Читать онлайн Клуб грязных девчонок, автора - Валдес-Родригес Алиса, Раздел - ЛОРЕН в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Клуб грязных девчонок - Валдес-Родригес Алиса бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5 (Голосов: 1)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Клуб грязных девчонок - Валдес-Родригес Алиса - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Клуб грязных девчонок - Валдес-Родригес Алиса - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Валдес-Родригес Алиса

Клуб грязных девчонок

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ЛОРЕН

Дважды в год sucias
type="note" l:href="#n_1">[1]
слетались все вместе. Это я, Элизабет, Сара, Ребекка, Уснейвис и Эмбер. Мы могли находиться где угодно, поскольку мы сами sucias, то много путешествуем по свету, – но сразу же садились в самолет, поезд или любой другой транспорт и возвращались на вечер в Бостон поужинать, выпить (в последнем я мастак), chisme у charla – то есть поболтать о том о сем.
Мы поступали так шесть лет, с тех пор как окончили Бостонский университет и пообещали друг другу до конца жизни встречаться дважды в год. И пока, знаете ли, выполняем свое обещание. Пока ни одна из нас не пропустила ни одного заседания общественного клуба «Buena Sucias»
type="note" l:href="#n_2">[2]
. И это, мои любезные, оттого, что мы, sucias, намного преданнее и ответственнее, чем большинство мужчин, которых я знаю, и особенно моего балбеса техасца Эда.
Вот такая встреча как раз и произойдет через минуту.
А пока я жду их, ссутулившись на оранжевом пластиковом стуле в окошке ресторана «Эль Кабалитто» – типичной забегаловке на Джамайка-плейн, где подают пуэрториканскую еду, хотя, надеясь заполучить более солидного клиента, называют ее кубинской. Но уловка ресторатора явно не сработала. Кроме меня в заведении всего три посетителя, молодые «тигры» с обесцвеченными волосами, в балахонистых джинсах и клетчатых хил-файгеровских рубашках. В ушах у ребят поблескивали золотые кольца. Они говорили на испанском жаргоне и то и дело сверялись со своими пейджерами. Я старалась не смотреть в их сторону, но пару раз они перехватывали мой взгляд. Я сразу отворачивалась и рассматривала свой новый французский акриловый маникюр. Руки приковывали мое внимание, потому что казались женственными и «ухоженными». Я обвела пальцем карту Кубы, напечатанную на бумажной салфетке. Задержалась на секунду в той точке, которая обозначала Гавану, и попыталась представить своего деда мальчишкой: вот он в шортах, с плоскими золотыми часами, смотрит на север, в свое будущее.
Когда я наконец подняла глаза, на меня таращился молодой человек. В чем дело? Неужели не понимает, что я за птица? Я перевела взгляд на машины, тащившиеся по заснеженной Сентрал-стрит. Хлопья снега вспыхивали в желтых лучах фар. Очередной сумрачный бостонский вечер. Ненавижу ноябрь. Стемнело уже в четыре, и повсюду на мостовых машины разбрызгивали лед. Деревянные панели стен и урчание старенького холодильника в углу ресторана навевали тяжкую депрессивность, но мало того, я заметила, что мое дыхание все выше и выше затуманивало стекло окна. В ресторане было жарко. Жарко и сыро. В помещении пахло дешевым мужским одеколоном и вяленой свининой. На кухне напевали мелодию вальса и при этом здорово фальшивили, а блюда на плите шипели и трещали. Я напряглась, пытаясь разобрать слова – надеялась, что они, соответствуя перечно-горячему ритму, поднимут настроение, но тут же отказалась от этого, ибо речь шла о несчастной любви и юноше, который размышлял, кого убить – себя или свою возлюбленную. Кому-кому, но не мне напоминать о несостоявшейся любви.
Забулькав в утробу бутылку теплого пива «Президент», я беззвучно икнула. Меня охватила такая усталость, что в глазах ощущалось биение пульса. И каждый раз, когда я моргала, их пронзала боль под высохшими контактными линзами. Прошлую ночь я совсем не спала и забыла их вынуть. И кошку не накормила. У-упс! Ничего, она толстая – переживет. Все, конечно, из-за этого проходимца Эда. При мысли о нем сжалось сердце, и я поморщилась. Судите по ногтям, в какой стадии находились мои обреченные отношения. Хорошие ногти – плохие отношения: надо поддерживать внешность. Страшные ногти – Лорен счастлива и распустилась. И еще по тому, толста ли я. Когда у меня все хорошо, я набрасываюсь на еду и раздуваюсь до десятого размера. Но если грущу, меня тошнит, как какого-нибудь римского императора, и я усыхаю до шестого.
Сегодня мои бледно-лиловые, низко сидящие на бедрах шерстяные брюки восьмого размера казались свободными. Ерзая на стуле, я чувствовала, сколько в них еще места. Эд, этот техасский придурок, был спичрайтером
type="note" l:href="#n_3">[3]
мэра Нью-Йорка (то есть профессиональным лгуном). И, судя по его голосовой почте (не стану лукавить, я влезла в нее без спроса), связался с некой цыпочкой по имени Лола. Лола – я не шучу.
В чем дело? Где официантка? Я хочу еще пива.
Знаете, что происходит? В нашей Вселенной все только и делают, что демонстрируют, как я им ненавистна. Я серьезно. У меня сволочная жизнь, было сволочное детство – и вообще все сволочное, что только можно себе представить. И хотя я кое-чего добилась в своей профессии, пакости постоянно сопутствуют мне в виде скользких, смазливых типов, которые обращаются со мной, как вы догадались, словно с последней дрянью. Я не выбираю их – они сами меня находят. При помощи какого-то долбаного радара, который есть у каждого из них: «Внимание, внимание, впереди справа, у бара, трагическая крошка, внешне вроде ничего, закачивается джином с тоником, плачется сама себе, только что засовывала палец в горло в туалете – можно трахнуть. Конец связи. Трахнул и конец».
В результате я превратилась в женщину, которая постоянно обшаривает бумажник и карманы мужчины и дает ему под зад, если он ведет себя не так, как подобает. Я бы отказалась от своего недостойного поведения, но почти всегда обнаруживаю свидетельства шалостей очередного партнера: то счёт за обед в каком-нибудь интимно освещенном итальянском ресторане, хотя он говорил, что пошел с приятелями на матч «Ковбоев», то обрывок салфетки из бакалейной лавки с телефоном кассирши, написанным синей ручкой пузатым почерком легкомысленной, необразованной женщины. Мои мужчины, кем бы они ни были, постоянно совершали что-нибудь гнусное.
Обычное дело, если они крутят с такой невезучей в любви дамочкой, как я.
Я уже обращалась к врачу. Но никакой врач не поможет оправиться с обострением хронической, благословленной матерями, неверности латиноамериканских мужчин. Заметьте, это не только стереотип. Если бы! Хотите знать, что сказала мне моя кубинская бабушка в Юнион-Сити, когда я сообщила ей, что меня обманывает мужчина? «Bueno
type="note" l:href="#n_4">[4]
, крепче дерись за него, mi vida
type="note" l:href="#n_5">[5]
». Разве врачу по силам помочь? Мужчины изменяют, а женщины, от которых ждешь, что они будут твоими союзницами, тебя же и осуждают. «Так ты что, – спрашивает abuelita
type="note" l:href="#n_6">[6]
скрипучим голосом с сильным акцентом, посасывая «Виргиния слимс», – кажется, снова прибавила в весе? Ты уверена, что всегда хорошо выглядишь, когда встречаешься с ним, или так и ходишь на свидания в джинсах? А как насчет волос? Не слишком укоротила? И снова толстеешь?»
Мой врач – не латиноамериканка и постоянно в элегантных шарфиках – считает, что источник моих проблем – чрезмерный нарциссизм моего отца: мол, он все на свете соотносит с собой, Фиделем Кастро и Кубой. Она ни разу не была в Майами, иначе знала бы, что все кубинские иммигранты старше сорока пяти ведут себя так же, как Papi. Для них нет страны привлекательнее, чем Куба – острова в Карибском морес населением одиннадцать миллионов человек. Это примерно на два миллиона меньше, чем жителей Нью-Йорка. И еще Куба – это Мекка для большинства пожилых иммигрантов, считающих, что вернутся туда, «как только падет этот негодяй Кастро». Массовое заблуждение, скажу я вам. Если вся семья верит в такую чудовищную ложь, нетрудно сосуществовать с мужчиной, который обманывает тебя. Когда я изложила все это своему врачу, она предложила мне произвести «кубадектомию», «отсечение Кубы» и жить нормальной американской жизнью. Ничего не скажешь, здравая мысль. Только беда в том, что, как и большинство детей кубинских иммигрантов, я считаю это неосуществимым. Куба – терзающая, неизлечимая болезнь, унаследованная нами от отцов.
Я подумала: а не поможет ли загул с одним из этих симпатяг гангстеров, что сидят напротив меня? Стоит только посмотреть, как они едят прямо пальцами и как капает с креветок чесночный соус на их эспаньолки. Вот она, страсть — настоящее чувство, которое мой недоумок Эд не распознал бы даже под угрозой смерти. Или наесться сырных чипсов с орешками, пока не осовею и от боли в сердце не покраснеют белки? Или вернуться в свою крохотную квартирку, налакаться самодельных коктейлей, завернуться в белый плед, плакать и слушать мексиканскую певичку Анну Габриель – у нее еще, кажется, мать китаянка, – ее завывания о любви к гитаре?
Мне нужна вечеринка с моими sucias, и это все. Куда же подевались девчонки?
Сегодня особый день (ну-ка, будьте любезны, грохните барабанную дробь) – десятая годовщина, как сошлись sucias. Тогда мы были первокурсницами отделения журналистики и коммуникации Бостонского университета и упивались девчоночьим персиковым и ягодным пивом, которое покупали по фальшивым водительским правам (еще слава Богу, что это была не «Зима»), ходили в «Джиллианс-клуб», где играли в пул и танцевал ли под трепетный ремикс Сюзанны Беги «Луки», пока нас не выставляли под наши жалкие, наивные culitos
type="note" l:href="#n_7">[7]
. В тот вечер мы неплохо крутили задницами. Кутили. До тошноты. О последнем я совершенно забыла.
Отвечающий за нас профессор с выцветшими темными зализанными волосами сообщил нам, что никогда на журналистику не набирали такого количества латинос, и при этом осклабил хлипкие клыки, так сказать, улыбнулся, хотя сам дрожал под своим непомерно тесным твидовым пиджаком. Мы пугали его и подобных ему. Как все, кто представлял собой «меньшинства», особенно в Бостоне. И этой коллективной силы устрашения во все более испаноязычном, гойябобоедовском городе хватило, чтобы объединить нас сразу и навсегда. И мы дружим до сих пор.
Многие из вас, полагаю, не говорят по-испански и потому не знают, что за чертовщина эта самая sucia. Ничего страшного. Некоторые из нас, sucias, тоже не знают испанского. Только не говорите моим редакторам из «Бостон газетт», куда, как я все больше убеждаюсь, меня взяли, потому что считали эдакой пикантной штучкой, типичной горячей перчинкой, чем-то между Чаро и Луис Лейн, и до сих пор не раскусили.
Я неплохая журналистка. И совсем негодная латинос, по крайней мере вовсе не то, чего от меня ждут. Только сегодня редактор остановилась у моего стола и спросила, где ей купить мексиканскую фасоль для дня рождения сына. Даже если бы я была мексикано-американкой (и вот вам прикол: я с удовольствием выдрала бы кустистые мохнатые брови вразлет Фриды Кало и сознательно избегаю любого текста, где есть слова «боксер» и «Восточная Л.А.»
type="note" l:href="#n_8">[8]
), то и тогда бы не имела понятия о подобной ерунде.
Вы можете вообразить (спасибо телевидению и Голливуду), что sucia – это нечто красивое, забавное и иностранное, истинно суперлатиноамериканское, как таинственное имя замученного католического святого с окровавленными волосами, или драгоценный рецепт от низенькой толстенькой морщинистой старой бабушки, которая под всхлипы mariachis
type="note" l:href="#n_9">[9]
творит эротическую магию с шоколадом, всякими травами и специями, как порхание кастаньет Сальмы Хайек, как Антонио Бандерас, несущийся на белом коне сквозь заросли кактусов, как – что там еще? – летающая свинья, как расшитая котомка и вся прочая ерунда, которую срежиссировал Грегори Нова и поставил Эдвард Джеймс Олмос. В общем, несусветная чушь.
Sucia значит «грязная девчонка» – грязнуля. Слово пришло в голову Уснейвис. Buena Sucias – весьма оскорбительно для большинства испаноговорящих людей. Так что клуб «Buena Sucias», как выразились бы многие, непочтительное название. Ясно? Непочтительное и неприятное. Видите ли, это шутка – заимствование из имени древних, как грязь, кубинских музыкантов, записывающихся с Ри Кудером, и звезды немецких документалистов. О последнем все мои знакомые нелатиносы говорят, что я генетически предрасположена испытывать к нему симпатию (хотя это совершенно не так). Мы умницы, и, как девчонки на уровне, если речь идет о поп-культуре, мы – sucias. Ну хорошо, согласна, может быть, это глупо. И мы – глупые. Но нам кажется, что это смешно, вот и все. Ребекке – нет. Однако она не веселее геморроя Гитлера. Только вы это слышали не от меня.
Я взглянула на свои часы «Мовадо» – подарок третьего поклонника, если вести счет от сегодняшнего дня. Циферблат часов ничего не выражал, как и мое лицо в тот момент, когда подаривший их сообщил мне, что возвращается к своей бывшей. По мнению Эда, я не должна их больше носить, он говорит, что это ему неприятно. Но я уперлась – купи мне что-нибудь хоть отчасти столь же приличное, и я выброшу эти часы. Хорошие. Надежные. Предсказуемые. Не то что Эд. Судя по ним, время встречи еще не настало. Значит, нечего нервничать. Все, что мне нужно, еще одно пиво: хочу успокоить нервы. Где же все-таки официантка?
Они придут через несколько минут. Я всегда являюсь раньше времени. Журналистское воспитание: опоздаешь – потеряешь материал. Потеряешь материал – рискуешь, что какой-нибудь завистливый, посредственный белый тип в редакции заявит, будто ты недостойна своей работы. «Что с нее взять – латинос. Только и умеет вилять задом и за это получает все, что ей нужно». Один проходимец именно так и сказал. Громко, чтобы я услышала. Он отвечал за программу телепередач и за свои пятьдесят семь лет не написал ни одного путного предложения. Но был уверен, что его судьба не сложилась из-за давления сверху, особенно после того, как главный редактор поднял меня и четырех других из «меньшинств» (читай;– цветных) во время общей летучки и сказал: «Вот будущее "Газетт"». Видимо, он полагал, что поступает политкорректно, зато остальные голубые и зеленые глаза обратились ко мне – как вы думаете, с чем? – вот именно, с выражением ужаса.
А вот как проходило собеседование при моем поступлении на работу: «Вы латиноамериканка? Как мило… значит, говорите по-испански…» Как можно отреагировать на подобный вопрос, даже если ответ «нет», но ваш счет в банке равен 15,32 доллара, и через месяц придется выплачивать по студенческой ссуде? Сказать: «Я заметила, что ваше второе имя Гадро, стало быть, вы говорите по-французски?» Не тут-то было. Приходится подыгрывать. Мне совершенно необходима эта работа, поэтому я готова утверждать, что владею мандаринским наречием. Если тебя зовут Лорен Фернандес, считается, что испанский – часть твоей натуры. Как я понимаю, воинствующий бессмысленный стереотип – это американская болезнь. Мы были бы без этого американцами.
Я смекнула: мне не стоит отвечать, что я наполовину белый продукт – родилась и выросла в Новом Орлеане. Родители моей маменьки – болотные чудища из дельты реки, где под ногами сплошная нефть, и обладатели оливково-зеленой стиральной машины, стоящей прямо перед их двуспальной кроватью, – люди вроде тех, каких показывают в «Копах», где парень тощ, как почивший неделю назад котенок, покрыт фашистскими татуировками и плачет, потому что полиция порушила его сивушную лабораторию.
Вот таковы мои предки. А с другой стороны – кубинцы из Нью-Джерси в сияющих белых ботинках.
Благодаря всему этому и многому другому, чем не намерена вас утомлять, я стала суперпробивным маньяком, одержимым единственной целью – добиться успеха в жизни, то есть в работе, в отношениях с друзьями и, несмотря ни на что, в семье. Всякий раз, когда возможно, одеваюсь так, словно я продукт других, более обычных обстоятельств. И получаю огромное удовольствие, если незнакомцы принимают меня за представительницу богатенькой кубинской семейки из Майами.
Иногда мне кажется, что я добилась своего и перешла на ту сторону, где обитают уравновешенные люди «без потомства». Но затем появляется кто-нибудь вроде моего техасского придурка Эда, и я цепенею, понимая, что как бы совершенно я себя ни слепила, все равно буду значить для мамы меньше, чем глоток пива «Харли». И как бы ни пахала в своем кабинете 401 и сколько бы ни приносила домой премий за свою писанину, все равно буду значить для отца меньше, чем Куба до 1959 года, где и небо голубее, и помидоры вкуснее. Мужчины, подобные Эду, устремляются ко мне, чуя скрытую правду Лорен: я ненавижу себя, потому что ни один человек на свете не полюбил меня.
И снова и снова задаю себе вопрос: какой, к черту, врач способен помочь такой, как я?
И вот я сижу на собеседовании в редакции, в уцененном синем костюме от Барами и трехлетней давности туфлях-лодочках с протертыми подошвами, и говорю им все, что они хотят от меня услышать: Si, si, я стану вашей пикантной штучкой, вашей Кармен Мирандой. Стану танцевать ламбаду на вашей занудной серой газете. А сама думаю: только возьмите, меня. Испанский я выучу потом.
В первую неделю работы редактор проходил мимо моего стола и говорил нарочито громко – такую манеру общаться со мной приняли все: «Я рад, что вы представляете у нас свой народ». Я намеревалась спросить его, какой это такой, по его мнению, мой народ, но заранее знала ответ. Мой народ, с точки зрения его народа, это некий стереотип: все смуглолицы, темноволосы, бедны и необразованны. Они просачиваются через границу из-за бугра с пластиковыми магазинными пакетами, в которых помещаются все их пожитки.
Мне захотелось еще пива. Черт побери!
– Оуе
type="note" l:href="#n_10">[10]
, – окликнула я официантку. – Traeme otra.
type="note" l:href="#n_11">[11]
– Como?
type="note" l:href="#n_12">[12]
– спросила она, привалившись к столику мощным бедром. Ее черные волосы свисали на глаза. Она недоумевающе сморщилась и приняла недовольный вид: человек смотрит мексиканскую мыльную оперу по маленькому, стоящему за прилавком телевизору, а его, видите ли, беспокоят. Пришлось повторить просьбу – я сознавала, какой сильный у меня акцент. Она опять не поняла. Черт! В конце концов пришлось поднять бутылку, перевернуть ее вниз горлышком и изогнуть брови. Типичный язык жестов. Официантка кивнула, помусолила жвачку и удалилась в заднюю комнату за очередной бутылкой cerveza
type="note" l:href="#n_13">[13]
. Постепенно я выучила на работе испанский, но официантка-пуэрториканка вполне способна принять меня за подделку.
Я снова обозрела улицу в ожидании знакомого грязнулемобиля. Знаете, ведь вполне можно судить об окрестностях по тому, какие тут ездят машины. Хотя теперь здесь полная мешанина: короткие, крохотные «хонды» и «тойоты» с переводными картинками «Бойся меня» и писающими Кальвинами на заднем стекле. Они скребут днищем по бордюрам так, что набирается полный двигатель льда (скажите на милость, почему пуэрториканцы считают, что японские машины с низкой посадкой хороши для Новой Англии?), и тут же новейший «вольво», который везет в аптеку какую-нибудь мамашу, а трое ее отпрысков в это время вырывают друг у друга клочья волос с головенок.
У меня нет машины. Только не смейтесь, я способна ее осилить: благодаря небольшой национальной журналистской премии я перевалила за баснословную шестизначную отметку, но со студенческих времен привыкла к общественному транспорту. Мне нравится его суета, к тому же при моей профессии полезно выходить в люди и прислушиваться в автобусе к тому, о чем судачит народ.
Я веду новую еженедельную колонку под безжалостным заголовком «Моя жизнь». Чак Спринг изначально задумал ее под названием «Mi Vida Loca», чтобы, как он выразился, связать проблемы с латиноамериканцами или что-то в этом роде.
От моей колонки ждут исповедальности – это дневник (латиноамериканки) с «колоритом». И каждый раз, когда Чак Спринг обращается ко мне с выражением «ей-богу-черт-побери» (при этом одетый для очередного сборища «Гарвард файнал клуба», где мужчины с квадратными челюстями пьют мартини и швыряют мелочь в стриптизерш), я задаю себе вопрос: а не лучше ли сбежать куда-нибудь в леса, жить, как Анни Диллард, облачиться в заляпанный комбинезон и изучать дикую природу? Кто там живет в лесах? Кажется, муравьи? Точно, муравьи! Я отвечаю себе «да». И задаю новый вопрос: неужели эта работа нужна мне настолько, что я не могу сбежать и только ною? И отвечаю дважды «да», никаких сомнений. Поэтому лезу из кожи вон, как умею.
Не скажу, что меня не ценят в «Газетт». Чак и другие редакторы поощряют мою «разносторонность», но до тех пор, пока я думаю точно так, как они, пишу, как они считают нужным, и во всем с ними соглашаюсь. Редакционная политика «Газетт» – нанимать в команду игроков, которые послушны, как побитые собаки, но отличаются окрасом, кличками и национальной родословной. К тому же их можно немедленно заставить заткнуться, как только речь заходит о продвижении. Это значит, что в корпункт на Гаити освещать «волнения» посылают черного парня, тогда как в десяти футах от него сидит белая женщина, как выяснилось, свободно владеющая гаитянским креольским. И еще это значит, что, вздумай она возроптать, ей моментально приклеят ярлык неблагодарной самодурки-нытика. Не хочу сейчас об этом говорить. У-у! До смерти надоело.
Сейчас хочу только одного – пива. Уга-уга!
В последнее время пользоваться общественным транспортом стало немного сложнее, поскольку наша газета расклеила по всему городу постеры с моей огромной рыжевато-каштановой шевелюрой, веснушчатым лицом и идиотскими словами: «Лорен Фернандес: Ее Casa – ваша Casa, Бостон». Это случилось после статей о численности населения, где подчеркивалось, что теперь «испаноговорящее меньшинство» – самое большое в стране. До того как сей оксюморон появился на первых полосах буквально всех изданий, главные средства массовой информации не дали бы за рассказ о латиноамериканцах и chalupa
type="note" l:href="#n_14">[14]
чихуахуа. Даже под угрозой смерти я не заинтересовала бы Чака Спринга подобной темой. А теперь, когда испаноговорящие люди – большой бизнес, он только и жаждет писать об этом.
Сами понимаете, денежные дела. Латиноамериканцы уже не считаются иностранцами, немытой угрозой, наводнившей общественные школы своим грязным, никому не нужным языком. Мы теперь местный рынок. И продаемся на рынке. В том числе и я. Моя колонка. Мои постеры. Алчность заставляет людей совершать безумные поступки. И самое безумное то, как рекламный отдел притемнил на фотографии мое лицо, чтобы оно смотрелось так, как, по их мнению, должна выглядеть натуральная латинос. То есть смуглой. И когда листок впервые появился неподалеку от дороги 93 и на станциях метро, мне начали названивать sucias. «Эй, Cubana
type="note" l:href="#n_15">[15]
, когда ты успела заделаться Chicano
type="note" l:href="#n_16">[16]
?» Ответ: очевидно, когда я стала полезной своей газете.
В честь того, что именно Уснейвис некогда окрестила нас всех, мы предоставили ей право выбрать место проведения нашего юбилейного торжества. Мы с пониманием относились к ее всегдашней потребности доказывать в нашем сестринстве, что она сделала со своей жизнью нечто большее и лучшее, чем кто-либо другой. Это Уснейвис выискала «Эль Кабалитто», которым владел седовласый кубинец с мягкой улыбкой, как две капли воды похожий на моего Papi. То есть ростом пять футов шесть дюймов и такой бледный, что проступали синие прожилки на кривых ногах. К тому же лысеющий и с таким носом, как у марионеток из шоу «Улица Сезам». Каждый раз, когда я смотрела на него, у меня сжималось сердце при мысли, что я сама продукт векового тропического выведения породы.
Уснейвис – по любым мыслимым меркам девушка немаленькая – тоже любила «Эль Кабалитто», поскольку каждую смену здесь подавали (только не подумайте, девчонки, что я сочиняю) сразу на четырех огромных пластиковых тарелках: на одной – мясо и рыбу, на второй – гору белого риса, на третьей – супообразную белую и красную фасоль. И наконец тарелку жирных жареных бананов: может быть, «maduros» – спелых, повидлообразных, сладких, как леденец, или, может быть, «tostones» – зеленых, сначала обжаренных ломтиками, затем отбитых и снова зажаренных, но уже в чесноке.
Дважды жаренные бананы, если так вам понятнее. Все это пришлось объяснять нашей Эмбер, которая считает, что любые латиноамериканки точь-в-точь как она. И искренне думает, что мы все поголовно едим те же блюда, на которых выросла сама в Оушнсайде, штат Калифорния. Спим и видим ее любимое menudo, то есть суп с рубцом. Мексиканцы, не удивляйтесь, готовят его абсолютно без всякого принуждения – их миниатюрные женщины встают над раковиной и выполаскивают трупное дерьмо из свиных кишок. Спасибо, увольте. Это не для меня. Эмбер искренне полагает, что калифорнийский стиль мексиканской еды всеобщий для латиноамериканцев, а единственный вид бананов – тот, что она видела до приезда в Бостон и который ее матушка покупала в «Албертсон»
type="note" l:href="#n_17">[17]
и крошила в корнфлекс, прежде чем везти ее в мини-вэне на репетицию марширующего оркестра.
Пора бы ей чему-нибудь научиться. Но честно говоря, я совсем не уверена, что Эмбер догоняет реальность – то и дело лезет ко мне с доисторическим движением чиканос 70-х, «смуглых и гордых», Que viva la raza jive!
type="note" l:href="#n_18">[18]
Западного побережья. А когда не пристает ко мне, пристает к Ребекке. Ребекка может реагировать как ей угодно. Но меня Эмбер заколебала.
Иногда в «Эль Кабалитто» появляется еще и пятая тарелка с чем-то, что мы, карибские латиноамериканцы, называем «салатом» – парой ломтиков авокадо, зеленым луком и помидором. Эта смесь приправлена солью, уксусом и маслом. Вот почему пуэрто-риканские дамы, которых видишь на улице, дородны, словно автобус. И почему кубинцы, когда спорят о политике, молотят воздух толстыми, как сосиски, пальцами. Кубинцы и пуэрториканцы не слишком любят ковыряться в салате – им нравится что-нибудь жареное, особенно мясо, которое недавно хрюкало. Люди, изолированные на своих островах, десятки тысяч лет назад решили, что Puerco
type="note" l:href="#n_19">[19]
придает силы и здоровье. Недавно я ездила на Кубу познакомиться со своими родными, и они ради меня забили поджарую свинку с грустными глазами. Я натолкалась до одури, а они все повторяли: «Милая, что с тобой? Почему ты не ешь мясо? Смотри, умрешь от flaquita
type="note" l:href="#n_20">[20]
».
Papi так и не проникся американской точкой зрения, что салат – это «нечто чертовски сложное, куда напихано множество разных листьев». Он по-прежнему кипятит на завтрак банку сгущенного молока и черпает ложкой тошнотворно-приторную массу, хотя его рот уже набит карри. А мама предпочитает жареные яйца (именно так, в одно слово и никогда одно без другого) с белым хлебом, запивает кокой (содовой, лекарством, не важно чем) и лакирует ментоловой сигареткой. Хорошо, хорошо – сдаюсь: больше ни слова о Papi. Моя врач гордилась бы мной. Кубадектомия.
А я? Понятия не имею, откуда я такая взялась. Никогда не откажусь от хорошего салата «Цезарь». На завтрак привыкла потреблять булочки с мягким лососевым сыром. И еще я, как говорится, подсела на «Старбакс»
type="note" l:href="#n_21">[21]
. По-моему, в эти напитки добавляют кокаин и экстази, и мне от этого хорошеет; и хотя меня, как и всех остальных, воротит, когда мне с экрана навязывают «маленькую, среднюю или большую», я выше этого. А если по утрам не заглотну чистящую таблетку и не побегу на горшок – да, да, именно то, что вы слышали, – я совсем никакая. Только не рассказывайте об этом моему начальству. От меня ждут, что я буду точно такой же, как игривые латиноамериканские адвокаты, испытывающие оргазм, когда они в рекламных телероликах намыливают себе голову шампунем в суде. И стану выхватывать манго из корзины, которую постоянно ношу на голове, если не сижу в редакции, где веду беседы исключительно о мексиканской фасоли. Завтрак латинос – манго и папайя, а потом вперед, отплясывать макарену!
В реальной жизни мы, sucias, все профессионалки. А не томные девицы. Или зазывалы в стиле ча-ча-ча. Мы не бессловесные маленькие женщины, которые молятся Пресвятой Деве Гваделупской, укрыв головы mantillas. Мы даже не затурканные героини романистов-чиканос старой школы – вы их прекрасно знаете: они работают официантками и смотрят старые мексиканы фильмы в окраинных кинотеатрах, где бородатые пьяницы мочатся прямо на сиденья. Они водят раздолбанные машины и драят туалеты ногтями, под которыми полно «Аякса». Их полистироловые брюки из «Уол-март»
type="note" l:href="#n_22">[22]
насквозь пропахли толченой кукурузой с мясом и красным перцем, и они вечно в печали, потому что некий идиот в клетчатой ковбойской рубашке снова нализался и вопит песни Хосе Альфредо Хименеса в местном переполненном мексиканском погребке, вместо того чтобы спешить домой, поменять висящую на голом проводе перегоревшую лампочку и, как подобает истинному hombre
type="note" l:href="#n_23">[23]
, заняться с ней страстной любовью.
Оральной.
Уснейвис – вице-президент по связям с общественностью компании «Юнайтед уэй» залива Массачусетс. Сара – жена корпоративного юриста Роберто Асиса, домохозяйка, мать пятилетнихдвойняшек и член Бруклинской еврейской общины (да, мы, латиноамериканцы, ходим к евреям, и стыдитесь, если вас это удивляет). Она дизайнер интерьеров и устроительница вечеринок. Элизабет – соведущая утреннего шоу в Бостоне, основная претендентка на престижную должность помощницы ведущего новостей национального канала, в прошлом манекенщица, бывшая католичка, прошедшая через неверие и вернувшаяся в лоно христианства, председательница общенациональной организации «Христос – детям». Ребекка – владелица и основательница «Эллы», наиболее популярного испаноязычного женского журнала в стране. Эмбер – испаноязычная рок-певица и гитаристка, которую ждет великий прорыв.
И, наконец, я. Самая молодая и единственная латиноамериканка, ведущая колонку в газете. Но не хочу выставляться. Эдди Олмос может сколько угодно исходить дерьмом в своем дворовом сортире в Восточной Л. А., понимаете, о чем я? Подвинься, Эдди, надоел твой старый костюм «зут»
type="note" l:href="#n_24">[24]
. Девочки идут.
Господи Боже мой! Мне следовало предвидеть, что Уснейвис подкатит именно так. Ее серебристый «БМВ» тихо скользнул к тротуару под рвущуюся из приоткрытого окна мелодию Вивальди или чего-то в этом роде, так что все бедолаги, которые стояли на остановке с детьми и пакетами из «девяностодевятицентового» гастронома и сгибались от ветра, посмотрели в ее сторону. Вот она открывает дверцу и тычет маленьким черным зонтиком в воздух, чтобы, не дай Бог, не намочить свои драгоценные волосы. И при этом разговаривает по мобильнику. Уточнение: крохотуле мобильнику. Каждый раз, как я встречаю Уснейвис, ее сотовый телефон становится все миниатюрнее. Или это она растет? Подружка любит поесть.
Сомневаюсь, что Уснейвис вообще с кем-нибудь разговаривает. Просто достала трубку и приставила к уху – пусть вокруг все пялятся и ахают: «Bay! Что это за богатенькая пуэрториканка?» Ее национальность нетрудно определить, потому что она громогласно вещает своему реальному или воображаемому собеседнику – я точно так же гадаю, как и вы, – на пуэрто-риканском испанском (это не оговорка, есть определенные отличия).
Но это еще не самое страшное. На ней меховое пальто. Вот что самое ужасное. Зная Уснейвис, могу предположить, что ярлык «Нейман Маркус»
type="note" l:href="#n_25">[25]
до сих пор не оторван и болтается внутри и завтра она отнесет пальто обратно в магазин и вернет деньги на свой пострадавший счет. А ее драгоценные волосы? Прилизаны так, что не толще датского крекера, и завиты, словно она героиня какой-то теленовеллы. Вот только слишком смугла, чтобы ей доверили такую роль. Не говорите Уснейвис, что она так смугла. Хотя ее отец был доминиканцем, темным, как маслина в греческом салате, мать с самого первого дня утверждала, что она светленькая, и запрещала водиться с monos (то есть обезьянами). Если бы африканских предков Уснейвис привезли не в Сан-Хуан и в Санто-Доминго, а в Новый Орлеан, она считалась бы в США даже не смуглой, а черной. Но поскольку такого права у нее нет, Уснейвис, как американская латинос… белая. Вот подите и разберитесь.
Что же до имени, оно произносится так: Ю-у-у-с-нейвис. Девочка родилась в Пуэрто-Рико, и мать носилась с мыслью увезти ее с острова в Америку (подозреваю, она не знала, что и без того проживает в Америке, поскольку с 1918 года Пуэрто-Рико считается территорией США). Мать хотела, чтобы девочка стала американкой и решила все проблемы раз и навсегда – ведь только в Америке у нее был шанс заполучить хорошего мужчину и прилично жить. Желая назвать свое чадо как-нибудь патриотично, неспешными днями (а разве случаются в Пуэрто-Рико какие-нибудь иные?) она отправлялась в доки и наблюдала, как оттуда выходили и возвращались обратно американские корабли после того, как превращали своими пушками остров Вьекес в ад, и очень удивлялась, что матросы финго не стесняются драить палубы швабрами и щетками. Вот это и есть свобода, думала она. Мужчины со швабрами. И там почерпнула сногсшибательное имя для дочери: Ю.С. Нейви – военно-морской флот США. Я не шучу. Вот в честь чего наречена Уснейвис. Не верите – спросите у нее сами. Иногда, правда, она начинает выставляться и заявляет, что имя досталось ей от древнего предка – человека из племени тейно. Но мы-то знаем, что дружелюбные, голые и миролюбивые индейцы племени тейно были поголовно уничтожены испанцами. А Уснейвис назвали в честь эскадренного авианосца.
Она достала брелок от Тиффани и, прицелившись в датчик противоугонки, привела в действие маленькую сирену, которая трижды вскрикнула: «Bo-Ri-cua!»
type="note" l:href="#n_26">[26]
Парочка прогуливавшихся мимо «тифов» в ботинках «Тимберленд» и дутых куртках так заинтересовалась ею, что они чуть не свернули головы на толстых шеях. А Уснейвис, упиваясь вниманием, изображала популярность, как какая-нибудь звезда. Всегда была такой. Только заметьте, я ей не завидую. (Не забыть бы, никогда не употреблять слово «завидовать» в своей колонке.) Из всех нас только она из Бостона – выросла на социальное пособие среди кирпичных бараков, где формировался и претворялся в реальность сумбурный стереотип ее жизни. Вместо отца у Уснейвис остался старший брат; отец же был серьезно ранен, когда вел дочь из школы, – получил пулю в шею. Он умер на руках маленькой девочки. Но несмотря ни на что, у Уснейвис были мозги под тугими африканскими волосами, над которыми как только не издевались парикмахеры. Хорошие мозги. Настолько хорошие, что это даже пугало. Уснейвис окончила школу лучшей в классе и получила стипендию в Бостонском университете, где мы с ней делили комнату в общежитии. Заработала диплом cum laude
type="note" l:href="#n_27">[27]
и так же, за счет университета, продолжала учиться в магистратуре в Гарварде. Теперь Уснейвис имела возможность помогать матери – купила ей квартиру в Мая-гуэ и оформила собственную кредитную карточку. И все это после того, как выросла в бедноте – черной пуэрториканкой в Новой Англии. Ну скажите на милость, имеет она право немного повыпендриваться? Эта женщина – моя героиня. А если я подтруниваю над ее материализмом, то только потому, что сильно люблю ее. Уснейвис знает, что это смешно. И часто сама подсмеивается над собой.
– Sucia! – крикнула я ей, когда она подходила к двери. Но Уснейвис, рассеянно взглянув на меня, продолжала болтать по телефону. Ох, простите! Все доминиканки, трудившиеся над плитой, посмотрели на нее усталыми лошадиными глазами и погрузились в глубины собственного отчаяния. Хозяин за кассой оторвался от газеты на испанском языке. Его глаза смерили Уснейвис с головы до пят, брови изогнулись. Он как бы спрашивал: что это за прелестное создание явилось к нам с мороза. Она протянула мне руку так, словно намеревалась остановить транспортный поток, и я заметила, что на локте у нее висела крохотная сумочка от Фенди. Для полноты картины, решила я. А когда Уснейвис шла ко мне, я обратила внимание на ее отпадные туфли. Это по снегу-то! Отпадные не в смысле модные, а в том, что на сегодняшнем льду в них можно запросто отпасть. Не скажу, что я не способна отличить туфли-лодочки от милых сердцу Уснейвис лодок и кораблей, но ведь она мне рассказала о них вчера по телефону: белые, зимние, в золотистую полоску. Нынешние, должно быть, какие-то другие. Я терпеливо дослушала ее разговор, а сама при этом думала, как Уснейвис умудрилась запихнуть свои немаленькие ступни в такие крохотные туфли. Она напомнила мне балерину-слониху, прыгавшую по экрану в «Фантазии». Я немного преувеличивала, говоря, что совсем не знала испанского, когда поступала на работу. Я успела слегка нахвататься – главным образом в те моменты, когда отец выходил из себя или огорчался. А выходил из себя он, к моей пользе, чуть ли не каждый день; поэтому я получала много уроков испанского. А по выходным его начинала пилить мать, и это продолжалось до тех пор, пока он не утихомиривал ее, – возникала масса всяческих огорчений, а следовательно, снова испанского. Дома, до того как ушла мать, мы главным образом говорили по-английски, потому что учить язык мужа матери хотелось ничуть не больше, чем ответить «нет», когда мой брат впервые попросил ее купить ему выпивку. Потом, когда мать оказалась в тюрьме, а брат вырос и ушел, мы с отцом говорили по-английски, потому что так было проще, и он перестал выходить из себя. А теперь, когда я, как мисс Берлиц, стала символом испано-язычной женщины, мы с Papi ради моей работы говорим только по-испански. Господи, я снова о нем? Простите! Papi приучил меня считать, что он самое главное в мире. А следом за ним – Куба. И, как во всякой религии, эту веру пошатнуть непросто, даже если сомневаешься в ее разумности.
Интересно, кубадектомию производят под наркозом или нет? Я имею в виду, какой-нибудь иной наркоз, кроме пива?
Из того, что мне удалось услышать, я поняла: Уснейвис давала указания одной из помощниц по поводу предстоящей очень важной пресс-конференции, объясняла, что следует сделать, и скрупулезно перечисляла детали, загибая пухлые пальцы. Она нанимала только латиноамериканок, даже если другие претендентки были более квалифицированны. А когда я говорила ей, что это незаконно, Уснейвис смеялась и отвечала, что белые всю дорогу так поступают и она расплачивается за их прошлые грехи. «Моя цель, – Уснейвис тыкала мне пальцем в лицо, – заставить их понять, что им надо сильно постараться, чтобы работать на нас».
– Ух! – Уснейвис наконец нажала на кнопку отбоя и сложила пальто так аккуратно, что я сразу догадалась: ярлык в самом деле внутри, и она не хочет, чтобы кто-нибудь заметил его. Под пальто оказался элегантный брючный костюм из красивой светло-зеленой шерсти. Удивительно, где Уснейвис находит вещи своего размера, который в последние пять лет колебался между восемнадцатым и двадцать четвертым.
Только не обманитесь – она потрясающая. Тонкие черты лица, нос, за который другие женщины выкладывают кучу денег, только бы приобрести нечто подобное, и огромные выразительные глаза, часто спрятанные за зелеными контактными линзами. Раз в три или четыре дня Уснейвис ходит в салон у новостроек делать себе брови, считая, что никто не справляется с этим лучше тамошних девиц, а ее макияж всегда на высшем уровне. Я отношу это за счет постоянного неконтролируемого порыва доставать компакт-пудру «Бобби Браун», чтобы все видели: явилась пуэрториканка. Вот так! Она ест с изяществом и аппетитом лесного оленя. Со стороны кажется, что Уснейвис сидит на одной траве – настолько ее мучает голод. При нас она называет себя «толстушкой» и подсмеивается над собой. И мы ей не лжем – не успокаиваем. Как ни говори, предплечье Уснейвис в окружности больше, чем бедро Ребекки.
Может, оттого, что она полнее других, а теперь и вовсе раскормленная, Уснейвис самая общительная из нас. Когда мы пускались в загулы и на исходе ночи или, вернее, на восходе солнца оказывались в какой-нибудь круглосуточно работавшей забегаловке, она успевала подружиться со всеми вокруг. Я наблюдала, как Уснейвис проделывала это с группой немногословных кривозубых шахматистов из Уэнтвортского технологического института и оравой миловидных девчонок из Брандейса
type="note" l:href="#n_28">[28]
. При этом всех заставила петь, шутить и играть в шарады. Вот почему она управляет отделом связей с общественностью крупнейшей в штате некоммерческой организации. Нет на свете человека дружелюбнее, симпатичнее, организованнее, искреннее и при этом, да, материалистичнее, чем Уснейвис Ривера.
И с мужчинами у нее проблем не бывает. Их тянет к ней больше, чем к кому-либо из нас. Уснейвис держит мужчин на расстоянии, поэтому нравится им еще сильнее. Они ходят за ней по пятам, постоянно названивают, умоляют выйти замуж и угрожают покончить с собой, если она не ответит на их чувства. Речь идет не о каких-нибудь проходимцах, а о врачах, юристах и международных шпионах. Именно о шпионах. Уснейвис встречается одновременно не меньше чем с тремя, но это не похоть – с большинством из них она вообще не спит, держит на замену, играет с одним, затем с другим. А они следуют за ней, как щенки. Но нужны ли они ей? Нет. Уснейвис нужен один Хуан Васкес, даже если она в этом не признается.
Я ничего не имею против Хуана. Этот парень мне нравится.
А другим sucias? Не скажу, что они того же мнения. Некоторые из них считают, что Хуан со своим раздолбанным «фольксваген-рэббит» зарабатывает слишком мало, чтобы предъявлять права на такую женщину, как Уснейвис. Хуан возглавляет маленькое некоммерческое агентство, занимающееся в основном реабилитацией и устройством на работу латиноамериканцев-наркоманов. Судя по статьям в нашей газете, он добивается потрясающего успеха. И что из того, что Хуан зарабатывает не так много? Я понимаю, что в глубине души Уснейвис чувствует то же самое, но у нее, что называется, «пунктик» по поводу денег. Это бросается в глаза, стоит только взглянуть на ее меховое пальто и «БМВ». А Хуан, вполне симпатичный для такого низкорослого мужчины, мог бы обращать на себя больше внимания. Однажды я встретила его на официальном вечере в поддержку демократического кандидата на пост мэра Бостона – он заявился в черной выцветшей майке, поверх которой надел смокинг на белой шелковой подкладке, в черных джинсах, сморщенных красных спортивных туфлях в снегу и с семипудовой биографией Че Гевары подмышкой. Уснейвис в своем сверкающем платье и драгоценностях делала вид, что не знает его, хотя провела у него до этого ночь, а еще раньше выходные. В итоге она удалилась с врачом-аргентинцем с испитым лицом, с которым познакомилась за другим столиком. А Хуан пришел только ради Уснейвис – хотел продемонстрировать ей, что и он поддерживает кандидата, за которого она постоянно ратует. Но Уснейвис не оценила его порыва. И когда Хуан подошел поздороваться, опустив, как побитый пес, голову, притворилась, что не помнит, кто он такой, метнула на него ледяной взгляд, представила своего уродливого компаньона по застолью как доктора Хирама Гарделя, оперлась об эскулапскую руку и повернулась спиной. Вот такие игрища Хуан и Уснейвис устраивали друг с другом с самого колледжа.
Следующей появилась Ребекка, аккуратно управлявшая ярко-красным джипом «Гранд Чероки». Места у тротуара не оказалось. Я наблюдала, как она трижды объехала неказистый ресторанчик, прежде чем сумела припарковаться на стоянке у бакалеи на другой стороне улицы. Вылезая из машины, Ребекка не устроила представления, как Уснейвис, но потому, как она нервно озиралась, я поняла, что ей не по себе в этой части города. Ребекка, как обычно, улыбалась, но я видела, что затаившийся у нее внутри злой тигр готовился к прыжку.
Ребекка, как каждая из нас, бывала здесь много раз и никогда не говорила, что ей не нравится окружение и все такое, но человек наблюдательный догадывался об этом по тому, как напряженно она косилась в сторону при упоминании «Эль Кабалитто». Казалось, ей под нос сунули кучу парного дерьма, но Ребекка по своей вежливости не показывала вида, что ей это неприятно. Я сказала «косилась в сторону», потому что у Ребекки всегда как бы двойное выражение лица. Одно – то, что видят все. Другое замечаю только я. Большинство людей, знающих Ребекку, полагают, что она самая очаровательная и разумная женщина на земле. Но, по-моему, лишь я одна понимаю, как она ненавидит то, что ее окружает, и боится всего. Все думают, какая Ребекка человечная. Признаю, мало кто умеет, как она, склонив голову, говорить с наигранным интересом с людьми, мало кто тратит столько же денег на приюты для женщин и беглых подростков, мало кто уделяет столько же времени – это при ее-то загруженности! – добровольным обязанностям, вроде чтения слепым. Но сидящий во мне циник нашептывает, что причина кроется в ее католическом ощущении вины и желании попасть на небеса. Все считают, что она ибег
type="note" l:href="#n_29">[29]
латиноамериканка, образцовая роль из кинофильма для взрослых. Но я понимаю, что Ребекка всего лишь прекрасный политик. Я выросла у родителей мамы и сформировала для себя нечто вроде чувствительных на всякую опасную фальшь антенн. Либо это так, либо я чрезвычайно завидую тому, как Ребекка справляется со своими эмоциями и находит друзей. Я совсем не такая.
Она шла по улице, прикрывая глаза от снега ладонью в белой перчатке, и ее лицо исказилось от напряжения. Ребекку можно было бы назвать красивой, если бы она все время не улыбалась так, словно набрала полный рот лимонного сока. Только не поймите меня превратно: Ребекка любит повеселиться не меньше других, но лишь тогда, когда все под присмотром, все по правилам и никому ничто не грозит. Ребекка Бака (или Бекка Бака, как я ее называю, а она злится) предпочитает развлекаться в установленном порядке.
Я с облегчением заметила, что она приехала одна. Иногда Брэд, ее муж-придурок, выражает желание сопровождать Ребекку на наши посиделки. Только не спрашивайте меня почему. Мы просили ее не приводить его на сборища sucias, но он, тем не менее, время от времени появляется. Брэд не латиноамериканец – высокий белый парень из Блумфилд-Хиллз, штат Мичиган. Он уже восемь лет пишет в Англии, в Кембридже, докторскую диссертацию. Тему я точно не помню – что-то философское, связанное с давно почившими угрюмыми немецкими мыслителями с кустистыми бровями. Бесполезная мура, если хотите знать мое мнение. Пару месяцев в году Брэд проводит в Англии, а остальное время ходит на лекции, читает и пишет в Бостоне. И так все восемь лет.
Надеюсь, доктор меня простит, но не могу снова не упомянуть своего Papi – он за шесть лет умудрился получить степень бакалавра и написать докторе кую диссертацию. При этом на языке, который выучил в пятнадцать лет, работая по ночам уборщиком, воспитывая двоих детей и ломая голову над тем, какого дьявола женился на социопаткс в платье Мэрилин Монро. Не понимаю, почему никак не доучится этот шут гороховый Брэд. Я говорила об этом Ребекке, но она только покосилась на меня, давая понять, что это не мое дело. Испепеляющий взгляд. (Не забыть бы, никогда не употреблять в своих статьях слово «испепеляющий».) Почему никто не замечает, когда она идет вот с таким лицом? Говорят о ней – «милая и приятная». Все, но только не я. Я называю ее Снежной королевой. У меня такое ощущение, что Ребекка терпит меня, как домашнюю кошку, постоянно писающую на пол. Не хватает духу прогнать, но и не станет слишком отчаиваться, если кто-нибудь забудет закрыть дверь, я выскочу на улицу и попаду под почтовый фургон. Мне кажется, Ребекка приходит на наши встречи, чтобы пообщаться с Сарой и Элизабет. Но только не со мной. И, Бог свидетель, не с Эмбер.
Ребекка вошла в ресторан, изящно стряхнула снег с коротких блестящих волос и снова пригладила их. И как только ей удается всегда так превосходно выглядеть? Был год, когда она затащила всех sucias на семинар по этикету, который проводился в гостинице «Ритц-Карлтон» на Ньюберри-стрит, где мы знали, как обращаться с вилкой для рыбы и как освободиться в туалете от жирной похлебки. Тогда я единственный раз видела, как лицо Ребекки озарилось неудержимой радостью. Она сидела в первом ряду, записывала каждое слово и бешено кивала. А когда лектор, бывшая светская девица из моего родного города, начала перечислять, чего следует избегать приличной женщине, вывела аккуратными черными буквами на девственно белом листе блокнота: «волосы до плеч» и победоносно посмотрела на меня, мол, я тебе говорила! Ребекка годами агитировала, чтобы все sucias носили короткие, но женственные волосы. Или на худой конец хотя бы на работе заплетали их в пучок. «Никто не примет тебя всерьез с такими космами Талии
type="note" l:href="#n_30">[30]
», – недавно предупредила она меня и при этом приподняла завиток моих волос так, словно вынимала из раковины грязь, забившую сток, и улыбнулась дружески-тепло, как всегда, когда собиралась сказать нечто критическое. Я люблю свои волосы. Они должны быть длинными, чтобы оттенить округлые щеки и нос. Поэтому не надо лезть ко мне.
Нечего и говорить, что волосы Ребекки, безукоризненно стильные, коротки, но не чрезмерно, – лучшее, что может предложить Ньюберри-стрит. Они оттеняют ее большие красивые карие глаза, лишь слегка подкрашенные тушью для ресниц и тенями. Ребекка носит изящные серьги и аккуратно завязанные на шее консервативные шарфики. Она напоминает мне Тализу Сото – женщину, на которой женился Бенджамен Братт. Только с короткой стрижкой. Ребекка ненавидит ходить по магазинам и поэтому наняла работника по имени Альберто, который делает для нее покупки. На моей памяти она ни разу не надела юбку выше колен, а ее каблуки всегда вполне умеренной высоты – такие можно видеть у Жанетт Рено. Ребекке всего двадцать девять, но Альберто приобретает для нее вещи в «Талботс» и «Лорд эндТэй-лор»
type="note" l:href="#n_31">[31]
. Консервативная внешне и сдержанная в чувствах, она выставляет напоказ поддельные эмоции, словно сохнущее на веревке белье.
В пользу Брэда можно сказать, что у него привлекательное мальчишечье лицо и копна светлых коротких волос. Он высокий, но одевается как занюханный безработный. Увидишь такого на улице – подумаешь: вот человека отпустили из тюрьмы под честное слово, а он совсем опустился. Мне кажется, если бы Брэд мог, он отрастил бы бороду, но вместо бороды у него на подбородке, как у шелудивого пса, желтый пушок с проплешинами. Овалом щек он напоминает подростка. Лишь когда Брэд улыбается и его лицо, словно птичьи следы, покрывают морщинки, становится ясно, что это неудачник, который никуда не спешит, задолбанный хомячок, он крутится и крутится в своем проржавевшем колесе. Брэд носит круглые очки в проволочной оправе, но какие-то перекошенные, будто на них не раз посидели. Нас всех поразило, что Ребекка собралась замуж за этого человека. Когда она познакомила нас с ним, мы мысленно поскребли затылки и проявили сдержанность. Брэд пытался говорить с нами, но неудачно – нес сплошную белиберду: за пять минут умудрился упомянуть Канта, Гегеля и Ницше, но, на мой взгляд, каждый раз невпопад. Не забывайте, что мы, sucias, прослушали несколько курсов по философии. Я пробовала поправлять Брэда, но это ему не понравилось: глаза его стали отрешенными, он уставился в потолок, тряхнул головой, поднялся, повернулся кругом и опять сел. А мне в голову пришел текст телеграммы себе: «Спокойно, тчк. Еще спокойнее, тчк.». Когда Эмбср, постоянно распускавшая язык, спросила, что это Брэд вертится, точно флюгер, он ответил, будто у него проблемы со зрением и ему, чтобы сохранить равновесие, надо периодически делать такое упражнение. «Одновременно работает всего один глаз, – объяснил Брэд своим электронным голосом. – И глаза переключаются всегда неожиданно». Отлично! Знаешь что, дорогая моя Бекка, я хоть и люблю тебя, как сестру, – ну, если не как родную, то как двоюродную и уж точно как троюродную, – но никак не возьму в толк, что ты в нем нашла.
Прошла пара недель, пока я вызнала у Ребекки, что вращающийся Брэд – полностью Брэдфорд Т. Аткинс – сын Генри Аткинса, богатейшего человека Среднего Запада, создателя сети элитных кафешек и видеопроката. Брэд, паршивая овца в семействе, оказался в Кембридже только потому, что его отец подарил библиотеку учебному заведению, где сынок не блистал успехами. Состояние предка оценивалось в сумму чуть больше миллиарда долларов, и треть этих денег после смерти старикана предназначалась Брэду. Ждать, судя по всему, оставалось недолго, поскольку папаше стукнуло девяносто. Брэд утверждал, что ненавидит материальные ценности, и считал необходимым перебить всех капиталистов, однако жил на выплаты по доверительной собственности, которые приносили ему 60 тысяч долларов в год – только чтобы не задохнуться. Раньше было больше, объяснила мне Ребекка. До женитьбы Брэд имел ежегодно 200 тысяч. Но старикан со своей половиной решили наказать сына за то, что тот взял в жены «иммигрантку», и урезали содержание. И вот этот шизик Брэд заваливался на наши сборища, сидел рядом с видом богатенького мальчика, разевал варежку, слушал и смотрел так, словно он паинька, а мы все гориллы. И при этом что-то записывал. Мы его забавляли, особенно когда говорили по-испански. Наверное, поэтому Брэд пристальнее других смотрел на Элизабет. А слыша испанскую речь, вспыхивал и краснел, словно старался скрыть, что у него встал. Законченный кретин. Мы ждали, что Ребекка прогонит его, но, когда тебе светит 333 миллиона доляаров, решиться на такое очень непросто.
После колледжа Ребекка работала редактором в журнале «Севентин», а два года назад основала собственный – «Элла». Он быстро завоевал неслыханную популярность среди двадцатилетних и тридцатилетних латиноамериканок. Много зарабатывая, Ребекка больше не нуждалась в средствах Брэда. Я бы обсудила это с ней, но она всегда отличалась сдержанностью. Я ни разу не видела, чтобы неизменно спокойная и уравновешенная Ребекка вышла из себя или танцевала. Она родилась в семье, давным-давно обосновавшейся в городе со смешным названием Альбукерке, в штате Нью-Мексико. О таком вы слышали разве что в мультиках про кролика Банни. Ее предки всегда жили на юго-западе и были из тех, кто с другими переселенцами – мексиканцами, то есть, простите, испанцами, не просто высадились в Плимут-Рок и пришли в эту страну, а завоевали ее. Ее испанский кажется нам таким странным и архаичным, словно посреди вечеринки кто-то вдруг принялся вещать на языке Чосера. Элизабет и Сара буквально покатываются от нее. Родители Ребекки живут на севере штата Нью-Мексико, где люди законсервировались во времени: говорят на языке праматерей, а женщины носят на головах кружева.
А еще Ребекка настаивает, чтобы ее величали «испанкой». И не дай Бог назвать Ребекку «мексиканкой». Она клянется, что способна проследить генеалогию рода до королей Испании. Я никогда не занималась антропологией, но прекрасно представляю, как выглядят индейские женщины из Пуэбло. Ребекка Бака, с ее высокими Скулами и плоским задом, очень подходит под их описание. Если кому и следовало дать роль латиноамериканки в экранизациях Эдварда Джеймса Олмоса, то, конечно, ей. И как бы Эмбер ни наскакивала на Ребекку со своим движением «Мы индейцы, а не испанцы или латиноамериканцы», агитируя за туземные священные войны против pinche
type="note" l:href="#n_32">[32]
гринго, на Ребекку это ничуть не действовало. «Я испанка, – говорила она спокойно, сдержанно, с мягкой улыбкой. – В этой стране живут немцы, итальянцы, а я испанка. Я уважаю твое происхождение и твои верования и всем сердцем поддерживаю все, что ты делаешь. Но пытаться вовлечь меня в мексиканское движение – все равно что корейца, владеющего соседним рынком». Только не задавайте ей вопросов насчет ее прямых черных волос, смуглой кожи и носа, который словно сошел с полотен ОТормана
type="note" l:href="#n_33">[33]
. Она наморщит свой изящный крючковатый нос, как всегда, когда при ней сквернословят или повышают голос, и ответите подчеркнуто саркастическим вздохом: «Мавритания, Лорен. В нас есть мавританская кровь». Вот так-то, друзья мои.
Ребекка прямиком шла к нашему столику, и при этом ее бедра нисколько не колыхались. Уснейвис подхватилась и заключила Ребекку в медвежьи объятия, от которых моментально улетучивается весь дух из груди, и закричала: «Sucia!» Но Ребекка только устало улыбнулась и не огласила ресторан ответным возгласом, словно вся эта кутерьма раздражала ее. Просто похлопала Уснейвис по спине и проговорила:
– Привет, Нейви! Привет, Лорен! Как поживаете?
Уснейвис не заметила непорядок, а я заметила. Я всегда замечаю. Уснейвис видит в людях лучшее, а я наихудшее. Ребекка перестала пользоваться термином «sucia» с самого колледжа, но продолжала являться на наши сборища. Считала нашу забаву пустой. И от этого я сильнее, чем обычно, чувствовала себя неудачницей, поскольку мне нравилось называть остальных «sucia». Значит, я тоже пустая и кажусь со стороны дурой.
Ребекка повесила красную куртку на крючок и поморщилась, увидев пятно на стене. А я снова отметила, какая она миниатюрная: ростом едва пять футов, с изящными, как у кошки, запястьями. Я бы сравнила ее со страдающими от отсутствия аппетита дамочками в модных сериях Дэвида И. Келли. На ней был серый брючный костюм и не выпячиваемые напоказ, но явно дорогие серебряные украшения. На наших сборищах Ребекка никогда не съедала больше тарелки супа или горстки белого риса, а чаще и того меньше. И ничего не пила. Не скажу, что я уж слишком крупная, но я бы точно раздалась, если бы время от времени не пихала палец в горло. Суть Ребекки отнюдь не в том, что она тощая – она жилистая, мускулистая, изящная и вместе с тем энергичная. А все женские разговоры о том, как ужасно быть такой тощей, на поверку оказываются завистью. Сумасшедшей завистью. У Ребекки есть все, чего нету меня: дипломатичность, беспристрастность, сдержанность на людях (поди узнай, что она думает), богатство, приверженность хорошей диете, умение планировать, не скупиться на время и деньги и навыки обращения с цифрами. Я главным образом думаю о себе. Порчу чеки. И, наверное, завидую ей. Не исключено. Мужчины не сходят с ума от Ребекки – считают, что им необходимо нечто более объемное.
Но еще больше я хотела бы иметь такую мать, как у нее. Донна Бака никогда не звонила дочери из тюрьмы, как моя мать, и не выпрашивала денег. Мать Ребекки пришла на вручение дипломов – и не просто пришла, а в хорошем платье, благоухая духами «Ред Дор», принесла дочери букет цветов и с искренними слезами на глазах сказала: «Я горжусь тобой». А что же я? Я стояла рядом и высматривала в толпе отца, который нашел очередную жертву и все утро говорил о Кубе до новой эры (то есть до эры Кастро). Он снова вошел в роль обворожительного иностранца и совершенно забыл обо мне. Мамы не было, хотя она обещала приехать. Когда я потом позвонила ей, она ответила сонным голосом из своего Хьюма (год назад они вернулись туда вместе с бабушкой): «Извини, дорогуша, совсем забыла». Я слышала, как в трубке стрекотали сверчки. «Думаю, все это формальности. Ты получила диплом и теперь наверняка считаешь, что стала лучше, чем я».
В тихие минуты, когда меня никто не видит, я мечтаю поменяться родителями и прошлым с Ребеккой. Только я никогда бы не вышла замуж за Брэда.
Неудивительно, что прозорливый английский Великий Могол компьютерных программ оценил ее идею создания журнала и отвалил Ребекке для начала два миллиона долларов. Как это понимать? Вы решите, что руку к этому приложил ее муж и будущий миллионер? Ничего подобного. Он просил денег у своих родителей. Даже взаймы. Но когда рассказал, для чего они нужны, ему ответили: «Брэдфорд, дорогой, как бы получше выразиться, эти люди не читают литературы. С тем же успехом ты можешь выкинуть эти деньги». Эти люди! Не понимаю, как Ребекка стерпела. Наверное, решила, что она не принадлежит к этим людям. Не забыли, она же испанка? Ведет род от гишпанского рыцаря и дамы его сердца.
Мы сидели, ждали, когда принесут заказ, и пили крепкий кубинский кофе из маленьких пластмассовых чашечек. Уснейвис попросила принести пару закусок, естественно, жареное. А Ребекка открыла сумку и извлекла из неедва экземпляра последнего номера своего журнала с Дженнифер Лопес в деловом костюме на обложке. Красивое издание. В который раз спросила, когда я что-нибудь напишу для нее, и я в который раз ответила, что газета – плантация, а я – ее собственность.
– Масса не разрешает мне писать для других хозяев, мисс Скарлетт.
Ребекка напряженно улыбнулась и пожала плечами. А Уснейвис, желая сгладить неловкость, предложила заключить пари, кто из sucia явится следующей, но спора не вышло: мы все согласились, что следующей придет Сара, а вслед за ней – Эмбер. Элизабет обычно опаздывала на наши застольные посиделки, поскольку вечернее время было для нее глубокой ночью. Чтобы подготовиться к утреннему шоу, Элизабет приходилось подниматься в три часа. И по вечерам она лежала под одеялами, а исключение делала только для sucias.
Следующей приехала Сара: пронеслась по заснеженной улице на своем зеленом с металлическим отливом «рейнджровере» со скоростью сто миль в час. Она вечно спешила. Но если бы у вас было столько же дел, сколько у нее, вы бы, наверное, тоже спешили. И то, что Сара сидит дома с детьми, ничего не меняет: она не менее загружена, чем каждая из нас. Вы слышали ее расписание. Между метаниями за рулем Сара занимается благотворительной работой и ведет курсы в Гарварде (дегустация вин, приготовление суши и дизайн интерьеров). Весьма загруженная женщина.
Ее манера вождения – вся эта дерготня и скрежет тормозов – сродни тому, как она перемещается в пространстве. Несмотря на красоту и обаяние, Сара неуклюжа. У меня нет другой знакомой, которую так же часто увозила бы «скорая помощь». Ее мама как-то сказала, что «Сари-та всегда была такой – с самых пеленок». Сейчас у нее два сына, но ничего не изменилось. Она вся, с головы до пят, покрыта царапинами и ссадинами – следами от крохотных ноготков и умных, высокотехнологичных, безмоторных деревянных игрушек. Неуклюжая, симпатичная, шумная и очаровательная. И обычно, несмотря ни на что, пунктуальная. Вот она какая, наша Сара.
Самолет Эмбер, должно быть, задерживался. Я уже приготовилась выслушать какой-нибудь рассказ Сары. А истории Сары необычны. У нее дар рассказчицы. Это заметили наши профессора в Бостонском университете, и все считали, что она должна идти работать в журнал или газету – настолько живо Сара писала. Беда только в том, что половина ее россказней было неправдой. Большое надувательство в журналистике. Сара преувеличивает. Хорошо, хорошо, согласна – она лжет. Такое определение вас устраивает? Она кубинка, чего еще от нее ждать? Мы любим преувеличивать. В наших рассказах рыба с каждым разом становится все крупнее. Истории Сары насыщены напряженностью и драматизмом, она вводит в них таинственность и интригу, даже если сюжет касается приобретения портьер для кабинета на втором этаже. По этой причине она не продержалась бы долго в средствах массовой информации. И очевидно, поэтому сидит дома. Хотя как знать?
Сара припарковалась рядом с машиной Ребекки у бакалейного магазина и вылезла из «рейнджровера». А с пассажирского сиденья, как девочка-видение Мерилин Мэнсон, выскочила Эмбер. Вот устроилась! Каждые полгода кто-нибудь из нас оплачивает ей чек за билет из Лос-Анджелеса, и sucia с машиной встречает ее в аэропорту Логана. Видите ли, Эмбер не способна осилить это сама. Мы подтруниваем над ней, а она отвечает: «Подождите, скоро вы будете выстраиваться в очередь за моим автографом». И говорит совершенно серьезно. Потому что с тех пор, как познакомилась с Мексиканским движением, потеряла всякое чувство юмора. Мексиканское движение – для тех, кто не знает, – включает в себя мексиканцев и мексикано-американцев, настаивающих на том, чтобы их называли коренными американцами, например ацтеками, а не испаноязычными или латиноамериканцами. Сара что-то рассказывала и для убедительности сопровождала слова энергичной жестикуляцией. Она все еще говорила, когда обе приблизились к нашему столику и начались объятия и возгласы. Эти женщины не могли бы больше отличаться одна от другой, даже если бы очень постарались.
Сара Бехар-Асис была одета, как ее кумир Марта Стюарт. Так она всегда одевалась. Кто-то может вообразить, что эта женщина способна бродить по своему огромному дому в майках, халатиках или в чем-то в этом роде. Но клянусь, она создана для чинности. А иначе на нее нападает нечто напоминающее кататонию. Сара всегда была такой – даже в колледже жила чинно. Ее семья, бывшие кубинские ромовые бароны, давала Саре денег на одежду больше, чем зарабатывал мой отец-профессор. И черт меня побери за то, что я вам это говорю, – я всегда донашивала за ней и брала подачки. До сих пор иногда удается перехватить кашемировый свитер.
И в этот вечер Сара, разумеется, выглядела ухоженной до кончиков ногтей, но, вероятно, считала, что выглядит небрежно. Мазки маскировочного карандаша скрывали пару царапинок под глазом. Когда Ребекка спросила, что с ней такое, Сара ответила: результат игры сыновей с их новым набором клюшек для гольфа. Она была идеальным воплощением расчетливо-небрежной городской мамаши в невероятно идиотском варианте Лиз Клайборн. На Саре были бежевые шерстяные брюки, водолазка, а поверх нее бледно-желтый свитер крупной вязки, который она сама называла «бледно-лимонным». Не берусь утверждать, но мне показалось, что я заметила на воротнике приставшее пятнышко красной чешуйке ки кожи – последнее свидетельство неудачного катания на лыжах в Нью-Хэмпшире с нашими мужчинами. Пока Роберто и Эд изображали слалом на крутых лыжнях, ржали и хлопали друг друга по спинам – в общем, занимались типичной мужской мурой, я сползала на заднице по пологому склону и с ужасом наблюдала сквозь лыжные очки, как слишком самонадеянная Сара устремила свое тело, обернутое в красную куртку, сквозь строй корифеев прямо на морозные сосны, пропахала на брюхе семью из пяти человек и под аккомпанемент родительских криков прихватила с собой младшенького. Никто не назвал бы ее спортивной женщиной. После того как Сара проутюжила лицом полгоры, раскинув ноги с лыжами наподобие старой телевизионной антенны, я подобрала ее внизу, и весь остаток дня мы пили в приюте горячий шоколад и смотрели по телевизору спортивную аэробику. Сегодня Сара явилась в туристических ботинках, не изведавших ни одного похода. Так же, как ее огромный внедорожник никогда не съезжал с шоссе, разве что за рулем сидел кто-то другой. И в черной кожаной куртке. Ее светлые волосы натуральной блондинки смахивали на прическу Марты. Тот же стиль, тот же оттенок, то же обаяние. Сара – белая, что потрясло бы моих издателей, но не удивляет тех, кто жил в Латинской Америке или в Майами, где белые кубинцы до сих пор не подпускают к общественным организациям людей иных оттенков кожи.
Несмотря на отсутствие изящества, Саре трудно не завидовать. Она замужем за Роберто – школьным дружком. Муж – белый кубинский еврей-адвокат. Вежливый и высокий. Его родители знали ее родителей еще на острове. У Сары два очаровательных мальчугана, которые только что пошли в детский сад – самый дорогой в округе. Все это у нее одной – потрясающий муж, потрясающий дом, потрясающая семья, потрясающие близняшки, потрясающая машина, потрясающие волосы. И нет необходимости работать ради денег. Лыжные поездки Саре ничего не стоят. Не то что мне. Эд зарабатывает гораздо больше, чем я, но разве он хоть за что-нибудь платит? Черта с два. Пополам, подмигивает он мне. И добавляет: это единственный способ проверить нашу любовь. Роберто хватил бы инфаркт, если бы Сара вздумала за что-нибудь расплатиться. И еще он постоянно покупает ей подарки. Просто потому, что любит. Роберто с ней со школы и все равно все это делает. Купил огромный «рейнджровер» с большим белым луком на капоте – потому что любит. Спрятал бриллиантовый браслет в коробке с кошерным шоколадом – потому что любит. Все переиначил в ванной, отделал по-новому – потому что любит. И у него не такая большая и уродливая голова, как у некоторых других. Если на то пошло, у Роберто вполне симпатичная голова, и она хорошо гармонирует со всем остальным, весьма симпатичным. Очаровашка, пальчики оближешь, этот Роберто, и высокий, как Пол Рейзер. Думаю, каждая sucia мечтает о таком Роберто. Мы все хотим Роберто, но поскольку он занят, мы хотим кого-нибудь точно такого же, но проблема в том, что, судя по всему, он здесь такой один. Верный, надежный, богатый, славный, добрый, веселый человек, которого ты знала, когда была еще прыщавой несмышленой девчонкой и нечаянно угодила в канал за поместьем своих родителей, а Роберто со всеми своими мускулами бросился тебя спасать от самой себя. Потом вы вместе дрожали на траве, ты смотрела, как его бархатная ермолка уплывала в сторону моря, и думала: сбылось – это он! Замечательный парень, который будет тебя спасать от самой себя всю оставшуюся жизнь.
Очень даже заманчиво.
Мы, sucias, рады за Сару, рог supuesto
type="note" l:href="#n_34">[34]
, но вместе с тем ненавидим ее, потому что наши жизни отнюдь не так чисты и совершенны. Полагаю, она могла бы неплохо зарабатывать как дизайнер интерьеров, а горшки и плошки на кухне оставить кому-нибудь менее башковитому. Я сказала ей об этом, и Сара ответила, что хочет заниматься карьерой, но только когда мальчики подрастут и «не будут нуждаться в ней дома», а пока не спешит. Стоит дать Саре пару старых занавесок и еще какой-нибудь древний хлам, и она сделает нечто сказочное. Не клевое, не интересное, не потрясающее, а именно сказочное. Мы обычно шутили, что ей следовало родиться голубой.
А теперь Эмбер. Ух! Не знаю, как и начать. Когда мы познакомились с ней на первом курсе, она была маленькой pocha
type="note" l:href="#n_35">[35]
из Южной Калифорнии, симпатичной девчушкой с кожей кофейного оттенка и необыкновенно плоским животиком. Эмбер совершенно выщипала себе брови, а затем снова нарисовала их в виде тоненьких изогнутых дуг. («Pocha», для непосвященных, означает «латиноамериканка, которая не говорит по-испански и которую бросает в пот, если она потребляет нечто более пикантное, чем неострая сальса из старого доброго Эль-Пасо.)
Но вернемся к нашей Эмбер, с длинными блестящими волосами, с густой вьющейся челкой, в свободной девичьей одежде и серьгах «дельфин» из фальшивого золота. Все это смотрелось нормально, когда она была подростком, но теперь казалось нам явным перекосом. Эмбер выросла в прибрежном городке неподалеку от Сан-Диего, где было полно американских моряков, где почти каждый имел испанское имя Камаро
type="note" l:href="#n_36">[36]
и затертую кассету Бон Джови в магнитофонной деке. Эмбер смутно догадывалась, что у нее латиноамериканские корни, но лишь до тех пор, пока не встретила Саула (произносится Саху-у-л), длинноволосого, эмансипированного рок-гитариста из Монтеррея, штат Нью-Мексико. Он был тем самым студентом музыкального класса колледжа Беркли, который сказал Эмбер, что она точь-в-точь образ Пресвятой Девы Гваделупы, явившейся ему во сне. И почтительно пал на колени посреди заснеженного двора Бостонского университета. Эмбер сочла это очень прикольным и подумала, что Саул с его бледной кожей, ярдами татуировок и неизменным косячком марихуаны так не похож на всех, что от него прибалдеют ее родители-республиканцы. Саул начал давать ей всякие книги о чиканос и борьбе мексиканских иммигрантов в Штатах, затаскивать на концерты и собрания Движения. И это стало концом Эмбер, которую мы все знали.
Эмбер прекрасно играла на гитаре, пианино и флейте и обладала потрясающим голосом. В последние шесть лет она пыталась выпустить свои записи, но у нее ничего не получалось. После каждого отказа Эмбер созывала нас на жаркие разговоры, и мы откликались. Мы могли не соглашаться с ее ощущением моды или этнической принадлежности, однако ни минуты не сомневались, что она потрясающе талантлива.
Эмбер училась в университете на отделении классической музыки, а курсы по средствам массовой коммуникации посещала на случай, если не осуществится ее главная мечта – стать второй Марайей Керри. А на гитаре всегда играла лучше Саула благодаря дяде, который давал ей уроки в своем магазинчике в Эскондидо, штат Калифорния. Взрывоподобное пробуждение Эмбер в качестве чикано произошло после того, как однажды летом они с Саулом погрузились в зеленый микроавтобус «фольксваген» и проехали вместе с его оркестром по штату Нью-Мексико и всему юго-западу США. Вернувшись, Эмбер говорила вместо «ч» – «кс», а вместо «кс» – «ч». Например, вместо «чикано» – «ксичано». Так, объясняла она, писали это слово ацтеки. Не спрашивайте меня, откуда доколумбовы ацтеки знали латинский алфавит, но, по мнению Эмбер и ее друзей, знали. Мексиканцы тоже стали мечиканцами. Она продолжала подрисовывать брови, но теперь они походили на сердитые, удивленные дуги. Эмбер стала собирать орлиные перья, колокольчики на щиколотки и золотые щиты. И говорила почти только по-испански, хотя подростком никогда не употребляла этот язык, разве что слышала слова: mi'ja, albondigas, churro, cerveza, mimis, abuelo, sopa и chingdn.
type="note" l:href="#n_37">[37]
Она обзавелась новой коллекцией компакт-дисков, где преобладали латиноамериканские исполнительницы вроде Джульетты Венегас и мужеподобные музыкантши из Атерциопеладоса. На сборищах sucias в те времена Эмбер вопила песни группы «Пуйя», пока не теряла голос. Тогда же отбросила свое второе имя. Куинтанилла. Говорила, будто не хочет, чтобы в звукозаписывающей индустрии ее связывали с Селеной. (Помните, мертвая Селена, убитая певичка-техано Селена, святая, почти обожествленная?) Эмбер утверждала, что ее музыка жестче. А Селена просто рохля. Ничего себе почтение?
А что же теперь? Теперь она живет с очередным испаноязычным рок-музыкантом в Лос-Анджелесе. В прошлом году они сыграли ацтекскую свадьбу, но кольцами не менялись. (Европейский символ собственничества, объяснила нам Эмбер.) Никого из sucias не пригласила (мол, мы недостаточно «прозрели» и наша саркастическая энергия только все испортит) и официально не регистрировалась (неправедные власти для нас ничего не значат). Ее придурок называет себя Гато, он сын коррумпированного мексиканского чиновника (не слишком ли?). Эмбер играет в своем оркестре и поет – главным образом по-испански и все чаше на языке нахуатл. Она продолжает переговоры с фирмами звукозаписи, а между тем самостоятельно записала свой альбом и продает его со складных столиков в ночных клубах. Волосы у нее по-прежнему длинные, но теперь черные. Иссиня-черные, ведьминско-черные и закручены на эти штуковины «медузы» таким образом, что напоминают нечто среднее между косами и лохмами. Сомневаюсь, что она расчесывает их хоть раз в году. Помада Эмбер, готически-темная, едва светлее ее волос. А глаза обведены черным карандашом. Нос, брови, язык, пупок и соски подверглись пирсингу. Одежду она носит, как правило, черную – под цвет волос. Только учтите, Эмбер совсем не страшная. Она просто Эмбер. Всегда была смазливой. А все эти заскоки насчет «умереть за» приобрела оттого, что питается сырой пищей, «как наши предки», и каждую неделю вместе со своим Гато проезжает тысячу миль по Голливудским холмам. Вспомните, не ацтеки ли вынимали у людей из груди бьющиеся сердца и пихали в рот? Вот вам и сырая пища. А чудесное мексиканское движение нового тысячелетия представляет ацтеков вегетарианскими пацифистами, а не кровожадными захватчиками. Эту интерпретацию ацтеков меня так и подмывает сравнить с Ральфом Нейдером
type="note" l:href="#n_38">[38]
в набедренной повязке.
На этот раз Эмбер появилась в облегающей черной куртке с искусственными перьями на обшлагах и воротнике – нечто в духе Ленни Кравитца. А под курткой, хотя зима в разгаре, узкая короткая рубашка, из-под которой видны ее упругие мышцы. От вида ее брюк у Ребекки едва не случился удар, потому что на них красовались цветные изображения Пресвятой Девы Гваделупской в бикини. Все это дополняли сапоги на платформе со шнуровкой спереди. Контраст между Эмбер и Сарой поражал не меньше, чем если бы Баста Раймс вышел на MTV вручать призы вместе с Мартой Стюарт.
Мы переместились за большой Стол и стали трепаться на наши обычные темы. Заказ еще никто не сделал, и ни одна из нас, кроме Уснейвис, дожидаясь Элизабет, не принималась за закуски. И это вылилось еще в полчаса. Но вот явилась и она. Я увлеклась рассказом Сары, которая всего-навсего повествовала о том, какие трудности ей пришлось пережить, выбирая обои для гостевой комнаты в своем доме, но подавала это, словно детективный сюжет. Поэтому не заметила, как Элизабет припарковалась на своей белой «тойота-такома». С зеркала заднего вида у нее свисал массивный крест, а к задней решетке была прикреплена металлическая рыбка.
Мне это показалось забавным – высокая худощавая красивая женщина, которая еще в колледже зарабатывала на подиуме, водит занюханный пикап. По собственному выбору? Может, мой скепсис объясняется тем, что я с юга, где пикапы – принадлежность бочкообразных мужчин, которым впору надевать бюстгальтер. Элизабет объясняет, что машина удобная, хорошо слушается руля на снегу и очень вместительная – можно прилично нагрузить. Что правда, то правда: Элизабет постоянно возит в городские приюты бездомных коробки с пожертвованной одеждой и консервы из своей церкви – огромного сияющего кубообразного строения в пригороде. Летом она добровольно предоставляла свое транспортное средство детскому лагерю организации «Христиане для детей», и машина перетаскивала бесчисленные надувные плотики и всякие штуковины для стрельбы из лука. А в конце лета Элизабет нагружала автомобиль тюками сена и до крыши – детьми – и медленно везла на речку. Брр!
Быть может, это оттого, что Элизабет Круз выросла в бедной Колумбии и в отличие от нас, остальных sucias, не понимает нюансов американской жизни: она считает фургоны клевыми машинами.
Я как-то спросила ее: неужели за рулем фургона можно подцепить мужчину? Но Элизабет лишь пожала плечами. Так любить детей и вовсе не стремиться обзавестись отцом для собственных сыновей! Элизабет всегда была одна и, насколько мне известно, не имела ни одной серьезной связи. Время от времени она бегает на свидания, но не привязывается ни к одному парню больше чем на месяц. Мы знакомим ее, когда попадается хоть сколько-нибудь путный мужчина, конечно, если он не нужен нам самим. Но из этого ничего не выходит. И не потому, что Элизабет никто не интересуется – только сегодня мой коллега по газете Йован Чилдс спрашивал, не заарканю ли я ее для него. «С ума сойти, – ныл он. – Вы с Элизабет Круз подруги, и ты не можешь познакомить с ней приятеля! Неужели вы все тут сами хотите с/: меня?» Я чмокнула его в щеку и утаила правду: я слишком любила Элизабет, чтобы грузить ее таким распутником. Признаться, себя я ценила куда ниже, чем Элизабет, потому что приберегала Йована на случай, если мои дела с Эдом закончатся печально.
Сама Элизабет говорит, будто ее жизнь небогата романтическими приключениями потому, что большинству мужчин она кажется покорной дурой. На самом деле красота Элизабет пугает. «Великая красота может обернуться великим недостатком», – объявила она однажды на сборище sucias без тени тщеславия. Мы все вытаращились на нее. А Эмбер громко рассмеялась. «Я серьезно, – сказала Элизабет. – Я поняла, что красота открывает какие-то двери. Но другие закрывает. Если бы существовал выбор, я предпочла бы не выглядеть так, как сейчас». «Не волнуйся, – ответила ей Уснейвис, – это недолго продлится».
Из всех sucias Элизабет самая красивая. У нее длинные стройные руки и ноги, хотя она ест все, что хочет, а лицо невызывающе симметрично. Элизабет немногословна, но, когда она говорит, можно не сомневаться, что услышишь что-то глубокое и неожиданное.
Из всех sucias у Элизабет больше всего шансов увести Роберто. Но она этого не сделает, потому что она христианка и хороший человек, а Сара ее лучшая подруга. Когда мы собираемся вместе перекусить, покататься на лыжах или сходить на зевотный концерт «Бостон попе» на Эспланаду, Роберто всегда спрашивает об Элизабет и никогда о других sucias. И у него при этом искрятся глаза. Он так смотрит на Элизабет даже в присутствии Сары. Смотрел так даже на своей свадьбе. А мы стояли рядом и видели, как он смотрит на Лиз, пока Сара танцевала со своим отцом. Мы переглядывались и хотели дать Роберто под зад, а Лиз казалась смущенной и с тех пор всячески избегала его. «А чего ты хочешь, дорогуша? – ответила мне Сара, когда я упомянула ей об этом. – Она обворожительна. А Роберто – мужчина. Пусть смотрит. Но если посмеет коснуться – только он никогда не посмеет, – Роберто – покойник».
Не представляю себе, чтобы я могла так верить мужчине. Вывод: надо быть хорошим человеком.
Элизабет тоже приходится непросто, потому что она черная латиноамериканка. Черная, как в Африке. Она не жалуется, но я знаю, что это так. Черным американским парням нравится ее внешность, и не один из них успел сравнить Элизабет с солисткой группы «Дестини чайлд» Бейонс Ноулз – отчасти из-за обесцвеченных волос, отчасти из-за превосходной фигуры. Сегодня на ней удобные синие джинсы и мягкие сапоги, толстый коричневый шерстяной свитер и патагонского вида парка древесного цвета – очень мило, если хотите знать мое мнение. У Элизабет длинные прямые волосы, она не признает косметики и тем не менее выглядит лучше, чем мы все, вместе взятые. Все дело в ее зубах, невероятно белых зубах, темно-золотистой коже и влажных больших глазах. А еще Элизабет потрясающе танцует, особенно если слышит cumbia или vallenato
type="note" l:href="#n_39">[39]
. Девочки откопали ей кое-что из Карлоса в и веса.
Черные нелатиноамериканцы не понимают сути Элизабет. Не представляете, сколько раз афроамериканцы обвиняли меня во лжи и не верили, что моя красивая «черная» подруга – латиноамериканка. «Не похожа, – утверждали они. – Она выглядит как сестра». «Чья?» – спрашивала я. И они не знали, что ответить. Разве можно заставить людей путешествовать или понимать историю? Лично я устала от попыток. Белые американцы подкатывают к Элизабет с теми же мерками. И как ни печально, большинство латиноамериканцев предпочитают встречаться со страшными до ужаса придурковатыми белыми из Южного Бостона – кривозубыми, недалекими и косолапыми, – а не с утонченной истинно черной латиноамериканкой, сделавшей потрясающую карьеру.
Это относится ко всем латиноамериканцам, которых я знаю. Какого бы оттенка они ни были, все хотят светлую девушку. Вспомните наши мыльные оперы и журналы: там все блондинки. Я не шучу. Если Голливуд делает вид, что мы все такие, как Пенелопа Круз и Дженнифер Лопес, латиноамериканские средства массовой информации представляют нас кем-то вроде приезжающих по обмену шведских студенток или Памелы Андерсон.
И те и другие игнорируют черных латиноамериканок.
Словно черных, очень сильно черных латиноамериканцев не существует вообще, хотя такова половина населения Коста-Рики, Колумбии, Перу и Кубы. В Латинской Америке больше черных, чем в США, но здесь об этом как будто никто не знает. Время от времени черный персонаж возникает в сериалах «Юнивижн» или «Телемундо». Героиня неизменно носит тюрбан, белую рубашку и строит ведьминские козни против своего добросердечного голубоглазого хозяина – иными словами, злобная тетя Жемайма. Или Самбо. Только на прошлой неделе я видела теленовеллу, в которой был выведен черный персонаж, и этот придурок с костью в носу скакал и улюлюкал у костра. Большую часть такой муры производят в Мексике, Бразилии и Венесуэле, где людям еще только предстоит организовать движения в защиту цветных, но смотрят в США – везде, где говорят по-испански. В американских СМИ не обсуждают эту чушь.
Наверное, не знают, как подступиться и обозначить, что к чему. А если знают, то боятся, что их обвинят в нападках на латиноамериканцев. Я подкатилась с этим разговором к Элизабет, но она меня быстренько отшила.
– Ты не о том, – ответила она с присущими ей безмятежным взглядом и застенчивой улыбкой (таких белоснежных зубов я не видела ни у кого). И с едва уловимым испанским акцентом добавила: – Меня тошнит от того, как ты, Лорен, все сводишь к цвету кожи. Это очень… по-американски. В Колумбии это никого не волнует.
Как-то не очень верится. К тому же Элизабет здесь, а Америку это волнует. И ей еще предстоит найти себе мужчину.
Вот мы и собрались – sucias из Бостонского университета – потрясающие, блестящие, талантливые, свихнутые, всех цветов радуги, приверженцы нескольких религий. Мы обнялись, посплетничали на испанском, на английском и на самой невероятной смеси двух этих языков. Мы заказали двадцать одно блюдо на всех – именно двадцать одно: по четыре на пятерых и одно для Ребекки – пиво и содовую, а затем приступили к тому, зачем сегодня встретились.
Заговорили о том первом вечере, когда сошлись после того, как вышибалы вытурили нас из «Джиллиане».
– Помните, как было холодно? – спросила Сара, прихлебывая имбирный эль. Почему она такая зеленая? Заболела или я напилась?
– У-ух! – помахала рукой перед ее носом Уснейвис. – Как я тогда закоченела!
Я помнила. Бывают ночи, когда в леденящем воздухе Бостона после закрытия баров наступает мертвая тишина, и даже тачки не тарахтят по Кенмор-сквер. Неживой, застывший, солоноватый воздух. Такой, как сегодня.
– Мы были не в себе, – добавила Элизабет, качая головой и подаваясь вперед. – Совершенно не в себе.
Именно. Только зеленые первокурсницы-идиотки могли оставаться на улице в такой час и блевать в стоки, желая доказать, что они уже взрослые. Вот такими были мы, sucias – шалопаистые, смеющиеся, шатающиеся по улицам и, наконец, свободные.
– Мы пошли гулять, – сказала Эмбер, и мы все рассмеялись. А она начала рассказ.
Мы, как юные estupidas
type="note" l:href="#n_40">[40]
, отправились в общежитие пешком – по замусоренным переулкам, где кишели крысы размером с небольших собак, мимоФенуэй-парк, петляя в зловонии Фене. На одном перекрестке видели, как молодые парни латиноамериканской наружности передавали белым, на вид юристам, в шикарной машине шарики в фольге. Мы видели типа с неухоженной афро
type="note" l:href="#n_41">[41]
и в красной шляпе, оравшего на девчонку. Двоих мужчин, которые трахались в тростнике у стоячей воды. Ух, как это захватывало – мы в Бостоне, в колледже, в большом городе. Без родителей, вместе. Мы пихались и хихикали, словно не умирали от холода в облегающих костюмчиках, все, кроме Ребекки, которая выглядела так, будто шла на занятия по катехизису, – в шерстяном костюме с красной лентой на голове. Она прижимала руки к груди и смотрела на нас как на безумных. У всех в ледяной тьме вился изо рта сумасшедший голубой парок. А у Ребекки Бака – нет. Я поинтересовалась, уж не дьяволица ли она, с холодным вином причастия в жилах вместо крови. Мой вопрос не показался ей остроумным. Более того, она потом не разговаривала со мной два месяца. Уже в то время эта девушка была щепетильной.
Мы, sucias, дурили не только так. Таскались повсюду и заговаривали по-испански лишь затем, чтобы до людей дошло, понимаете? Дошло, что мы латиноамериканки. Потому что по нашему внешнему виду это не сразу все понимали. Но Сара и Элизабет говорили правильно, потому что Сара была из Майами, где испанский как бы официальный язык (не смейтесь, там настоящая заграница), а Элизабет – из Колумбии, где испанский в самом деле официальный язык. А остальные продирались через El Castellano с грацией гиппопотамих в посудной лавке. Не чуяли никаких нюансов, не знали, какой должна быть латиноамериканка, навесили на себя кликуху и старались как могли. Но важно другое: мы стали sucias, притом sucias, которые с тех пор держались вместе. Вместе учились, вместе ходили за покупками, работали, вместе смеялись и плакали, вместе росли. Sucias держали слово и до сих пор держат.
– Мы прошли большой путь, – подмигнула Уснейвис и подняла стакан с белым вином, оттопырив при этом пухлый мизинец.
– За нас, – поддержали мы, и я проглотила остаток пива, чем снова вызвала гримасу Бекки Бака. И сделала знак официантке принести еще. Я уже сбилась со счета, сколько я выпила, и догадывалась, что это нехорошо. По крайней мере я не за рулем. Следующий час я пила и слушала рассказы.
– Miranos, – бормотала я, как всегда, когда выпиваю, уверенная, будто на что-то способна, в том числе говорить по-испански, не убивая язык. – Que bonitos somos.
type="note" l:href="#n_42">[42]
– Bonitas, – поправила меня Ребекка. Не могу определить: это у нее торжествующая улыбка или нет? – Que bonitas somos
type="note" l:href="#n_43">[43]
. Мы – женского рода.
– Пусть так.
Ребекка пожала плечами, что означало: «Оставайся дурой, если тебе так нравится».
– Отстань от нее, – буркнула Элизабет. – Она говорит как умеет.
– Очень хорошо, что ты пытаешься, – вступила в разговор Уснейвис. Ее глаза потеплели от сострадания. Но было слишком поздно. Я почувствовала себя идиоткой. И слова посыпались из меня.
– Мне не везет в жизни, – сказала я. – Это правда. Я глупая. Ты довольна, Бекка Бака? Я – идиотка. Ты – совершенство. Я – хлам. Вот так.
– Нет, нет, – возразила Элизабет. – Перестань, Лорен. Ты замечательная.
Сара положила ладонь на руку Элизабет и кивнула:
– Да, Лорен, ты замечательная. Выбрось эту дурь из головы.
Я хоть и клялась, что это никогда не повторится, но опять напилась и ничего не могла с этим поделать. Наверное, выкладывала слишком много жалобных деталей о своей жизни. И чувствовала, что Ребекка не одобряет, что я обнажаюсь. Послала мне тот самый взгляд. Но никто не заметил. А я снова ощутила себя жалкой идиоткой, однако не сдержалась – меня несло. Что-то было во мне такое – наверное, пиво, – что побуждало говорить.
Я вывалила все: что Эд по прозвищу Голова отдаляется от меня и крутит на стороне, я понимаю, что-то происходит, но не знаю, что именно, что я попыталась выяснить, что к чему, забравшись в его голосовую почту на работе, поскольку пароль оказался тем же самым, что на карточке ATM, которой я одно время пользовалась и снимала деньги на такси, пока Эд ловил машину. Я рассказала, что обнаружила сообщение: милый с придыханием голос благодарил Эда за обед и прекрасно проведенное время. А потом поделилась своими сомнениями: я не уверена, стоит ли выходить замуж за парня, если не нахожу его даже физически привлекательным, а он живет в Нью-Йорке и тратит на пошив одной своей рубашки больше денег, чем на подарок к моему последнему дню рождения. За этого техасца-головастика из Сан-Антонио, который носит ковбойские сапоги с костюмами от Армани и представляется Эдом Джерри-майло вместо того, чтобы честно сказать, что он Эдуардо Эстсбан Хамарильо – из латинос, бывший занюханный алтарный служка.
Я сказала, что старалась поправить свою пошатнувшуюся самооценку, немилосердно флиртуя в редакции с нашим живчиком Йованом Чилдсом, и только вчера почти дошла до поцелуя, когда он взял меня на игру «Сел-тик», и мы сидели так близко, что я видела мокрые желтые резинки его подтяжек. Сказала, что хотя воочию наблюдала его похождения, – Йован мерил собственную значимость тем, со сколькими ламами мог встречаться одновременно, – я вознамерилась излечить его от жено-фобии, поскольку считала этого парня самым умным и талантливым автором. Каждый раз, когда я читала его материалы, мое сердце разбивалось на миллион кусочков. – И еще я ненавижу баскетбол, ясно? – Слезы затуманили мне глаза. Я взглянула на засалившуюся карту Кубы: Гавана лоснилась от масла, провинция Матансас попала под ошметок мяса под приправой из моей гора vieja
type="note" l:href="#n_44">[44]
, город Холгуин скрылся под черной фасолиной. Ни одна из других sucias не напакостила так на своей салфетке. Естественно. Я посмотрела на свой белый свитер: между грудей, как и следовало ожидать, тянулась томатная полоса. Я подняла голову и заговорила, прежде чем осознала, что говорю: – Йован пишет о баскетбольной площадке, и меня душат слезы – вот насколько он хорош. Мне начинает казаться, что я его люблю, но в любви он полное барахло. Йован красив, но только Бог знает, как случилось, что такой чувствительный автор может быть столь бесчувственным существом. Не человек – барахло. Я ненавижу его.
Я рассказала о своем возрастающем интересе к типажу опасно смазливых тигров, шатающихся в здешней округе. О том, что считаю доминиканцев самыми красивыми на планете мужчинами. О своей мечте спасти одного из них, сделать из него профессионала, провести через колледж или нечто в этом роде. Или по крайней мере посмотреть, что он собой представляет.
– Соображаете, о чем я?
Молчание прервала Ребекка и, мило улыбнувшись, начала:
– Лорен, не возражаешь, если я скажу? Я тебя очень уважаю, но в тебе ощущается явное стремление к саморазрушению. Старайся защищать себя. И перестань увлекаться этими гангстерскими типами, у которых в голове одно: как бы навредить другим. Я не хотела бы идти на опознание твоего тела в городской больнице.
– Йован – черный, но он не гангстер! – вспылила я. – Он журналист. Потрясающий журналист.
– Снова разговор о расах, – заметила Лиз. – Вечно ты об этом.
– Очень по-расистски, – сказала Эмбер Ребекке. – Ты должна преодолевать свою неприязнь.
– Я имела в виду Эда, – чуть смущенно улыбнулась Ребекка.
– И Эд тоже не гангстер, – заметила я.
– Рассказывай! Мисс «Мне нравятся черные, но я ни с одним из них не встречаюсь», – повернулась Эмбер к Ребекке. – Это ты-то не расистка? – Она рассмеялась, и меня снова поразил ее глухой сильный голос.
Ребекка, не обратив внимания на Эмбер, изогнула тщательно выщипанные брови, посмотрела на меня, склонила голову, словно говоря: «Ты уверена?» – и усмехнулась. Я терпеть не могу, когда она так делает.
– Что ты хочешь сказать? Конечно, нет! Он спичрайтер мэра Нью-Йорка!
Несколько sucias рассмеялись, услышав, как я защищаюсь.
– Эд – милашка, – пожала плечами Сара. – Был просто прелестен, когда мы катались на лыжах. Настоящий джентльмен. Держись за него, carino.
type="note" l:href="#n_45">[45]
– А ты откуда знаешь? – усмехнулась Элизабет. – Я слышала, ты целый день пахала холм своей culito.
type="note" l:href="#n_46">[46]
– Полегче, mi'ja
type="note" l:href="#n_47">[47]
, – хмыкнула Уснейвис. – Это не очень по-христиански. Смотри, чтобы тебя кто-нибудь не поймал.
Элизабет недовольно прищурилась:
– А что, разве христиане не имеют права повеселиться?
– Что правда, то правда, – вставила я, имея в виду наш лыжный поход. – Она никудышная лыжница. Могу засвидетельствовать. Полный мрак.
– Он ненастоящий индеец, – заметила Эмбер. – Нельзя верить Indios falsos.
type="note" l:href="#n_48">[48]
– Кто ненастоящий индеец? – спросила Уснейвис.
– Эд, – объяснила Эмбер.
– Что это за слово такое: ненастоящий индеец? – удивилась Ребекка.
– Вроде тебя. Не хочет помнить своих красивых смуглых корней.
– Снова за свое! – закатила глаза Ребекка и обхватила себя руками.
– Мне кажется, что у Эда есть кое-какие… положительные качества, – прощебетала Уснейвис. Но, судя по выражению глаз, она лукавила. Залив вину глотком спиртного, Уснейвис отвернулась.
– Назови хоть одно! – потребовала Элизабет, стукнув по столу кулаком и просияв своей очаровательной улыбкой.
– Ay, bendito!
type="note" l:href="#n_49">[49]
– воскликнула Уснейвис, уставившись на Элизабет с притворным удивлением и приложив руку к груди. – Que manera de Christiana
type="note" l:href="#n_50">[50]
вот так стучать кулаком по столу! Dios.
type="note" l:href="#n_51">[51]
– Я серьезно, – продолжала Элизабет, не обращая на Уснейвис внимания. – Назови одно положительное качество Эда. Хотя бы одно. Это все, что я хочу. – Она подняла плечи чуть не до ушей и протянула руку, словно ожидая подарка, хотя и понимала, что ничего не получит.
Молчание. Удивленные взгляды со всех сторон. Смех. Не в меру честные сукины дочери.
– Вот видите? – Плечи Элизабет опустились, она удовлетворенно потерла руки и ткнула в меня своим длинным пальцем: – Ты достойна лучшего. Вот так.
– Заткнитесь, девки! – отрезала я. – Я собираюсь за него замуж. Вы что, забыли? Посмотрите на кольцо. Правда, красивое?
Эмбер закатила глаза, а Элизабет прикусила гу6y, чтобы не рассмеяться. Сара прикрыла свое обручальное кольцо правой ладонью и изогнула брови в нарочито милосердной улыбке. Уснейвис сделала глоток, улыбнулась и проговорила:
– Разумеется. – Но при этом пожала плечами.
– Барахло, – заявила я, повернула кольцо камнем вниз и сжала пальцы в кулак. Ребекка покосилась на часы и поджала губы.
– Оно милое. – Сара опустила под стол руку с кольцом. – Кольцо – оно и есть кольцо.
– Он даже не подарил мне хорошего кольца. – Я разжала пальцы и опять уставилась на камень. – И бриллиант скорее всего ненастоящий. Наверное, цирконий.
– Но все же кольцо, nena
type="note" l:href="#n_52">[52]
. – Уснейвис подняла безымянный палец без кольца и показала на него глазами. – Хорошая штука.
– Кольца – символ собственничества. – Эмбер куснула свой короткий ноготь и сплюнула на пол то, что удалось из-под него извлечь. – Не понимаю, почему все их так хотят.
– Ради Бога! – вскинулась Ребекка, демонстрируя свое массивное дорогое кольцо. – Кому нужны босоногие свадьбы майя, куда даже подруг не приглашают.
– Не майя, а ацтеков, – негодующе возразила Эмбер.
– Он получил степень мастера социальной политики в Колумбийском университете, – объяснила я. – Придет время, и будет бороться, чтобы возглавить администрацию. Он целует детей. Он здоровается за руку. Он очаровал мою бабулю, которую никто не может очаровать. Он потрясающий.
Сара, прикрывая рот правой рукой и сочувственно глядя на меня, все же не выдержала и рассмеялась.
– Прости, – извинилась она. – Но это просто смешно.
– Нью-Йорком так долго управляли гангстеры. – Взгляд Эмбер затуманился печалью. Она достала из кармана тетрадку и начала что-то в ней писать.
– Ненавижу, когда ты так делаешь, – заметила я. – Мы разговариваем, а ты что-то пишешь.
Она пропустила это мимо ушей.
– Творческий человек, – объяснила Уснейвис. – Творит везде, где муза цапает ее за тощую задницу.
– А Нью-Йорком по-другому управлять нельзя. – Сара прикрыла ладонью живот. – У Роберто много друзей в Нью-Йорке – бандиты в самом деле здесь все контролируют.. Доки, мосты и прочее. Это остров: у кого мосты, тот и хозяин города.
– Скажу тебе одно: будь осмотрительна, Лорен, – заключила Ребекка с напыщенной улыбкой и положила свою тощую кисть на мою очень даже крепкую. Ее маникюр был гораздо красивее моего. До этого я гордилась своими ногтями, а тут сразу увидела, какие они занюханные: краешки не скруглены, цвет не тот. Ребекка дала мне наглядно это понять. – Все при тебе. Если ты приложишь столько же энергии к личной жизни, сколько тратишь на свои статьи, все к тебе придет.
– Присоединяюсь, – кивнула Элизабет.
– А я считала, что вы меня любите. – Комната стала вращаться вокруг меня. – Думала, вы мои подруги.
– Так и есть, иначе мы посоветовали бы тебе выйти замуж за этого типа. – Эмбер оторвалась от творческого процесса и пронзила меня лишенным юмора взглядом индейской шаманки. – Иногда тобой необходимо руководить, потому что ты забредаешь, куда не следует.
Уснейвис увидела в моих глазах боль – боль человека, перед которым поставили зеркало и дали рассмотреть собственное лицо в самый худший момент, – и поспешила переменить тему:
– Эй, подружки, у меня для вас кое-что есть. – Она порылась в карманах своего мехового пальто и извлекла пять маленьких коробочек, завернутых в изящную пеструю бумагу.
– Что это? – Сара подалась вперед.
– Unas cositas
type="note" l:href="#n_53">[53]
. – Уснейвис раздала их нам.
Я взвесила на ладони коробочку и начала встряхивать ее. Не знаю почему, но мне хотелось заплакать.
– Que esperan!
type="note" l:href="#n_54">[54]
– Уснейвис осуждающе-шутливо махнула рукой. – Ну же, открывайте.
Мы сняли с подарков обертку и обнаружили под ней синие коробочки от Тиффани. Внутри оказались блестящие золотые подвески в форме сердечек с нашими инициалами, а на обратной стороне было выгравировано слово «sucias». Никаких ярлычков – Уснейвис не собиралась их возвращать, – напротив, ей предстояло расплачиваться еще несколько месяцев. Эта маленькая штучка, должно быть, стоила раз в десять дороже самого ценного подарка, на который раскошелился Эд. Дрожь поднялась от ног к бедрам, затем к рукам и лицу, и я разревелась.
– Ay, Dios mio!
type="note" l:href="#n_55">[55]
– закатила глаза Уснейвис. – Ну и погода
type="note" l:href="#n_56">[56]
. – Но поднялась, подошла ко мне и обняла. – В чем дело, notu
type="note" l:href="#n_57">[57]
? Ты в порядке? Расскажи sucias. Мы затем и собрались.
Я обвела глазами сидевших за столом подруг – таких потрясающих, любящих, преданных – и вспомнила мужчин, которых неосторожно впустила в свое сердце, и теперь испытывала от этого только опустошение. Papi. Помотав головой, я всхлипнула.
– Просто… – начала я и запнулась. Даже Ребекка смотрела на меня сочувственно. – Это так красиво, так мудро, так потрясающе. Неужели… – Я слушала свой пьяный бред со стороны, словно это кто-то другой наблюдал, как все идет прахом. Какая-то часть меня удивлялась самой себе, но другая, как обычно, не имела сил остановиться. – Неужели не найдется хотя бы одного парня, такого же преданного, как все мы?




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Клуб грязных девчонок - Валдес-Родригес Алиса


Комментарии к роману "Клуб грязных девчонок - Валдес-Родригес Алиса" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100