Америке телеграмму иногда называют для краткости словом «провод». Наверное, потому, что ее передают из одного места в другое по… – Она показала пальцем в направлении города, а потом подняла его вверх, где между столбами висели темные не то канаты, не то веревки, впрочем, слишком высоко, чтобы ими кто-то мог воспользоваться, кроме разве что гигантских диких обезьян. Или цыган-акробатов на трапеции. – По проводам… знаешь, эти «та… та-та-та… та-та». – Она подогнула пальцы и с каждым «та» словно ударяла ими в воздухе, как учитель мог бы слегка постукивать по голове нерадивого ученика.
– И все эти «та-та» вместе передают сообщение, – догадался Данте, на какой-то момент отказываясь от намерения убедить ее в том, что бумагу нельзя называть проводом.
– Вот именно! – Глориана просияла, обрадовавшись, что ее мучительное объяснение дошло до Данте. – Любой, у кого в голове есть хоть капля здравого смысла, мог бы прочесть это послание и понять, что я перевела деньги со своего флоридского счета в банк Коконино в Холбруке.
Данте снова склонил голову над ее посланием и стал читать его более внимательно. Прочитав всего несколько слов, он скривил губы, и, хотя попытался присвистнуть, у него вырвался слабый смешок.
– Глориана, если ты сама составила этот документ, то в случившемся недоразумении тебе следует винить только самое себя.
– Не говори глупости. Я уже много лет перевожу деньги из одного банка в другой. Женщине небезопасно держать при себе солидные суммы денег.
Он вспомнил слова Мод о затруднениях Глорианы при чтении и пожалел, что свалил вину в ошибке на нее.
– Послушай, я прочту то, что здесь написано: «Я, Глориана Карлайл, настоящим уполномочиваю вас перевести сто пятьдесят долларов с моего счета в банк Коконино в Холбруке, штат Аризона, точка». – Его смешок превратился в настоящий смех. – На что это похоже – женщина приказывает мужчине что-то сделать, а потом тут же велит ему остановиться.
– Но… но… написанное означает вовсе не это! Это просто обычная форма телеграммы. – Видя, что Данте недоверчиво насупился, она продолжала: – В том-то и дело! Каждому известно, что «точка» в телеграмме никакого собственного смысла не несет.
– Ах, тогда, возможно, ты не имела в виду ровно ничего, когда ставила точку на нашей поездке в Плезент-Вэлли.
– Вовсе нет! Именно это я и имела в виду. Я туда не еду.
Она снова утратила свой редкостный, блистательный, цветущий вид. Словно на ней осела перемешанная жарой пыль, затмив блеск ее волос и стерев сияние кожи. Данте внезапно показалось, что он уже не сможет ничего сделать для того, чтобы ее глаза снова засветились.
– Вот и прекрасно, – проговорил он, пристально глядя на Глориану. – И теперь ты можешь вручить мне зеркало в качестве возмещения.
– Ты ничего не сделал, чтобы его заработать.
– Но я по-прежнему готов все сделать. Ты односторонне расторгаешь договор, лишая меня этой возможности.
– У нас нет никакого контракта. Мы не подписывали никаких бумаг.
– Там, откуда я родом, слово, данное человеком, связывает его больше, чем любая подпись на тонком листке бумаги, который можно просто скомкать и втоптать в грязь.
– Что ж, похоже, ты не остановишься ни перед чем, чтобы заставить меня отдать тебе зеркало. – Данте вспыхнул при напоминании о том, что он изменил своему слову. – Если тебе не нравится то, как мы ведем здесь дела, может быть, тебе следовало бы вернуться туда, откуда ты явился. Что до меня, то я была бы рада твоему отъезду.
Глориана отвернулась от него и решительно зашагала прочь. В глазах у Данте померкло, и он задышал быстро и жестко, словно задохнувшись. Он пытался понять, почему дышал, как связанный олень, и почему боль стрелой впивалась в сердце. Это от солнца, подумал он. Да, наверняка от солнца, его тело не привыкло к такой жаре. А может быть, он со всей остротой понял, что не может вернуться домой без зеркала? Или одно, или другое. Остальное он рассматривать отказывался наотрез. Он не допускал того, что именно ее неприязнь была как-то связана с доселе незнакомой болью, вцепившейся в его сердце.
– Или ты забыла о том, – проревел он ей вслед, – что твои собственные губы назвали меня суженым перед всеми жителями городка?
Шаги Глорианы замедлились, и она остановилась. С каким-то злым шелестом она отвела в сторону свои юбки и взглянула на землю, но даже с того места, где он стоял, Данте было видно, что не рытвины на дороге заставили ее остановиться. Ничто не мешало ей шагать дальше, кроме брошенного им упрека.
Не помня себя, Данте устремился к Глориане, а когда оказался рядом с нею, обнаружил, что вообще не мог думать ни о чем. Грудь Глорианы вздымалась, как и его собственная, как бы стараясь побольше вместить раскаленного воздуха. Ее полураскрытые губы влажно блестели. Его с ума сводил кончик ее языка, облизывавший губы, добавляя им влаги, обещавшей утолить любую мужскую жажду, если только он осмелится принять ее подарок. Знойный ветерок, дразнивший их отсутствием свежести, заставлял ее кожу мерцать подобно тонкому фарфору и играл локоном ее золотисто-рыжих волос, заставляя его виться по лицу Данте. Под жарким солнцем от Глорианы исходил тонкий аромат, от которого у Данте голова пошла кругом, и он из последних сил боролся с пожиравшей его страстью.
– Я назвала тебя своим женихом только для того, чтобы тебя защитить, – ответила Глориана. – Ничего другого за этим не стояло.
– За твоими словами никогда ничего не стоит?
– Уж не хочешь ли ты обвинить меня во лжи?
– Я кое-что напомню, а потом ты сможешь хоть что-то мне объяснить. Ты обещала мне зеркало в уплату за службу в качестве твоего защитника, а теперь лишаешь меня возможности его заработать. Ты опорочила мою национальность и объявила во всеуслышание мою профессию, которой, как тебе известно, у меня нет. Ты назвала меня своим нареченным, а теперь заявляешь, что это не имело никакого значения. Ты приказала банкиру перевести деньги, а потом распорядилась отменить эту операцию.
– Я же сказала тебе, что так заканчиваются все телеграммы!
– Так говоришь ты, – с сомнением ответил Данте, – но самое отвратительное то, что ты сделала трогательное заявление, убедившее меня согласиться рискнуть своей жизнью, сопровождая тебя к твоему ранчо, а теперь говоришь, что передумала и что все это вообще ничего не значит.
– Да, это ничего не значит. – Глориана плотно сжала губы, полная решимости не проронить больше ни единого слова. – Я просто передумала. Все это глупости.
– Я не верю тебе. – При этих словах она едва не задохнулась от возмущения, которое показалось Данте не совсем искренним. – Мне известно, что значит для незаконнорожденного быть признанным отцом, который ранее пренебрежительно относился к незаконному отпрыску. Даже человек, привыкший к отсутствию интереса со стороны родного отца, не способен отказаться от такого признания. Так скажи мне, Глориана, конечно, если все это не ложь, чем можно объяснить такое противоречие между твоими словами и поступками?
– Я не лгунья.
– Значит, просто сочиняешь небылицы.
– Почему я обязательно должна быть кем-то? Почему я не могу просто… – Глориана повернулась к нему спиной, и он вдруг услышал шепот отчаяния: – Почему я не могу просто… испытывать страх?
Данте опять пронзила мучительная боль, на этот раз до самых сокровенных глубин его души. В тот же миг он обнял ее за плечи, поддаваясь порыву, в котором слились все оттенки чувств. Она не отпрянула от него, а наоборот, правда, едва ощутимо, прикоснулась к нему спиной. Тело Глорианы прильнуло к нему с таким трепетом, какого он не знал ни с одной другой женщиной. Данте крепче прижал ее к своей груди и, опершись подбородком на голову Глорианы, закрыл глаза, удивляясь тому, что она не вырвалась из его рук.
Ее аромат, ее мягкое касание, ее живое тепло вызывали боль страстного желания в его чреслах и дрожь в ногах. Средоточие его мужской силы наливалось жаждой тепла ее плоти, беспомощно прижимаясь к проклятому турнюру. Возможно, ему следовало быть благодарным этой детали ее платья, потому что он чувствовал в себе такую тяжесть и твердость, которую она могла бы объяснить только тем, что его каска и нагрудник расплавились, стекли вниз и застыли в бриджах могучим слитком.
– Что тебя пугает, Глориана? – Все тело Данте набухло, и даже его шепот словно загустел.
– Ты.
Пораженный, он отпрянул от Глорианы. Она искоса посмотрела на него через плечо, и он на миг увидел ее порозовевшую щеку. Он подумал о том, где еще на ее теле могла бы выступить эта краска смущения, но тут же волевым усилием заставил себя думать о другом, чтобы не дать своему возбужденному мужскому началу взять верх и не прижать ее снова в порыве страсти к своему огрубевшему телу, на этот раз лицом к лицу, чувствуя всей кожей ее грудь, и не вкусить этих сочных и сладких, таких многообещающих губ.
– Ты должна знать, что я никогда не причиню тебе вреда.
– Я… я это знаю. – Она смотрела на него в полном смятении, словно удивляясь собственным словам. – Но ты делаешь со мной такие ужасные вещи…
Гордость Данте потребовала защиты:
– Другие женщины не находили мои объятия и поцелуи такими… ужасными.
– О, ты имеешь в виду вчерашний вечер в конюшне? – У нее вырвался какой-то фальшивый, визгливый смешок. ^– Вовсе нет. Это было… гм… довольно приятно, но я не придала этому никакого значения. И нам, вероятно, не следует стоять так близко друг к другу здесь, на глазах у всех жителей Холбрука. Даже если они думают, что ты мой жених.
Пока она произносила эти слова, Данте получил ответ на вопрос о том, какие части ее тела краснели от смущения, – она краснела вся. Наиболее восхитительный бледно-розовый тон окрашивал ее лицо и шею и исчезал в вырезе корсажа. От мужчины не требовалось большого воображения, чтобы представить себе, как ее твердые, выступавшие вперед груди засветились бы жемчужно-розовым сиянием под его загорелыми руками.
Слова Глорианы бесцеремонно прервали его витание в облаках:
– Твоя беда в том, Данте, что ты заставляешь меня слишком много думать.
Это уже был удар по его мужскому тщеславию. Пока он был охвачен мыслями о необходимости защищать Гло-риану, пока его снедало желание, пока он наслаждался их близостью и прикладывал титанические усилия, чтобы сдерживать свою страсть, она, видите ли, думала.
– Данте Тревани, один из многочисленных поклонников, придворный шут, большая старая электрическая лампочка, цыган-акробат на трапеции и вообще обезьяна… – Данте вслух бормотал эти оскорбления, напоминая себе о том, как низко она его ставила.
Глориана прижала пальцы к губам слишком поздно, чтобы сдержать вырвавшийся против ее воли смешок:
– Моя мать всегда говорила, что такая беспокойная девушка, как я, могла бы задуматься о монастыре. Управляющий банком, вероятно, допустил ошибку. Нет никакой видимой причины для того, чтобы кто-то пытался держать меня подальше от Плезент-Вэлли.
– Ты считаешь, что существует какой-то заговор против тебя?
Глориана неопределенно пожала плечами; в глазах ее появилось замешательство:
– В твоих устах это звучит как бред. Мне хотелось бы, чтобы здесь была моя мать – она всегда знала, как следует поступить. Она обладала житейской мудростью и опытом. И делала все, что могла, чтобы научить меня всему тому, что знала сама.
– Например? – мягко спросил Данте.
– Например, тому, что жизнь женщины не должна быть сплошной тяжелой работой. Женщина может быть звездой и вправе никогда не думать о штопке мужских носков или о том, чтобы заработать на еду для голодной семьи – – хотя бы на тощего кролика и пригоршню дикого лука.
– Я не в состоянии понять женщину, которая презирает подобающие жене обязанности.
Данте мало находился в женском обществе и никогда не задумывался, на что женщины тратили свое время. Когда он навещал свою мать, она, как ему казалось, находила огромное удовольствие в том, чтобы, отпустив слуг, самой приготовить его любимое блюдо или же взяться за иглу, чтобы сшить ему какую-то особую одежду. Он не понимал, что ей давался с трудом каждый кусок, каждый стежок. И жены его друзей также не выказывали никакого отвращения к своей доле в этой жизни.
Он в замешательстве покачал головой:
– Женщины, которых я знаю, всегда казались мне счастливыми, окруженные своими детьми, цепляющимися за их юбки. Мужья их поддразнивали, похваливали приготовленную ими еду, игриво обнимали их за талию, а женщины смеялись и поругивали мужчин за то, что те отрывают их от кухонных забот.
– Прекрасно, – заметила Глориана. – Очень хорошо. – Она поморгала как бы для того, чтобы яснее видеть, и он забеспокоился, не выдали ли каким-то образом его слова потребности в семейной жизни, испытать которую на себе ему часто хотелось.
– Может быть, каким-то женщинам и нравится такой порядок вещей, – заговорила она, – но не мне. Нет, это не для меня. Мне это совершенно не нравится. Я женщина Карлайлов, и шоу-бизнес у меня в крови, понимаешь? Я подобна актрисе, рожденной и взращенной для сцены.
Возможно, ее профессия объясняла едва заметную вибрацию ее голоса и тоску, промелькнувшую в глазах. Тем, кто хочет развлекать других, необходимо овладеть искусством изображения ненастоящих чувств. Данте слушал все это и не мог понять, почему слова Глорианы так расходятся с ее поведением. Его невозможно было разубедить в том, что Глориана больше всего на свете желает счастливого замужества и материнства – простого человеческого счастья, без которого меркнет и теряет ценность все остальное на земле. Так почему же ее слова говорили об обратном?..
– Мне никогда раньше не приходилось встречаться с актрисой, – заметил Данте и тут же замолчал при мысли о том, что женщин, стремившихся на сцену, в его время осуждали. Как видно, такое отношение все еще не кануло в прошлое, если вспомнить жестокие реплики, только что брошенные ей в лицо из толпы жителей Холб-рука.
– Актрисы – женщины особенные. – Глориана заговорила с гладкой интонацией ученика, как попугай повторяющего выученные наизусть стихи. – Мужчина не может ожидать от нас, чтобы мы приковали себя цепями к какой-нибудь забытой Богом ферме, отказавшись от бурной атмосферы цирка, от наших мечтаний с такой же легкостью, с какой он может потворствовать своим прихотям.
– А как же насчет любви, Глориана? Неужели твоя мать ничего не говорила тебе о любви, вспыхивающей между мужчиной и женщиной и приводящей к тому, что в ее пламени расплавляются все различия?
Глориана улыбнулась и стала еще красивее от мечтательного выражения на лице, вызвавшего у него остров желание прикоснуться к ней.
– Любовь… О да, мама много говорила со мной о любви. Если мужчина действительно любит женщину, он должен отказаться ради нее от всего, и никак иначе. Именно этого я и жду, Данте. Я жду славного парня, который явится, привяжет своего белого коня к моему вагону-конюшне и последует за мной, куда бы мне ни вздумалось отправиться. И черт бы побрал землю, черт бы побрал его работу, черт бы побрал решительно все! Когда мужчина сможет посмотреть мне в глаза и сказать, что ему наплевать на весь этот хлам, тогда я буду знать, что он мужчина, стоящий любви.
Страсти Данте мгновенно остыли. Ему никогда не быть таким мужчиной, какого ждала Глориана. Он стоял перед нею, раздираемый желаниями, – его пожирала страсть к Глориане и в то же время постоянно терзала жажда использовать все возможности, оставленные им в прошлом: королева, целое королевство, трон, почет и уважение со стороны всех тех, кто когда-либо глумился над его положением… и месть, которая доставит ему истинное наслаждение, когда он возьмется за дело.
Зеркало. Он должен получить это зеркало. Он не мог – и не хотел – получить женщину, которая представляет себе любовь и супружеский долг как разновидность рабства. Он никогда не ожидал, что найдет в браке любовь, но и мысль о жене, которая сожалела бы о каждой проведенной с ним минуте, его не прельщала.
Глориана – жена! Ха! Откуда взялась сама эта мысль?
Разумеется, из их лжепомолвки и из его собственных рассуждений. Он не расставался с мыслью о браке. Если он хотел осуществить свой брак с Елизаветой Тюдор, то ему следовало вернуться обратно, в свою эпоху. Что же касается слов Глорианы, о которые он споткнулся в последнюю минуту, то это, возможно, еще одно из адских испытаний, навязанных ему доктором Ди.
Если бы каким-то образом трон Англии освободился, занять его Елизавете было бы нелегко. Появились бы противники, возникли бы политические распри, всевозможные интриги с целью не допустить ее к трону. Глориана точно так же подозревает, что существует заговор, цель которого – держать ее подальше от наследственного ранчо. Данте не мог допустить, чтобы ее сомнения помешали ей взглянуть на то, что она так страстно, так отчаянно желала увидеть. Разумеется, он мог помочь ей вырвать у банкира ее деньги – такую небольшую сумму, что ее можно было послать по проводам. Если бы он не смог сделать даже этого, он мог бы расстаться с надеждой защитить королеву от действительно грозных врагов.
– Пойдем к управляющему банком, Глориана. Ты приезжая в этом городе, и он, возможно, хотел извлечь какую-то собственную выгоду. Он оставит свои гнусные намерения, когда увидит тебя, и поймет, что отказать тебе невозможно.
Она покачала головой:
– Ничего не получится. Все оказывается более сложным и опасным, чем я ожидала. И если кто-то очень уж захочет завладеть моей землей, он сможет этого добиться.
– Такого мне еще не доводилось слышать. Да это же просто смешно!
Подбородок Глорианы приподнялся:
– Что тебе кажется таким смешным?
«О, Глориана, ты не такая уж замечательная актриса». Она пыталась действовать смело, но даже такой честолюбец, как он, видел настоящий страх, притаившийся в ее глазах, и едва заметную дрожь, охватившую Глориану, когда он предложил ей еще раз пойти к банкиру.
Данте был убежден в том, что если бы ее страх и нерешительность взяли верх, она впоследствии никогда не простила бы себе этого. Возможно, он не презирал бы себя так сильно, если бы смог помочь ей одержать победу над собой.
Но, если быть до конца честным перед самим собой, он должен был признать, что вполне заслуживал ее насмешки. Она ждала человека, который ради ее любви отказался бы от всех своих притязаний, а перед ней оказался тот, который не моргнув глазом затоптал бы мельчайшие искорки любви ради своего тщеславия. Глориана или Елизавета. Любовь или тщеславие. То и другое одновременно для него недоступно. Что-то одно он должен отдать на откуп.
– Трусость, – выговорил он, не вполне уверенный в том, к кому относил это оскорбление – к ней или же к самому себе.
Глаза Глорианы расширились:
– Ты сказал… ты сказал… пастух?
Данте не думал, чтобы она ослышалась, хотя английские слова «трус» и «пастух» созвучны. Она просто давала ему возможность взять назад оскорбительное слово. Возникла короткая пауза. Он мог улыбнуться, принять ее игру, сделав вид, что допустил очередную ошибку в произношении английских слов. В противном случае ему оставалось убедить ее не отступать перед трудностями и возвратиться на избранный путь.
Данте понимал, что так или иначе, но каждому из них придется испить свою чашу. Независимо от обстоятельств Глориана увидит свое ранчо, а Данте Тревани пройдет через свое испытание. Он сможет поздравить себя с успехом, если ему удастся убедить Глориану в единственно верном решении. И все-таки он чувствовал себя не в своей тарелке.
– Я обвинил тебя в трусости, – заговорил он, подчеркнув нотку отвращения к самому себе. – Ты отворачиваешься от своего наследства потому, что какой-то жалкий чиновник задерживает у себя твои собственные деньги. – Глаза Глорианы стали еще шире. – Ты пренебрегаешь последней волей своего отца. Ты называешь себя женщиной, стоящей выше нудных домашних забот и суеты обыденной жизни, и при этом готова провалиться сквозь землю, как служанка, пойманная на том, что надела платье хозяйки.
Глориана попыталась дать ему пощечину, изловчившись как пантера. Такой мгновенной реакцией остался бы доволен даже учитель фехтования Данте. Но он перехватил ее руку. У него защемило сердце, когда он почувствовал хрупкость костей ее тонкого запястья и передавшуюся ему дрожь переполнявшей ее ярости.
– Пойдем к банкиру, – повторил он.
Она выдернула руку из задерживавших ее пальцев Данте:
– Я уже виделась с ним. Я не какая-нибудь трусливая бабенка, нуждающаяся в поддержке мужчины при деловых переговорах.
– Я это знаю. – Ее губы приоткрылись, но она не стала продолжать. – И тем не менее укол моего нового оружия мог бы помочь ему вспомнить о твоей телеграмме.
Глориана отвернулась от Данте, но, хотя он и не видел ее лица, по линии ее беззащитных плеч понимал, что в ней происходит борьба гордости со страхом. Когда она опять повернулась к нему лицом, это снова была та прежняя, очаровательная Глориана – актриса до мозга костей, достигшая совершенства, улыбающаяся и ничем не выдающая ни малейших признаков гнева или обиды.
Данте никогда не удавалось так блестяще укрощать свои чувства, как это сделала она.
– Не думаю, что пощекотать его твоим мечом было бы хорошей идеей, но на это наверняка стоило бы посмотреть.
Данте ничего не ответил, у него не нашлось нужных слов для прелестного образа, возникшего у него в голове, – образа храброй, красивой Глорианы Карлайл, занятой у кухонной плиты в окружении его детей, цепляющихся за юбки матери.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Королева его сердца - Валентино Донна



суер
Королева его сердца - Валентино ДоннаЛюся
20.02.2014, 15.38





12
Королева его сердца - Валентино Донналюбовь
30.05.2014, 17.58








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100