Читать онлайн Жизненная сила, автора - Уэлдон Фэй, Раздел - НОРА в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Жизненная сила - Уэлдон Фэй бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Жизненная сила - Уэлдон Фэй - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Жизненная сила - Уэлдон Фэй - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Уэлдон Фэй

Жизненная сила

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

НОРА

И в эту минуту смятения, читатель, мы покинем Мэрион и вернемся ко мне.
Сказать или промолчать? Это основной вопрос рубрики вопросов и ответов, и, поскольку такие колонки неизменно присутствуют в журналах для ограниченных женщин, нет причин считать, что подобных проблем не существует. Да что там, мы можем даже слегка раздуть эти проблемы, переместив их в сферу мужских интересов. Допустим, я — Марк (ты заметил, читатель? Отныне я — молодой мужчина по имени Марк), я женат на Сью, наши лучшие друзья — Алан и его жена Эллин, хорошие знакомые — Хелен и Питер, и Сью сообщает мне, что у Эллин роман с Питером. И я отвечаю Сью: жена, я не желаю об этом знать, замолчи, это просто слухи. Если мы будем смотреть на происходящее сквозь пальцы, проблема разрешится сама собой. Точно так же поступят и Алан, и Хелен. Но в таком случае я узнаю о скандале из других источников, от каких-нибудь знакомых или коллег. И тогда о романе Эллин будут знать все, кроме Алана, моего лучшего друга, и все мужчины станут жалеть его, но в глубине души — презирать. Очевидно, рано или поздно Алан обо всем узнает — ибо кто-нибудь сочтет своим долгом известить Хелен, а Хелен позвонит Алану. Весть об измене жены потрясет Алана, мало того, он сочтет, что друзья предали его, умолчав о случившемся. Так что же мне делать? Немедленно созвониться с Аланом? Предать Эллин, которая мне нравится? Эллин, лучшую подругу моей жены? Теоретически я мог бы сам поговорить с Эллин или поручить Сью — в сущности, какая разница, кто возьмет на себя эту миссию — попросить Эллин порвать с любовником ради Атана? Разумеется, ничего подобного Эллин не сделает. Она возмутится. Это ее личное дело, при чем тут я? Но я имею самое прямое отношение к происходящему. У супружеских пар немало общего. Недостойные поступки друзей не оставляют нас равнодушными.
Любовники, обманывающие супругов, убеждены, что на них никто не обращает внимания, но, конечно, это неправда, и они это понимают. Их видят вдвоем в припаркованных машинах, как миссис Соню Кольер и ее любовника, в малолюдных ресторанах, в дальних уголках парков, видят выходящими из отелей, расположенных по соседству с их домами, и слухи начинают расти и множиться, даже в крупных городах, где все считают себя незаметными, но на самом деле существуют в обособленных компаниях, мало чем отличающихся от провинциальных. Присмотритесь к почтовым индексам на рождественских открытках, которые вы рассылаете, — прожив пару лет на одном месте, вы будете поддерживать связь преимущественно с теми знакомыми, которые живут по соседству, за углом.
Чаще всего мы выбираем бездействие, ибо кому хочется приносить дурные вести, становиться нарушителем семейного покоя, провоцировать ссоры? Мы, друзья, безмолвствуем, а браки распадаются, люди расстаются. И тогда мы, друзья, принимаем ту или иную сторону, остаемся с одним из бывших супругов, не обязательно с пострадавшим, потому что пострадавшие, как правило, скучны со своими жалобами и слезами, а у виновников начинается радостная новая жизнь, им обеспечен прилив энергии. Но как бы там ни было, невозможно дружить и с преступником, и с жертвой — и мы избегаем этого, боясь очутиться в нелепом положении. В компании возникают трения, начинаются поиски виноватых, выяснения, кто кому и что сказал, и в мгновение ока компания распадается. Дружеские узы редко выдерживают такое напряжение. И Алан, ни в чем не повинная жертва, ради которой вы хранили молчание, говорит вам: «Марк, подлец, ты все знал и молчал? А ведь я считал тебя другом!» И он прав.
Мне надоело быть Марком, который очутился в безвыходном положении и потому вынужден терпеть оскорбления, будучи, по сути дела, без вины виноватым. Я становлюсь самой собой и продолжаю оценивать ситуацию с точки зрения женщины.
Эллин переспала с Питером, ей понравилось, но ценный, способный скрасить жизнь узелок дружеских отношений этих двоих развязался, и концы нитей будут беспорядочно болтаться до тех пор, пока какая-нибудь энергичная, не сломленная неудачей пара не заметит потерю, не подберет лакомые кусочки и не соединит их посредством непринужденного группового общения, и в результате Марк и Сью, Эллин и Питер, Алан и… Кто еще? Подыщем ему подругу с экзотическим именем, например, Аделина! Алаи и Аделина будут собираться за другими обеденными столами, в окружении слегка перетасованного набора знакомых лиц. Но потерь не избежать. Согласно статистике на некоторое время Хелен останется без партнера: женщину, отвергнутую одним мужчиной, отвергают и другие, особенно если пятно на репутации еще свежо…
— Ты спятила? — возмутилась Розали. Я разговаривала с ней по телефону и незаметно увлеклась. — Ты застряла в прошлом. Мир больше не состоит из супружеских пар. Жизнь перестала вращаться вокруг званых ужинов и дач, снятых в складчину. Люди заводят друзей, выбирая их по любому принципу. Потеря мужа — событие личной, а не социальной значимости. Без Уоллеса мне живется свободнее и легче, чем с ним, не в обиду ему будь сказано.
— Рано или поздно он вернется, — по привычке возразила я. Но прошло уже восемнадцать месяцев, мы не знали, оплакивать его или нет. Думаю, все мы и вправду тревожились, но Уоллес так часто надолго покидал дом, что несколько месяцев в году Розали лишь формально считалась замужней женщиной, — вот и теперь нам казалось, что Уоллес просто задержался в пути. Почему-то мне не верилось, что он погиб. Присутствия смерти я не ощущала. Думая о мертвых, я представляю себе свободное пространство в форме их фигуры, пустое место, которое они прежде заполняли, но с Уоллесом дело обстояло иначе, и доводы рассудка не помогали. Его худощавое, угловатое тело, выпирающее адамово яблоко, осунувшееся лицо, зеленые, всегда немного тесноватые свитеры (интересно, были они маловаты Уоллесу с самого начала, или же Розали пересушивала их после стирки?) по-прежнему отчетливо видятся мне. И потом, он просто не мог умереть. Он так живо поворачивал сосредоточенное лицо к тому, кто высказывал интересную мысль, его взгляд был таким отрешенным — он казался менее привязанным к своей физической оболочке, чем, скажем, Лесли Бек, состоял целиком из воздуха и огня, и, поскольку плоть почти не оказывала на него влияния, он по всем признакам должен был быть бессмертным. Сенсуалистам положено умирать молодыми — так и происходит, поскольку к сенсуалистам относятся заядлые курильщики, любители выпить, чревоугодники и сластолюбцы. А Уоллесу Хейтеру полагалось пережить всех нас. Чем старше я становлюсь, тем выше ценю Уоллеса.
Но что мне сказать Розали про мистера Кольера? Я уже поняла, что просто промолчать недопустимо. Между делом вставить: «Знаешь, что мне рассказали про моего босса?» Пожалуй, это удачный выход. Но Розали может счесть, будто я пытаюсь что-то испортить, отнять у нее частицу радости, исказить ее представления о мире рассказами об убийствах и увечьях, навязать ей синдром невесты в ванной. Только попробуй сбиться с пути, сестрица, и тебе крышка! Перестань играть роль Пенелопы для своего Уоллеса-Улисса, и посмотришь, что из этого выйдет. Распусти пряжу, отойди от станка; видишь — зеркало растрескалось от края до края, а вот и ты сама — корчишься на полу ванной, умирая от удара электрическим током.
— Сколько можно твердить, что Уоллес вернется? — негодовала Розали. — Когда-то это помогало мне, но те времена давно прошли. И к чему эти длинные паузы? Что ты хочешь мне сказать, Нора?
— Ничего, — ответила я.
— Вот и хорошо, — заключила Розали. — А я только что разговаривала с Мэрион. По-моему, она влюбилась в Лесли Бека.
— Этого не может быть!
— Она ревнует его к своим подчиненным.
— Лесли Бек умеет пробуждать ревность, — отозвалась я. — Он постоянно и прозрачно намекает, что в мире полным-полно женщин. А подтекст намеков таков: желающие всегда найдутся. На великолепный жезл большой спрос, тебя кто-нибудь да опередит. Значит, решать не мне, а тебе, говорит Лесли Бек. Тебе несказанно повезло, что я вообще обратил на тебя внимание. Но Мэрион слишком рассудительна, чтобы клюнуть на такую приманку.
— Послушай, — перебила Розали, — все мы были слишком рассудительны, по все-таки попались. Я хочу знать подробности твоего романа с Лесли Беком. Приходи сегодня ко мне, и мы поговорим.
— Это секрет, — потрясенная, выговорила я.
— Не смеши! — отмахнулась Розали. — Мы давно все знаем, только молчим.
— А я думала, ты лишь догадываешься… Но как ты узнала?
— Только слепой не заметил бы, как ты похорошела, — объяснила моя подруга. — Стала такой оживленной, с мечтательным взглядом. И ты переваривала еду, что с тобой случалось редко, — в гостях у тебя нам приходилось жевать разваренные макароны и водянистые овощи. Ты грезила наяву, а прежде была деловита и практична, как Сьюзен.
— И Эд тоже все знает? — ужаснулась я.
— Вряд ли, — ответила Розали. — Скорее всего он решил, что работа пошла тебе на пользу.
— Ему я ничего не рассказывала, — попыталась оправдаться я.
— Значит, это сделал Лесли, — заключила Розали. — Ты об этом не подумала?
Возмутительно! Меня сжигала ярость, и в то же время я была польщена. Для романов с мужчинами вроде Лесли Бека, которые жалуются на свою супружескую жизнь, но не собираются расставаться с женами, а их любовницы понимают это и мирятся со статусом наложниц, существуют неписаные правила. Облеченным властью — а именно таковы женатые мужчины, пренебрегающие чувствами своих жен, — не подобает предавать бессильных, то есть меня, ведь, несмотря на безнадежную влюбленность, мне необходимо сохранить свой брак — ради детей и мужа.
Можете представить меня, Нору, аккуратную, чистоплотную, практичную, вдумчивую, родившуюся под знаком Девы, замужем за нечестным, вульгарным бизнесменом и прелюбодеем, Скорпионом, прячущим в хвосте жало? Об этом не могло быть и речи. Я не хотела замуж за Лесли. Я мечтала только об одном: вечно быть рядом с ним на дощатой платформе между небом и землей и освящать любовью недостроенное многоэтажное здание.
Я решила прийти к Розали и рассказать обо всем. Эда я оставила перед телевизором — шел документальный фильм о шимпанзе.
— Это так интересно! — соблазнял меня Эд, и обычно мне нравилось тихо сидеть бок о бок с мужем на диване у камина и просто смотреть телевизор. Приятно, когда есть человек (из уважения к Розали не скажу «муж»), готовый делиться с тобой впечатлениями или хотя бы сидеть рядом, уставившись на экран. Но этого слишком мало. Еще! Еще! Мы жаждем большего. То, что мы имеем, мы не храним. Наше внимание приковано к тому, чего у нас нет.
— Бедняжка Розали! — сказала я. — Она совсем подавлена. Конечно, она могла бы прийти к нам…
— И мне пришлось бы искать домашние туфли, — отозвался Эд, который, впрочем, не питает неприязни к Розали, — и застегивать ремень. К тому же вина на всех не хватит. Так и быть, иди.
И я ушла. У Розали газовый камин, который выглядит совсем как настоящий, с живым огнем, если не знать, сколько он стоит и сколько газа расходует. С тех пор как Уоллес пропал, Розали почти все время проводит перед камином. Она не выключает за собой свет. Ее холодильник всегда набит битком, поэтому продукты, забытые в дальних углах, портятся, и в конце концов их приходится выбрасывать. Она расточительна. Розали сняла со стен многочисленные фотографии горных вершин, принадлежащие Уоллесу, и развесила зеркала в ярких рамах, выбросила удобные шкафы и расставила на их местах пухлые кресла, заменила красные ковры с геометрическим рисунком абсолютно непрактичными кремовыми, как будто при Уоллесе пресытилась практичностью и бережливостью, слишком много времени провела в холодной ванне английского здравого смысла и только теперь получила возможность открыть горячую воду. Я расхаживала по комнате и рассуждала.
— По-моему, дело в том, — говорила я, — что Лесли нечего терять. Ему нравится обладать женщинами, сознавать свою власть над ними. Он заявлял на них права, но не желал рисковать своим браком — по крайней мере до тех пор, пока этот брак его устраивал, как было в твоем случае. При этом он получал не меньше удовольствия, чем доставлял.
— Да, — согласилась Розали.
— Со мной он поддерживал отношения несколько месяцев, но не потому, что любил меня, а просто хотел заставить меня проработать на него все лето — остаток июля, август и сентябрь в придачу.
— Ты недооцениваешь себя, — заметила Розали.
— Это было чудесное лето, — продолжала я. — До мотивов Лесли мне не было никакого дела. Но я не убеждала себя в том, что у него нет никаких корыстных целей, и хочу, чтобы ты поняла это. Я вовсе не считаю, что у нас вспыхнула безумная любовь.
— Ты никогда и ни на что не претендуешь, — отозвалась Розали. — В этом твоя беда. Вот почему ты до сил пор живешь в каком-то унылом районе, смотришь телевизор с мужем, работаешь на полставки в прогорающем агентстве недвижимости. Но на рынке уже начался подъем.
— Кто это говорит? Мистер Кольер?
— Да, Сэнди. У него прекрасный дом, Нора, конечно, вкусы бывают разные, по тебе он понравился бы. Он стоит особняком, на участке площадью в пол-акра, там есть подъездная дорожка, балки эпохи Тюдоров, каретные фонари, веранда, камины и огромная кухня.
— И ванная с полом, выложенным плиткой? — уточнила я.
Розали удивленно вскинула брови.
— Ванную я не видела, — объяснила она. — Она находится на верхнем этаже. А туалет есть и на нижнем, поэтому мне было незачем бежать наверх. Наши отношения еще в начальной стадии. Он ведет себя на редкость корректно.
— Рада слышать это.
— Он любезный и воспитанный человек. В его жизнь я привнесла ощущение свободы, рядом со мной он чувствует себя непринужденно — но если не считать этих слов, пока я не знаю, чего он хочет: просто дружбы или дружбы, перерастающей в нечто большее, как пишут в объявлениях. Он вдовец.
— От чего умерла его жена?
— Придет время — узнаю. Но ты отвлеклась, Нора. Мы говорили о том лете, когда ты изменяла Эду с Лесли Беком, а потом любезно беседовала с Анитой у нее за столом, что приятно будоражило тебя.
— Мне стыдно за себя, — призналась я.
На самом деле стыд я ощущала не всегда. В подобных обстоятельствах обычно придумываешь себе убедительные оправдания и таким образом примиряешься с совестью. Эд недостаточно внимателен ко мне, и я считала, что, если все откроется, моя супружеская жизнь станет гораздо лучше, — эту мысль вдолбили мне в голову статьи в женских журналах с названиями вроде «Роман на стороне — изюминка в пресном тесте вашей жизни». В подобных статьях обманутые мужья или жены, узнавая о существовании соперников, задумываются о том, какую ошибку они совершили, и стремятся поскорее исправить ее А, тебе недостает романтики? В таком случае вот тебе дюжина алых роз, дорогая! Тебе кажется, что тобой пренебрегают? Милая, мы едем отдыхать! Согласно этому сценарию Эд должен был попять, как больно он ранил меня равнодушием, а не осознать, что мужчины по-прежнему считают меня привлекательной. Весьма своеобразная фантазия!
И так далее и тому подобное. Какая скука! И Анита — не пара Лесли. Бедный Лесли! Обрекать его на сосуществование с одной Анитой — значит терять массу возможностей, нарушать основной закон жизни. Скучно и нудно. Но главной причиной были деструктивные наклонности, жалость к себе, желание отомстить матери, которая рожала ненавистных братьев и сестер и отняла у меня отца. В моем представлении олицетворением отца был Лесли Бек с его огромным пенисом, а беременную зануду Аниту я отождествляла со своей матерью. Ну разумеется! Как вам такая версия? Тем временем настоящая жизнь продолжалась.
Анита была беременна, ее дочь Полли оказалась довольно жалким существом вроде Хоуп и Серены. Вы заметили, как пренебрежительно я отношусь к детям Лесли — кроме незаконных, достоинства которых неизменно превозношу? Кэтрин и Аманда. Как ты думаешь, читатель, в чем дело? Мое поведение имеет непосредственное отношение к детям моей матери, рожденным от моего отца: к моим безукоризненно милым сестрам-близнецам, дружелюбному брату, которого я неизвестно почему презираю. Одно время я посещала психотерапевта, она посоветовала мне расстаться с Эдом, или мне так послышалось, и я ушла. От нее, а не от Эда. Но ее слова показались мне разумными и запомнились.
Читательницы, послушайте моего совета: осмотрительно выбирайте подруг — среди них могут оказаться женщины, ненавидящие свою мать и любящие отца: такие сразу начнут охотиться за вашими мужьями. Читатели-мужчины, поступите точно так же в отношении друзей. Я страдаю ненавистью к матери в легкой форме. Когда понадобилось, я смирилась с ролью наложницы Лесли, даже не попыталась оттеснить его законную жену или забеременеть. Я не из тех, кто названивает женатому любовнику по телефону, слушает, какой голос прозвучит, мужской или женский, и молча вешает трубку.
И если вы, сняв трубку, услышите в ней молчание, не верьте, будто кто-то ошибся номером. На том конце провода вовсе не те, кто в спешке перепутал цифры. Там страсти и ревности большого мира, призраки, подстерегающие вас за дверью, пробуждающие к жизни телефон, чтобы пробраться в дом, и кто поручится, что не вы привлекли их внимание?
— Чушь, — заявила Розали. — Чепуха!
Лесли Бек зажимал меня в углах, совокуплялся со мной на лестницах и под ними, до работы и после нее, на грязном дне глубоких котлованов, в кабинах строительных машин, криво стоящих на откосах насыпей, у меня дома, пока Эд возил Ричарда удалять зуб мудрости, на супружеском ложе, пока Анита лежала в больнице на сохранении. И я позволяла ему загонять меня в угол — точнее, сама искала предлог очутиться в каком-нибудь укромном углу. До сих пор, когда я вижу каску или прохожу мимо строительной площадки, у меня замирает сердце, хотя чувства, которые я испытывала к Лесли Беку, ни в коей мере не затрагивали этот орган. Просто меня волнуют воспоминания.
Лесли Бек остался верен себе: мы никогда не обсуждали наше прошлое и будущее, ни разу не затронули его чувства ко мне и мои — к нему. Мы всецело сосредоточивались на настоящем, и каждое совокупление становилось для нас новым и неожиданным началом. По-моему, Лесли знал, что он делает.
— Анита в тот раз потеряла ребенка? — спросила Розали.
— Не все ли равно? — пожала плечами я.
— Аните — нет, — дерзко возразила она.
— А как быть с тобой? — парировала я. — Бедняжка Джослин! Какую семейную поездку ты лелеешь в памяти! Нечего сказать, с этой поездкой у Джослин связано немало прекрасных воспоминаний.
— Она ничего не узнала.
— Почему ты считаешь, что Лесли утаил от нее этот эпизод?
Это заставило ее замолчать. Я продолжала.
— Однажды я обратилась к Лесли с такими словами: «Разве не лучше было бы заниматься любовью в каком-нибудь более приспособленном, приятном и удобном месте, где нам не придется цепляться за перила, барахтаться в грязи, опасаться вторжения наших супругов? Там, где нам ничто не угрожает и где мы не будем вздрагивать от каждого шороха, терзаясь угрызениями совести? В каком-нибудь тихом уголке?» На это он ответил: «Если тебя что-то не устраивает, так и скажи. Мы больше не будем заниматься этим». — И мне пришлось умолкнуть.
— О чем вы с ним обычно говорили? — полюбопытствовала Розали.
— Да так, ни о чем, — ответила я. — Не припомню ничего, кроме бессодержательной болтовни — вроде вашей на пляже. К примеру, почему Луна все время появляется в одном и том же месте, что происходит, когда переводят стрелки, — выигрываешь или теряешь еще один час, что сейчас на море — прилив или отлив? Эд предпочитал обсуждать идеи и концепции; занимаясь любовью, он мог замереть, вспоминая, что сказал Сократ по поводу конфликта любви и долга. А Лесли погружался в молчание, полностью сосредоточиваясь на сексе. Мы с Лесли обменивались сведениями о материальном мире, изредка размышляли о причудах судьбы, вот и все, В его жизни речь играет незначительную роль.
— А тебе никогда не приходило в голову, — спросила Розали, — что, занимаясь любовью с тобой, Лесли мстил Эду за его интеллект? Что Лесли Бек остро осознавал свою неполноценность, когда мы обсуждали недоступные ему нюансы политики, книги, которых он не читал, пьесы, о которых он даже не слышал? Так вот, он мог решить: «Если я не в состоянии вести телепередачу, как Уоллес, издавать книги, как Эд, или писать их, подобно Винни, я стану мещанином. При этом я смогу спать с женами этих снобов и делать деньги. Можете насмехаться надо мной, если посмеете!»
— Мне неприятно думать, что с его стороны это была месть, — ответила я. — Все происходило само по себе, по воле нашей плоти, мы стремились произвести на свет идеального младенца — с моей опытностью и его энергией, — но я принимала таблетки, и этого не произошло, мы наскучили природе, и она дала нам право еще на одну попытку. Лесли охладел первым, и я так оскорбилась, что с тех пор не обменялась с ним ни единым словом.
Это случилось вечером в четверг, в конце августа. Мы встретились в доме помер двенадцать по Ротуэлл-Гардепс. Аниту уже выписали из больницы, и она уехала к родителям, под крылышко заботливой матери Вырвавшись из рук врачей, Анита провела в доме мужа всего один день. За этот день она успела перемыть грязные стаканы, опорожнить пепельницы — сама Анита не курила, зато курили мы с Лесли — и поменять постельное белье. Она и не подозревала, что все эти вещи уже принадлежат нам. С таким же успехом они могли принадлежать Лесли и другой женщине. Знала ли Анита о моем существовании? Вряд ли. Надеюсь, даже не догадывалась.
— А может, она уехала к матери, чтобы не изводиться от беспокойства? — предположила Розали, — От стрессов у нее чуть не случился выкидыш. Вероятно, ей пришлось решать, как быть — вернуться домой и страдать, зная, что у Лесли роман с Норой, или уехать к родителям и позволить Лесли поступать, как ему заблагорассудится, поскольку от ее спокойствия зависела жизнь ребенка?
— Надеюсь, нет, — выговорила я. — Надеюсь, нет. — И расплакалась.
— Так-то лучше, — сказала Розали.
— Лицемерка!
Анита застелила супружеское ложе своим лучшим белым покрывалом с оборочками — из тех, которые приходится подолгу отглаживать и от которых отказывается любой здравомыслящий человек. Подушки были квадратными, французскими, сама кровать — высокой, из гладкого отполированного металла. Высокие окна спальни украшали бежевые бархатные шторы, у кровати стояло кресло с желтой обивкой и пуговицами на спинке, обои мягкого сероватого цвета были в моде в то время, на симпатичном туалетном столике красовался примитивный набор викторианской эпохи — оправленные в серебро щетка, гребень и зеркало, вероятно, самые ценные предметы из наследства прабабушки Аниты Когда-то такие наборы были популярными свадебными подарками. Интерьер комнаты вполне годился для картины — да, я отчетливо вижу удачно подобранную текстуру, ткани и цвета. Спальня Аниты изумила меня. Поскольку сама Анита отличалась простоватостью и отсутствием вкуса, я долго гадала, где она увидела такую роскошную спальню — в какой-нибудь картинной галерее, побывав там на экскурсии еще в школе, или же на фотографии в журнале? Конечно, в то время я понятия не имела, что она умеет рисовать и увлекается живописью. Однажды Лесли упомянул, что Анита училась в школе искусств, а потом поступила на курсы секретарей — ее отец не выносил художников. По поводу родов Лесли выразился кратко:
— Ручаюсь, родится еще одна девочка. Мои жены неспособны рожать мальчишек.
В те времена считалось, что пол ребенка зависит от матери; я сама придерживалась этого мнения и презирала Аниту за то, что ей не хватило пороху подарить Лесли Беку заслуженного и долгожданного наследника. Лично я, будучи матерью мальчишек, всегда мечтала о девочке.
— Его жены рожают только дочерей, — сказала Розали.
— Ну и что из этого следует?
Брак с Лесли Беком. Разумеется, я не отказалась бы выйти за него замуж. Но пойдем дальше, дальше.
На белой постели Аниты, демонстрируя пренебрежение к тонкой ткани, ворочалось остро пахнущее мужчиной нагое чудовище с курчавыми рыжими волосами, мускулистый фавн, нависающий над жалким, мяукающим существом, в которое превратилась я. Мои ноги раздвигались под напором громадного, набухшего и ненасытного достоинства Лесли Бека. «Я никак не могу добиться удовлетворения» — помните эту песню «Роллинг стоунз»? Плоть бывала удовлетворена постоянно, дух — никогда. Бедный Лесли! Он повернул зеркало на туалетном столике под углом, чтобы в нем отражалась кровать. Но мужчина может иметь самый громадный пенис в мире, наносить удар за ударом, находиться в постоянном поиске новых, свернутых улиткой складок женской плоти, проникать между ними и выбираться из них, и все-таки не найти, чего он искал. Точно так же я не находила удовлетворения, меня не насыщали тысячи оргазмов: каждый на миг останавливал часы, заставлял замирать время, объединял меня со Вселенной, мутил разум, возвеличивал дух, лишал воли. Но сила и здравомыслие неизменно возвращались. Останавливались не часы, а я, проведя часа два бок о бок с пугающе реальной смертью. Наступало время уходить, возвращаться домой, к Эду, принимать душ, падать в законную, привычную, уютную постель, особенно приятную после всего, что происходило в доме Лесли. У меня перкалевое покрывало практичных пастельных тонов, его удобно стирать, и прямоугольные, ничем не примечательные подушки.
Когда на следующий день я пришла в офис, надев миленькие новые сережки и пояс с резинками, туго обхвативший мою талию и постоянно напоминавший о себе и об изюминке моей жизни, Лесли уже вертелся возле моего стола.
— Нора, ты работаешь у нас последнюю неделю, — сообщил он.
— Вот как? — Я растерялась.
— В выходные приезжает из отпуска Хлоя, — объяснил Лесли Бек, — жизнь фирмы возвращается в привычное русло. Но все мы благодарны тебе за помощь. Думаю, мистер Эджи не откажется вознаградить тебя. Я настоятельно посоветую ему.
Что я могла сделать? Во-первых, расплакаться, сознавая, что мое сердце разбито. Во-вторых, изрезать одежду Лесли, как сделана Джослин. И в-третьих, я могла бы уехать к маме, как дважды делала Анита, — скрыться от всех и страдать в одиночестве, перестав уважать себя. Но я выбрала другой вариант — вернее, так получилось. Я просто разлюбила Лесли Бека, раз и навсегда.
— Ну что ж, — отозвалась я, — раз никто не удосужился известить меня заранее, я ухожу немедленно.
— Но не можешь же ты бросить нас на произвол судьбы! — воскликнул Лесли.
— Могу, — возразила я и сделала это. Я направилась прямиком домой, сожгла пояс с резинками и все кружевные трусики в камине. Когда вернулся муж, я сообщила ему: — Эд, больше я не работаю у Лесли. Он домогается меня прямо в офисе Это некрасиво, ведь его жена беременна Его нельзя назвать порядочным человеком, больше я никогда не приглашу его на ужин, а если он пригласит нас, откажусь, сказав, что мы заняты.
— Жаль, что ты так долго медлила с решением, — отозвался Эд. — Мы могли бы успеть где-нибудь отдохнуть.
И я поняла, что действительно вернулась домой, что теперь я в безопасности.


Кары не последовало Ни ребенка, ни венерической болезни, ни разоблачения, ни развода, ни остракизма, ни позора, ни ненависти к себе. Ничего, если не считать чудесного и беспокойного лета и отложенного отпуска. Мы уехали отдыхать в сентябре.
Когда я вернулась от Розали, успев подробно рассказать ей о моем романе с Лесли Беком, был час ночи, в кухне еще горел свет. Я мгновенно встревожилась. Эд все знает! Я разговорилась с Розали, а он подслушал нас. Мои мысли пропутешествовали по Долримпл-стрит, через Госсамер-роуд и вверх по Хоттай-лейн к дому, подчиняясь непознанному феномену супружеского осмоса, и вот теперь Эд поджидает меня, чтобы убить.
Я сразу прошла в спальню. К счастью, Эд уже спал. Досадный эпизод остался в прошлом. Эд прекрасно выглядит, когда спит, являя собой наглядный пример спокойствия мирного обитателя Ричмонда, регулярно, но умеренно упражняющего ум, убежденного, что в книгах описана реальная жизнь, а события в мире — не что иное, как истерическое трепыхание по ту сторону телевизионного экрана. Благодаря привязанности к детям он не замечает их проказ и доверяет мне, а сам спит с безмятежностью обожаемого ребенка.
Я решила, что свет на кухне оставил включенным кто-то из детей. Просунув руку в щель кухонной двери, я щелкнула выключателем и услышала испуганный возглас. Посреди кухни стояла совершенно голая девушка, крепкая, белокожая, с рыжим кустиком на лобке, кудрявыми рыжими волосами и поблескивающими скобками на передних зубах. Она поедала огромный ломоть, отрезанный от булки. Булка лежала на столе. Стоит уйти на несколько часов, и все в доме забывают о порядке. Голой девушкой была Аманда, дочь Сьюзен. Ко мне сзади подошел Колин, из приличия обернувший вокруг талии полотенце.
— Ты не против? — осведомился Колин. — Аманда останется у нас. Она опоздала на последний автобус в Кью.
— Конечно, я не против, — отозвалась я. — Рада видеть тебя, Аманда.
Я и вправду обрадовалась Аманде, внебрачной дочери Лесли. Детям свойственно обживать ниши, вырубленные их родителями в твердой породе городов, жениться и размножаться в них. Безжалостный и самозваный феодал Лесли, установивший для обитателей ниши свои правила, породил прекрасную незаконнорожденную Аманду, и у Колина, симпатичного местного паренька, хватило смелости ухаживать за ней.
— Надеюсь, хлеба хватит к завтраку, — произнесла Аманда, ничуть не стыдясь наготы. — Видите ли, по ночам на меня часто нападает голод.
— Охотно верю, — кивнула я.
Лесли Бек тоже вставал по ночам и жевал белый хлеб. предпочитая корочку. К утру от батона оставался только неприглядный мякиш. Об этом рассказала мне Сьюзен, которой однажды выпала честь провести в обществе Лесли всю ночь.
В последний раз я видела Аманду двенадцатилетней девочкой-дурнушкой с крупными чертами лица. Теперь ей было лет восемнадцать, она стала скорее привлекательной, нежели миловидной, и вполне уверенной в себе девушкой, о чем свидетельствовали металлические скобки у нес на зубах. Мало кто соглашается носить их в таком возрасте, несмотря на рекомендации ортодонтов. От Лесли Аманда унаследовала жизненную силу, и ее тело расцвело, кожа стала нежной. Колину повезло, подумала я, оставила их вдвоем и ушла в спальню. Я смертельно устала.


Другое время, другое место. Середина семидесятых, Дордонь, Франция. Винни и Сьюзен сняли там фермерский дом — приземистое каменное строение, окруженное широким двором, с неровными стенами, низкими потолочными балками, простое, деревенское, удобное, бесподобно вписавшееся в ландшафт. В кухне было темно и прохладно, поскольку стояло лето, обитатели дома чаще всего ели на свежем воздухе, за длинным дощатым столом в тени виноградных лоз. К завтраку подавали свежий хлеб, бруски местного масла, сливовый джем и кофе, к ленчу — снова хлеб, местный сыр, фрукты и вино, а ужин, если только на Винни не нападала охота похозяйничать, проходил в каком-нибудь ресторане по соседству, где предлагали блюда французской провинциальной кухни, каких больше не попробуешь нигде в мире. Убирать в доме приходила из деревни Мари — молодая, свежая, смышленая, но не слишком жалующая приезжих. Дважды в неделю появлялся Жан-Поль, чтобы взрыхлить грядки с овощами, полить из шланга двор, увезти мусор. Мы жили в одном из самых дорогих домов, какие значились в списке местного агентства. Водопровод был исправен.
Фермерский дом стоял на холме, откуда открывался живописный вид: на юге — высокий утес на берегу реки и черные устья доисторических пещер на склоне утеса, на западе — холмы и виноградники, а чуть поодаль — желтоватые каменные стены средневековой крепости. Дети помешались на динозаврах, в полуденную жару никому не хотелось спорить и ссориться, по вечерам все купались в тихой речной заводи. Утром кто-нибудь отправлялся на рынок в Периге: изобилие слив, персиков, баклажанов, мясистых помидоров, паштетов, сыров, птицы (битой и живой) не удивляло сельских жителей, но неизменно вызывало радостное восхищение у горожан.
В фермерском доме хватало места двенадцати обитателям В том году Винни и Сьюзен пригласили нас с Эдом, Уоллеса с Розали, Мэрион Лоуз и Энтони Спарвински — издателя Винни, от которого только что ушла жена. Все мы надеялись, что тридцатилетний Спарвински, возвышенная натура, к тому же иностранец, найдет общий язык с Мэрион. Мы уже начинали беспокоиться за нее, считали, что на нас лежит ответственность за ее судьбу. Ведь это мы выхватили ее из естественной среды обитания, пообещали лучшую жизнь и теперь подозревали, что она несчастна.
Когда Мэрион чистила огурцы для салатов Винни, на ее лбу прорезалось несколько морщинок недовольства. Винни считал, что огурцы следует есть с кожурой, в которой содержатся ферменты, помогающие переваривать остальные, даже самые плохоусвояемые, овощи, но заявлял, что нежный вкус мелко нарезанного очищенного огурца стоит незначительных возможных проблем с пищеварением. Мы охотно соглашались. Винни был нашим авторитетом в области вкуса и культуры. Если он говорил, что можно примириться с неудобствами — к примеру, необходимостью чистить и резать свежий, только что выкопанный на огороде хрен — ради натурального аромата и вкуса, мы даже не пытались спорить: он заражал нас энтузиазмом, увлекал за собой, утверждал, что лучше подавать еду на выщербленном и потрескавшемся двухсотлетнем белом, с голубым, фаянсе «Минтон», чем на новом фабричном веджвудском фарфоре, и мы не возражали.
Винни любил старину, все повое нервировало его, и потому наши дома переполнял антиквариат. Даже полотенца мы покупали у антикваров. Винни объяснял, что старые ткани лучше впитывают влагу, и был прав. Только благодаря Винни в наших ванных комнатах белое мыло лежало на простых белых фарфоровых подставочках, а ванны стояли на ножках, что позволяло мыть под ними пол. Винни считал, что функциональные вещи красивы — при условии, что им больше пятидесяти лет. Никто из нас не осмеливался объяснять покупку тех или иных предметов практичностью — пластмасса постепенно завоевывала наши дома. Одно время Сьюзен хранила средство для мытья посуды в глиняном кувшине. Теперь, когда мужчины стали брать на себя часть работы по дому, даже Винни соглашается пользоваться стиральной или посудомоечной машиной.
Нашу компанию можно сравнить с тормозной колодкой. Только благодаря нелепой непрактичности, любви к старине, подозрительности к новинкам мы вклинились между немыслимым (тем, что наша история будет погребена под обломками) и неизбежным (получением прибылей) и помешали вечно спешащим новаторам окончательно лишить нас прошлого. Пока мы ползали на коленях, полируя древнюю крошащуюся каменную плитку, осторожно ремонтируя изъеденные древоточцем оконные рамы, высмеивая соседей, не отличающих старый дуб от новой сосны, они, истинные революционеры, стремились начать все заново, залить бетоном тараканьи гнезда, похоронить туберкулез вместе с сыростью и невежеством, предать прошлое огню, как в древности заживо сжигали ведьм. И мы, и они были правы. Увы, мы, со своим снобизмом, мостили дорогу (мы, пуристы до мозга костей, не могли этого не заметить) тематическим паркам и воскрешению традиций, румяным молочницам и домашней выпечке, и это теперь досаждает нам; но если наши города по-прежнему заметно отличаются, если на земле сохранились зеленые луга, то лишь потому, что мы фыркали, задирали свои культурные носы и свысока смотрели на все новое и удобное. Эта борьба истощила паши силы. Мир вырвался из-под контроля. Нам осталось только пользоваться экологически чистыми средствами для мытья посуды, которые продают в бутылках из пластмассы, не подвергающейся биологическому разложению. Винни был нашим кумиром.
А Лесли — нашим естественным врагом. Существование врагов противоречило нашим принципам, мы проповедовали братство, делали все, что могли, чтобы обратить его в свою веру. Некоторые из нас даже спали с ним, чтобы усыпить его бдительность.
Мэрион, с ее инстинктивной восприимчивостью к живописи, была нашим другом. Нашим долгом и удовольствием было оказывать ей всяческую помощь. Наряду со стариной мы ценили и берегли интеллигентность и восприимчивость. Перед ними мы распахивали двери своих домов и свои сердца. Вряд ли от этого мы стали лучше. «Достойные бедняки» — те, кто признает принципы своих благодетелей, умывается и следит за своими манерами, — преуспевают из века в век. В нашей помощи нуждаются другие бедняки — не заслуживающие похвалы, не желающие уподобляться нам и презирающие нас: нам следует обращать внимание на «недостойность» духа. К примеру, на брата Мэрион, Питера, человека без единой мысли, способного воспринимать лишь видеофильмы категории «только для взрослых».
Вообразите себе Мэрион, элегантную даже в застиранном оранжевом сарафане из хлопка, длинноногую, большеглазую, надевающую резиновые перчатки, чтобы почистить огурцы.
— Мэрион, — останавливает ее Винни, — нельзя чистить огурцы в резиновых перчатках. Как тебе это пришло в голову? Огуречный сок полезен для кожи.
Мэрион вздыхает, снимая перчатки и рискуя испортить маникюр. Она всегда покладиста и вежлива — отчасти подруга, отчасти протеже и прислуга. Мы доверяли ей наших мужей не задумываясь: предательство не в ее характере, и, кроме того, ей не свойственна опрометчивость, а может, это одно и то же. Несмотря на приятную внешность, в ней чувствуется целомудрие, отталкивающее мужчин. Она не в состоянии завладеть их воображением. Я нервничала бы, надолго оставив Эда с Розали, а тем более со Сьюзен, по Мэрион могла целое утро провести с Эдом в Периге, делая покупки, и я не испытывала ни малейшей тревоги, не чувствовала себя брошенной, не терзалась мыслью, что в нашей компании появились новые секреты: я просто знала, что она вернется с отборными, свежайшими овощами и редкостными, восхитительными сырами.
В то памятное утро Винни готовил ленч из пяти блюд и мобилизовал в помощь всех нас. Эд брезгливо срезал пленки с мяса, Уоллес точил ножи — «вжик-вжик», я чистила помидоры, Мэрион резала огурец, Энтони вынимал из зеленой кожуры свежие грецкие орехи. Сьюзен освободили от работы на кухне, она сидела наверху и писала для «Нового общества» статью под названием «Благотворительность: опора существующей системы или верное решение?» Чем более шумным гедонистом становился Винни, тем тверже Сьюзен следовала принципам сдержанного и отчужденного эстетизма. Дверь была открыта, в нее вливались солнечный свет, запах базилика, созревающего винограда и раскаленных солнцем холмов. Мы были счастливы, только на лице Мэрион отражалось недовольство. Внезапно в кухне потемнело — дверной проем заслонил не кто иной, как Лесли Бек. Я не видела его с тех пор, как покинула офис «Эджи, Бек и Роулендс», рассталась с ним, или, как говорил сам Лесли, бросила его на произвол судьбы. Он был едет в джинсы, белую рубашку и красный галстук и выглядел, как и полагается богатому пройдохе.
— Я случайно проезжал мимо на «роллсе», — заговорил он. — И подумал, что кто-нибудь из вас, интеллектуалов, согласится составить компанию мне, простому бизнесмену. Я еду в Каор. Пожалуй, я мог бы пригласить всех вас на ленч.
Мы были изумлены. Мы смотрели на него, вытаращив глаза. Никто не проронил ни слова. Он принялся здороваться с каждым из нас.
— Привет, Розали, — произнес он. — Привет, Нора, давно не виделись. А, Уоллес!.. Недавно я обедал с Джослин, я иногда встречаюсь с ней и девочками. Она попросила напомнить тебе о ней — ей понравилась новая программа. Привет, Эд, твоя фамилия попалась мне в разделе лучших цитат воскресной газеты. Здорово, просто здорово! Что-то лаконичное и остроумное. — И он перевел взгляд на Энтони Спарвински, невысокого, полного, нервного и энергичного: — Привет, Энтони. Знаете, Энтони издает мою книгу. Конечно, ее написали «негры» — мне объяснили, что литературных способностей у меня нет. Это издание в серии «Сделай сам». О том, как разобраться в отчете землемера. За грехи меня сослали на рынок популярной литературы, но ведь именно она приносит немалые прибыли, верно, Энтони?
Энтони подтвердил. Значит, он предатель.
— Вот уж не думал, что ты так быстро закончишь книгу, Лесли, — сказал он. — Как ты нас нашел?
— Взял и нашел, — ответил Лесли, — и привез с собой рукопись, чтобы тебе было что почитать на досуге.
— Спасибо, — кивнул Энтони, который выглядел виноватым и беспомощным. Не понимаю, почему мы решили, что он понравится Мэрион.
Затем Лесли повернулся к Винни:
— А как дела у шеф-повара? Пахнет вкусно. Жаль, Анита не умеет готовить. Дары Франции пропадают зря! А где Сьюзен?
— Наверху, работает, — пришлось ответить Винни, и нам, всем остальным, осталось только смириться с визитом Лесли и даже почувствовать себя польщенными. — Останься на ленч, Лесли, — предложил Винни. — Располагайся как дома. Анита с тобой?
— Анита в Каоре, с малюткой Полли, — объяснил Лесли, и все мы вздохнули с облегчением. — Правда, крошка уже успела подрасти. Я как раз еду к ним. Ба, Мэрион! Вижу, у тебя все по-прежнему. Тебя, как всегда, эксплуатируют вовсю? А я думал, у тебя давным-давно появилась собственная галерея.
Мэрион не побледнела от гнева, как с ней часто случалось, а спокойно ответила:
— Мне не обойтись без спонсора. Когда-нибудь я его найду. — И продолжила чистить и резать огурцы.
— Но как мне быть с проголодавшимся шофером? — осведомился Лесли. — Вы же не захотели принять мое приглашение.
Он прекрасно знал, что если он публично напомнит о наших принципах равенства, нам не останется ничего другого, кроме как следовать этим принципам.
— Позови его сюда, — решил Винни. — Еды хватит на всех.
— Ее, — поправил Лесли, и все мы опять вздохнули.
Читатель, позволь мне в этот напряженный момент предложить тебе покинуть душную, романтичную, пропитанную запахами вина, чеснока и салата, сбрызнутого оливковым маслом, французскую кухню и перенестись в сырой, холодный полдень, в Норфолк, где Эд познакомился с Мэрион и привез ее на Брамли-Террас.
Эду поручили составить альбом под названием «Художник и деньги». И он отправился вместе с фотографом и художественным редактором в Норфолк, на передвижную выставку «Банк и художник», спонсором которой был один из банков с Хай-стрит. Их задачей было сделать снимки маленькой гравюры Рембрандта «Ростовщик» и нескольких сцен в кафе, написанных Ван Гогом за обед и бокал вина.
Выставка не пользовалась успехом. Лишь несколько человек бродили по залам, пока фотограф, покончив с Рембрандтом, брал в кадр одну из картин Ван Гога. Рослая миловидная девушка, предлагавшая посетителям теплое белое вино и заветренные бутерброды, толкнула Эда в бок и произнесла:
— Не выставляйте себя на посмешище. Это подделка. Фальшивка.
В те дни сильный норфолкский акцент Мэрион можно было резать ножом, в чем было свое преимущество: выставка кочевала по провинциям, а банк переживал ту самую фазу становления, когда кредитная центрифуга и низкая процентная ставка успешно вытягивают деньги из рядовых клиентов, чтобы потом изменить направление вращения и отдать деньги тем, кому они принадлежат по праву, — влиятельным и богатым. Помимо привлечения клиентов, выставка имела цель продемонстрировать, что знаменитые художники тоже были людьми и сталкивались с простыми человеческими проблемами, и тем самым сделать искусство более понятным широким массам. По крайней мере банк рассчитывал именно на такой результат. Руководство искало в филиалах девушек, готовых сопровождать выставку, и Мэрион вызвалась взять на себя эту задачу, а поскольку она была миловидна и общительна, ее начальство согласилось. За сверхурочные ей не полагалось никакой платы, в то время она работала шестьдесят восемь часов в неделю. Об этой детали Мэрион не забывала ни на минуту.
— Фальшивка? Что вы имеете в виду? Откуда вы знаете? — опешил Эд.
— Посмотрите сами, — предложила Мэрион. — Даже полуслепому ясно, что картина поддельная.
Эд посмотрел, но ничего не заметил. Впрочем, живопись не по его части.
— Она слишком зализана по краям, — объяснила Мэрион. — Выписана чересчур тщательно для человека, зарабатывающего обед. А взгляните, как свет расходится от лампы! Лучи вроде азбуки Морзе — точка-точка-тире, точка-точка-тире. Слишком правильно. Нет, это подделка. А рядом, слева, настоящий Ван Гог. Тема одна, художники разные, и разница в возрасте картин — около ста лет.
И она прошла мимо с тарелкой бутербродов.
Фотограф сказал:
— На всякий случай сниму ту, что слева. — И принялся переставлять аппаратуру.
Эд последовал за Мэрион в служебное помещение, где хранили вино, и спросил, знает ли она толк в живописи. Мэрион ответила отрицательно: в чем может разбираться банковский клерк, кроме снижения реальной стоимости банкнот и того, как раз и навсегда отказать в кредите недостойному клиенту? В этот момент вошел директор выставки, серьезный мужчина с ноздреватой кожей, и посоветовал Мэрион работать, а не тратить время на разговоры с посетителями. Этот диалог мне известен со слов Эда.
Мэрион. Этот посетитель сам обратился ко мне. Я с ним не заговаривала. К тому же за эту неделю я уже отработала на выставке сорок восемь часов, а сегодня еще четверг. Думаю, я имею право хотя бы поговорить?
Директор. «Видимо, у вас сложилось превратное представление о своих обязанностях, Мэрион. Вам выпала великая честь — работать с нами, среди этих прекрасных, известных всему миру произведений искусства.
Мэрион. Почти все они — грубые подделки, Бастер. Вас обманули. Как, по-вашему, почему картины застрахованы на такую ничтожную сумму? Сведущие люди исподтишка посмеиваются над вами.
Директор. Вы пьяны?
Мэрион. Нет, просто устала как собака. Вам не по карману платить деньги, которые запрашивают национальные галереи, вот вы и собрали картины из частных коллекций, и вам всучили кучу дряни. Эти гравюры — дешевка; пластины, должно быть, собирали по кусочкам. Бедным художникам приходилось при жизни терпеть притеснения банкиров, и вы не перестаете мучить их даже после смерти!
Директор. Едва ли вы вправе высказывать свое мнение об искусстве. Немедленно отправляйтесь в зал и займитесь тем, за что вам платят, больше вы ни на что не годитесь. Разносите вино.
Мэрион. Мне стыдно предлагать его. Оно теплое. Даже мне известно, что белое вино положено подавать холодным. К тому же оно приторно-сладкое. Посетителям обеспечена головная боль. Хуже, чем от тонизирующего бальзама моей матери!
Директор. В таком случае немедленно покиньте зал и не трудитесь возвращаться.
Мэрион. Вы хотите сказать, я уволена?
Директор. Да. (Мэрион уходит.) Жаль, что все так вышло. Руководство настояло, чтобы я выбрал помощников из числа младших служащих банка. Я твердил, что этого лучше не делать, и оказался прав.
Эд, художественный редактор и фотограф решили подвезти Мэрион до вокзала на такси. Машину удалось поймать сразу.
Мэрион объяснила, что у нее нет ни денег, ни жилья. Нет, к родителям она не вернется. Опускать руки она не намерена. В банк вряд ли ее примут обратно, а если и предложат вернуться, она не согласится. В атмосфере банка она задыхалась, продвижение по служебной лестнице ей не светило. Умение оперировать цифрами в лучшем случае обеспечивает женщине место кассира, но не бухгалтера. Мэрион бесила необходимость выполнять распоряжения тех, кто глупее ее. Нет, уж лучше она пойдет на панель.
Счетчик такси продолжал щелкать. Издательский коллектив рисковал опоздать на поезд. Мэрион согласилась сесть в такси и отправиться с новыми знакомыми в Лондон, откуда Эд привез ее к нам домой, на Брамл и Террас. У нас не было свободной комнаты, но мы нашли ей жилье в подвале дома Лесли Бека. По вечерам Мэрион присматривала за Хоуп и Сереной, а также за моими сыновьями Ричардом и Бенджамином, за Кэтрин, дочерью Розали, и за Барни, сыном Сьюзен, днем училась на курсах при «Куртолде», объединяла нашу компанию, переходила из одного дома в другой, впитывала принципы тех, кого сейчас в попытке принизить называют «болтливым классом», а я бы назвала «сознательным классом», — людей, подобных этим, мир вряд ли когда-либо увидит вновь, они исчезают, как французская провинциальная кухня.
Мы составляли особый слой общества, располагаясь где-то между уличными протестантами и буржуазным истеблишментом. Мы служили амортизаторами нации, от нас зависел исход голосования: когда наше терпение иссякало, мы переходили на другую сторону. Это было наше единственное преимущество — если не считать ощущения явного могущества благонамеренного общества и праведного негодования, которое оказывало некое волшебное воздействие на ход событий. Мы бывали в театрах, читали романы, беседовали о политике, укреплялись в своем возмущении, следили за новостями, слушали радио, проявляли активность на родительских собраниях, воспитывали детей в духе отрицания расизма и полового шовинизма — когда всем нам стало ясно, что он существует, — и симпатизировали окружающим. («Колин, почему Джордж подрался с тобой на детской площадке? Нет, не надо давать ему сдачи. Поговори с ним. Постарайся попять и простить его. Подружись с ним».) Мы разочаровались в своем поколении, наконец осознав наше бессилие и ограниченность, словно непреодолимые силы мира захлестнули и потопили пас, как океанские волны захлестывают тихую бухту среди камней. Мы возлагали надежды на будущее, которое создадут наши дети, если только мы правильно воспитаем их. Думаю, эти убеждения были и остаются благородными. И я продолжаю верить в Аманду и Колина, которые сидят у меня на кухне, — в обнаженную, жизнерадостную, чуждую стеснения Амапду с металлической скобкой на зубах и в Колина с полотенцем вокруг талии. Дети будут лучше нас.
Эд привез Мэрион к нам домой; мы полагали, что она достойна лучшей участи. Мы относились к ней как к машине с неисправным двигателем, считали, что если будем стараться изо всех сил, втащим ее на гребень холма и спустим оттуда, то двигатель пробудится к жизни и дальше машина поедет сама. Беда заключалась в том, что она скатилась с холма и попала в колею, которую выбрала не она, а мы, а двигатель так и не завелся. Мэрион стояла у кухонной раковины и чистила огурцы, надев резиновые перчатки, пока Винни не заставлял снять их; в свои почти тридцать лет она была незамужней и бездетной, жила в одной комнате, спала на диване, работала ассистентом то в одной, то в другой галерее, пока однажды не высказывала начальству все, что о нем думает, и либо уходила, либо бывала уволена. Мир. галерей тесен, репутация Мэрион вскоре стала всем известна. «Какая Мэрион? Мэрион Лоуз? Нет, она нам не подходит». Впрочем, с нами она никогда не бывала резка и груба. Мы оставались ее надеждой и опорой.
Она доверяла нам и тем усугубляла лежащую на наших плечах ответственность.
«Шофер» Лесли прошлась по дорожке, «на каждом шагу давя муравьев», как позднее выразилась Розали. На вид ей было лет сорок пять, она держалась томно, словно устала от продолжительной битвы, ее рост превышал шесть футов. Эта женщина явно не могла оценить ни приготовленный Винни ленч из пяти блюд, ни деревенскую грубоватость местного вина. Ленч был непоправимо испорчен, безмятежность дня улетучилась.
Лесли Бек представил свою спутницу как леди Анджелу Петтифер. «Ролле» принадлежал ей, она направлялась в Бордо через Каор и согласилась подвезти Лесли. Скоро мы поняли, что ошиблись насчет нее. Лесли Бек попытался было принести шампанское, но она прогнала его вместе с бутылкой.
— Шампанское не сочетается со свининой и бобами, — заявила она. Одна из пас! Ее заинтересовала судьба Мэрион, она разузнала все подробности прежде, чем мы успели преломить свежий хрустящий хлеб и доесть салат из помидоров и базилика. — Вам бы надо иметь собственную галерею, — заявила леди Анджела. — Вам необходим спонсор.
Мы с надеждой обратили на нее взоры. Титул, «ролле»…
— Не я, — продолжала гостья. — Я вечно прогораю. Но у меня есть друзья…
И мы стали с ней еще любезнее, чем прежде.
— Кстати, на всякий случай: я не любовница Лесли, — неожиданно заявила она.
Мы с Розали обрадовались. Наличие жены еще можно вытерпеть, появление других наложниц внушает тревогу.
Читатель, можно напомнить тебе кое-что? К тому моменту Лесли уже успел побывать в интимных отношениях со мной и Розали; его восьмилетняя дочь Кэтрин пила «оранжину» вместе с другими детьми, сидя за дальним концом стола, вежливо игнорируя гостей — точно так же, как почти всех посторонних взрослых. Дети не вспоминают о родителях до тех пор, пока те выглядят счастливыми. Посматривал ли Лесли на Кэтрин, пытался ли разглядеть среди детей свою дочь? На этот вопрос Розали отвечала утвердительно. Я — нет.
Сьюзен была не в настроении. Она лучше всех нас умела выказывать недовольство. Уоллес мог помрачнеть, но в этом не было ничего личного. Винни внезапно взрывался и становился агрессивным, а потом искренне раскаивался. Эд бледнел, начинал говорить ледяным тоном, а потом спохватывался и брал себя в руки. Мы с Розали были миротворцами. Мэрион умела притворяться обиженной и часто делала это, но когда раздражалась Сьюзен, даже солнце, казалось, переставало греть. В том году она коротко подстригла свои прямые каштановые волосы — попыталась вернуться из мира молодых матерей в мир женщин, и обнаружила, что это нелегко.
Тем летом ее выводил из себя наш образ жизни, раздражали поглощенность Винни приготовлением пищи и увлечение стариной. Со мной и Розали Сьюзен разговаривала, словно с идиотками, и мы уже были готовы поверить, что мужья, поддерживающие нашу связь с внешним миром, за которыми мы послушно брели, хлопоча и болтая чепуху, заменяют нам матерей. По-настоящему Сьюзен нравился только Эд: они часто увлекались беседами о Геродоте и социологии, пока мы с Розали пытались вникнуть в суть их разговора, Уоллес грезил о горах, а Винни подливал себе вина. Я думала, что Эду следовало бы жениться на Сьюзен. Но это не означало, что мы с Винни — удачная пара. Для него я слишком придирчива и педантична. Впрочем, я не подходила никому, даже Лесли Беку, хотя и провела с ним почти целое лето.
Помню, за время этого ленча Сьюзен успела высказаться, обращаясь к Винни: «Пусть Лесли откроет шампанское. Все лучше, чем та кислятина, которая так нравится вам. Неужели люди с возрастом теряют не только слух, но и вкус?»
К Мэрион: «Скажи, Мэрион, тебе нравится Энтони? Мы пригласили его специально для тебя. Смотри же, не подведи нас».
К Энтони: «Как ты находишь Мэрион, Энтони? У нее британское гражданство…»
Ко мне: «Я пригласила Эда на открытие новой галереи при Музее истории человечества. Надеюсь, ты не против».
К Лесли: «Ну, сколько прекрасных старинных зданий вы снесли в этом году?»
Но кульминацией стало ее обращение к леди Анджеле Петтифер: «В вашем „роллсе“ найдется место для меня? Здесь мне все осточертело. Если бы вы довезли меня до Бордо, я смогла бы самолетом вернуться в Лондон и взяться за работу. А Винни пусть занимается машиной и детьми. Им это пойдет на пользу…»
Именно так она и поступила. Сложила вещи в сумку и уехала вместе с Лесли и леди Анджелой, даже не оглянувшись на Винни, застывшего с разинутым ртом. Эта унизительная сцепа потрясла всех пас, не только меня.


Розали зашла в «Аккорд риэлтерс», собираясь на очередное свидание с мистером Кольером. Она купила себе новый плащ. В последнее время она одевалась в дешевое тряпье, но эта вещь выглядела более чем прилично. Мало того, плащ был подозрительно похож на тот, что я недавно видела в витрине одного магазина, на этикетке значилась цена — пятьсот двадцать три фунта. Помню, я еще задумалась, кто в наше время в состоянии позволить себе такую покупку, и заключила, что везде найдутся женщины, готовые потратить на одежду последний пенс. Но мне и в голову не приходило, что такой легкомысленной особой окажется Розали.
— В чем дело? — спросила Розали. — Что ты хмуришься?
Мистер Кольер в своем кабинете отправлял факс.
— Я думала о прошлом, — пояснила я, — и о том, как оно переплетено с настоящим. Аманда, дочь Сьюзен, танцует голышом с моим Колином у нас на кухне.
— Ну и что в этом такого? — удивилась Розали. — Лесли Бек не отец твоему Колину. Конечно, если я не ошибаюсь.
— Ты совершенно права, — подтвердила я.
— Кое-кто, — заявила Розали, — утверждает, что любовник портит женщину раз и навсегда. И что дети наследуют черты всех ее любовников.
— С научной точки зрения это невозможно, — возразила я, с трудом удержавшись, чтобы не добавить: «А кое-кто считает, что ты встречаешься с убийцей». — Помнишь, как Сьюзен уехала с Лесли Беком в Бордо? У них был роман?
— «Роман», — саркастически передразнила меня Розали. Сегодня она держалась бесцеремонно, почти нахально. — Какая ты все-таки сентиментальная! Скорее всего они переспали пару раз, не больше. Если это позволено нам с тобой, почему нельзя Сьюзен?
Я не стала напоминать, что Розали провела с Лесли Беком всего-навсего часа два и забеременела от него совершенно случайно, а мы с ним любили друг друга все лето.
Я лишь произнесла:
— Мне нравится твой плащ.
А Розали откликнулась:
— Я знаю, о чем ты думаешь, Нора, бедняжка Нора! Надеешься возродить свой роман с Лесли Беком? А если ему это ни к чему? Если ты уже слишком стара и он тебя давно забыл?
— Ты говоришь о себе, — парировала я.
— Конечно, — согласилась Розали. — Но я под защитой мистера Кольера, а у тебя есть только Эд. Знаешь, этот плащ сняли с витрины, поэтому его продали мне со скидкой пятьдесят фунтов.
— Тебе повезло, — заметила я.
— Так или иначе, — продолжала Розали, — по-моему, на вдовца Лесли Бека в первую очередь должна претендовать Мэрион. Мы обязаны уступить его ей.
— Почему это?
— Если бы не мы, сейчас она была бы замужем за каким-нибудь управляющим банка и счастливо жила в пригороде с четырьмя детьми и картинами на стенах.
— Ты заговорила совсем как я. Как будто брак — основная цель жизни. Ошибаешься! Всего того, что Мэрион имеет сейчас, она добилась бы и без нашей помощи.
— Вряд ли, — покачала головой Розали.
— Она не из тех, кто стремится замуж.
— Она была такой, — настаивала на своем Розали. — Должна была быть.
Мистер Кольер выглянул из кабинета и попросил:
— Минутку, Роззи!
— Роззи? — повторила я. — Звучит слишком интимно. А если Уоллес вернется?
— Ты просто завидуешь мне и боишься, что мне повезет, — выпалила Розали. — Ведь сама ты никогда не была счастливой.
Я почувствовала, как пол покачнулся у меня под ногами, как в тот раз, когда Сьюзен вдруг встала и уехала с Лесли Беком, а я смотрела им вслед, встревоженная, злая и измученная ревностью.
Мистер Кольер и Розали ушли — она держала его под руку. Я задумалась: почему Розали считает своим долгом противоречить мне? Должно быть, инстинктивно, чтобы изгнать чужака со своей территории, закрепить право первенства. А может, женщины остаются подругами, пока на горизонте не замаячит новый самец? В это мне не верилось, но такое объяснение позволяло не принимать слова Розали близко к сердцу. И все-таки мне хотелось плакать. Я сообщила мистеру Рендеру, что мне нездоровится, ушла из офиса и поездом доехала до станции «Грин-парк».
Я прошлась по Бонд-стрит, мимо дорогих магазинов, в которых никогда не бывала и никогда уже не побываю, вверх по Мэддокс-стрит, мимо неприметных заведений, торгующих тканями и коврами, быстро выходящими из моды, свернула за угол, где улицы становились более широкими и менее оживленными, а владения моды граничили с владениями ценителей искусства. Я миновала «Броуз Д'Арби» с выставленным в витрине подлинником какого-то старого мастера, еще одну витрину с мольбертом и мариной с тонущим в шторм кораблем, несколькими старыми астролябиями, на которых отдыхал глаз после позолоченных рам, и наконец вышла к «Галерее Мэрион Лоуз» и беспокойному мирку современного искусства.
Толкнув вращающуюся дверь, я очутилась прямо перед спальней Аниты и Лесли. Светлые шторы, сероватые обои, желтое кресло, прекрасное белое льняное белье, серебряный гребень на туалетном столике темного дуба, а на кровати — тень сгорбленного Лесли Бека, обезображенная, но воодушевляющая, словно более отчетливое изображение, проступающее на совмещенных пленках. Конечно, это была игра воображения; надеюсь, ничего подобного Анита не видела. Наверное, картина была написана не слишком умело, но в живописи я не разбираюсь.
Оказалось, Мэрион ушла в «Галерею Тейт».
— На переговоры о продаже Макинтайра, — пояснила Барбара. — Слишком поздно: все полотна уже уложены и отправлены в Шотландию.
Этот мир я не понимала и прямо заявила об этом. И добавила, что хочу купить картину Аниты Бек.
Барбара сказала, что она не знает, продается ли это полотно. Афра вмешалась со словами, что картина наверняка не продается. Я возразила: на картине нет пояснительной таблички — с чего же они взяли, что она не продается? И если я решила потратить сбережения всей жизни на произведение искусства, к тому же купить его в разгар экономического спада, почему я не могу это сделать?
Барбара вздохнула: «О Господи!» — и спросила, все ли со мной в порядке. Я осведомилась, в чем дело. Барбара увела меня в тесное служебное помещение, приготовила ромашковый чай и предложила дождаться Мэрион. Я всегда терпеть не могла омерзительный вкус ромашки, но выпила чай, и постепенно мое сердце забилось ровнее. На столе зазвонил телефон.
— Афра! — позвала Барбара. — Наверное, это Бен. Может, ты возьмешь трубку?
— Еще чего! — громко откликнулась Афра из дальнего угла галереи, заставив потенциальную покупательницу, даму в тюрбане, вздрогнуть от неожиданности. В «Аккорд риэлтерс» принято вести себя иначе. — Не хватало мне еще вмешиваться в ваши семейные дела! Кончится тем, что я поссорюсь с вами обоими.
Барбаре пришлось самой взять трубку. Действительно, звонил ее муж, и он был явно раздражен. Барбара морщилась и старалась держать трубку подальше от уха.
— Да, — сказала она, — да, но… но я не могу… мы же договорились… ну рассуди здраво… я всего лишь взглянула на картины… — И потом, осмелев и разозлившись, выпалила. — Если ты уже спал, какая разница, когда я вернулась домой — в час ночи, в два или три? — И она заплакала.
— Может, мне выйти? — спросила я, но Барбара отрицательно покачала головой и тут же швырнула трубку на рычаг.
— Он невыносим, — пробормотала она, — просто невыносим! — И добавила, обращаясь к подошедшей Афре: — Мне придется уйти домой. Бен не желает быть нянькой. Он ничего не хочет понимать. Ведь это и его ребенок! Почему же он ведет себя так, будто ребенок только мой?
— Потому, что ты допоздна пробыла у этого подлеца Лесли Бека, — объяснила Афра, — а ведь тебя отпустили под залог и ненадолго. Вот твой тюремщик и разозлился. Зачем ты вообще это сделала?
— Я перепила, — удивленно отозвалась Барбара. — Выпила слишком много сакэ.
— Я не про это, — уточнила Афра. — Зачем ты вышла замуж и родила ребенка?
Барбара извинилась передо мной и, заранее, перед Мэрион, и умчалась домой.
— Брак — это тюрьма, — рассуждала Афра. — Муж — тюремщик, а дети — ножные кандалы. Я буду такой, как Мэрион, постараюсь держаться подальше от жизненной силы, о которой твердит Лесли Бек.
— И многое потеряете, — предупредила я. Мой приступ ревности уже прошел, Лесли Бек оказался попросту недостоин его, и я уже начинала подумывать, что прекрасно обойдусь без картины Аниты Бек. И вообще зачем мне на этом этапе жизни вдруг понадобилось собирать сувениры и памятные вещицы? Абсурд!
— А вы знакомы с Лесли Беком? — спросила Афра.
— Знакома, — подтвердила я.
— И поэтому хотите купить картину? — Взгляд ее был прямым и ясным.
— Да.
— Что в нем особенного, в этом Лесли Беке? — удивилась Афра.
— Размер пениса, — ответила я, раздосадованная покровительственным отношением ее поколения к моему, и была вознаграждена: мои слова шокировали Афру.
— Об этом Барбара ничего не говорила, — заметила Афра и ушла, оставив меня в одиночестве. Этот разговор напоминал партию в теннис с игроком, мастерство которого заметно превосходило мое. Едва я успевала отразить один мощный удар, как на меня обрушивался следующий.
Мэрион вернулась из «Галереи Тейт».
— А, Нора! — высокомерно процедила она. — Как приятно тебя видеть!
В светло-сером шелковом костюме с крапчатым шарфиком она выглядела элегантно. Ее длинные ногти покрывал алый лак. Всякий, кто посмел бы посоветовать ей не надевать резиновые перчатки во время чистки огурцов, получил бы бесцеремонный отпор. А я сегодня выбрала самые удобные туфли. Я думала: «Если бы я захотела, то могла бы опубликовать твою биографию». Но даже ощущение власти не утешало меня.
— Афра говорит, ты хочешь купить картину Аниты Бек, — начала Мэрион отчужденным и официальным топом. С Розали она всегда откровеннее, чем со мной. Мэрион что-то имела против меня. В чем же дело? Что такого есть у меня, чего нет у нее? Муж, дом, дети, домашние хлопоты? Или все дело в том, что я относилась к Мэрион так же снисходительно, как Афра — ко мне? Я пожалела, что явилась в галерею. Лучше бы я бросилась искать утешения у Эда.
— Насчет покупки я пока не уверена, — ответила я. — Розали сказала мне, что картина здесь.
— Я не хочу, чтобы она досталась тебе, — заявила Мэрион Лоуз. — Когда я вспоминаю, сколько выстрадала Анита по твоей вине, убеждаюсь, что ты не имеешь на эту картину никакого права.
Это был один из самых неудачных дней в моей жизни. Напрасно я не осталась на работе. Напрасно солгала мистеру Рендеру. За это я была сурово наказана. Я встала, чтобы уйти. Мэрион вскинула руку, останавливая меня.
— Ну и куда бы ты ее повесила? На стену вашего общего с Эдом дома? Подумай об этом, Нора. У всех вас нет ни стыда, ни совести. Ни сдержанности, ни самодисциплины. Вы только и делаете, что прыгаете в чужие постели!
Я открыла рот, чтобы возразить, но промолчала.
— Мало того, — продолжала Мэрион, — вы все донельзя самодовольны. Вы думали, что оказываете мне услугу, кичились своим великодушием, считали своим долгом просвещать меня.
Чего же боле?
— Мало того, — не унималась Мэрион, — вы считали сырой подвал подходящим жильем для меня, а теперь я страдаю от астмы. Сегодня в «Галерее Тейт» мне пришлось достать ингалятор. Я чуть не сгорела со стыда. Наверное, там что-то распыляют. Тебе известно, в чем ваша вина. Вы пользовались мной, как прислугой, я подмывала ваших младенцев, собирала ваше грязное белье. Вы считали, что это в порядке вещей. А я годами терпела это унижение, — заявила Мэрион Лоуз, — и чувствовала себя отвратительно. Но что я тогда знала? Вы воспользовались своим преимуществом.
— Пожалуй, я лучше пойду, — наконец сказала я. Холод пробирал меня до костей. Ненавижу скандалы, крики, разоблачения. Наверное, Мэрион родилась скандалисткой. Мы не сумели переделать ее. Натуру базарной торговки прикрывал тончайший налет благопристойности и сдержанности. Я не испытывала к пей ничего, кроме неприязни. Я вспоминала, как Эд привез ее к нам домой. Интересно, посочувствовал бы он Мэрион, не будь она миловидной? Разумеется, нет! Дурнушку, заговорившую о поддельном Ван Гоге, можно бросить на произвол судьбы, симпатичную девушку — нет.
— Не думала, что ты разозлишься, — пожала плечами Мэрион.
— Ничего, — отозвалась я. — Благодаря тебе я передумала выбрасывать на ветер тысячи фунтов. Барбара просила передать тебе извинения и объяснить, что ей пришлось уехать домой: ее муж сердится, поскольку она провела ночь с Лесли Беком.
Услышав эти слова, Мэрион Лоуз побледнела и рухнула на стул. Она не удосужилась ни оправить юбку, ни скромно сдвинуть колени. Сейчас она казалась нескладной девчонкой.
— О Господи… — прошептала Мэрион Лоуз.
— Все мы разволновались, — продолжала я. — Он взбудоражил нас. Но Барбара не стала рассказывать Афре про размеры его жезла, видимо, с возрастом он усох. Кажется, такое случается.
Мэрион начала смеяться. Она протянула руки ко мне.
— Мне жаль, — выпалила она, — очень жаль! Конечно, ты вправе купить картину. Все равно она никому не нужна. Я не могу позволить себе рисковать бизнесом ради принципов. Я не такая, как Винни и все вы. Мне приходится существовать в реальном мире. А что касается Аниты, то я просто лицемерка.
Я опасливо позволила ей обнять меня и почувствовала, как мое недовольство исчезает. Я не терплю новомодной привычки касаться друг друга и обниматься по любому поводу — мне привили другие правила. Любые прикосновения ассоциируются у меня с сексом. Маленькая мисс Дева, сказал бы Винни. Мисс Недотрога.
Мэрион во многих отношениях превзошла нас, своих наставников; я гордилась ею. Но промолчала, опасаясь получить пощечину.


Я пресытилась чистосердечными признаниями и исповедями и потому передумала. Я не стану вдаваться в подробности моего романа с Винни, который не имел никакого отношения к жизненной силе Лесли Бека. Винни свойственна мягкая притягательность, на которую порой откликаются женщины. Лесли Бек потрясает своим гигантским фаллосом и шагает по трупам жертв. И потом, с тех пор как Розали высмеяла меня за слово «роман», мне стало неловко употреблять его. Наверное, оно и вправду звучит старомодно. Но чем его заменить? Как назвать тайные интимные отношения, в которые я ненадолго вступила с Винни? Видимо, Розали хотела услышать, что мы трахались с ним, но не дождалась. Пусть как угодно называет свои встречи с мистером Кольером и его пекинесом, но лично я не трахаюсь — у меня бывают романы. У меня есть муж, дом, дети, уйма обязанностей, и, чтобы успешнее справляться с ними, я завожу романы на стороне. Мужья изменяют по множеству причин — откуда мне знать каких? Благодаря им чужие жены не только утоляют жажду плоти, но и усмиряют бунтующий дух.
Однако после того, как Мэрион обвинила меня в супружеской неверности — если так можно это назвать, — я утратила прежнюю уверенность в себе. Поэтому расскажу о романе с Винни кратко.
Все началось, когда Сьюзен уехала в Бордо вместе с Лесли и леди Анджелой. Едва ли она отправилась прямиком домой, но ее маршрут мы не обсуждали. Прежде они с Винни почти не ссорились. Он бросил свою частную медицинскую практику; его книгу «Как укрепить сердце» быстро раскупали; другая, более толстая и интересная работа, «Природа сновидений», удостоилась одобрения видных критиков. Винни и Сьюзен наконец-то рассчитались с долгами.
— Не знаю, что раздражает ее сильнее, — грустно говорил Винни, пока мы выбирали баклажаны и желтый перец у прилавка на рынке Периге, — то, что я бросил врачебную практику, изменил нашим принципам, или то, что меня воспринимают всерьез люди, которыми она восхищается. Лучше бы я остался приверженцем диет.
«Сьюзен несправедлива к мужу», — думала я.
Винни был одет в бело-голубую полосатую тенниску. Он носил усы и был загорелым, плотным и по-мужски красивым, как Жерар Депардье. Мы уехали вдвоем. Тем утром мы с Эдом повздорили. Он сожалел об отъезде Сьюзен. Я поинтересовалась почему. Он объяснил, что теперь ему не с кем поговорить. Что это значит, возмутилась я, разве со мной не о чем говорить? Он ответил, что я же понимаю смысл его слов, но я заявила, будто ничего не понимаю. Я обиделась и разволновалась. Другими словами, я была готова обидеться и под этим предлогом уехать с Винни на рынок в Периге. Я давным-давно утратила веру в искренность моего праведного негодования. Обычно такое негодование — паше собственное, мужа, босса, политика, генерала — предвещает злой умысел.
Мои глаза все еще были красными от слез. В баре Винни угостил меня бокалом перно. Потом еще одним. На нас смотрели. День выдался на редкость жарким. Мы спустились к реке, надеясь, что там прохладнее, но ошиблись. Я никак не могла успокоиться. Винни — добрая душа. Он не мог видеть, как я страдаю. Он обнял меня. Внешне он ничем не походил на Эда. Живот Эда был плоским, даже впалым, как раз на уровне моей груди, поэтому наша плоть никогда не соприкасалась. А внушительный живот Винни, плотный, обтянутый полосатой тканью, вжался в мое тело, принося облегчение. Вокруг не было ни души. Сильные пальцы, пропахшие чесноком и оливковым маслом, приподняли подол моего платья: помню, оно было из топкого индийского хлопка, коричневато-розовое, с крупными оранжевыми цветами, чудовищное, но создающее иллюзию хрупкости и доступности, — наверное, поэтому я и выбрала его. Пояс от этого платья я храню в ящике с бельем, а само платье, вместе с другой одеждой, которую я некогда любила и носила, давным-давно затянуло в воронку времени, там оно и пропало.
— Здесь слишком жарко, — сказал Винни и увлек меня в кусты.
Как правило, романтики (а Эд утверждает, что я в душе романтик) лучше запоминают обстановку, атмосферу, слияние тела и души, а не сексуальные подробности. При отсутствии какой-либо неприятной или примечательной детали (такой, как размеры жезла Лесли Бека) происходящее помнится туманно, остается в памяти, как оранжевые цветы на коричневато-розовом платье — часть целого, но отнюдь не все целое. Я никак не могу вспомнить, был Винни плох или хорош в постели или на каменистых берегах Дордони. Думаю, лучше быть таким, как Винни (о нем я вспоминаю с признательностью и удовольствием), чем таким, как Лесли Бек, с его сексуальной мощью, которая с возрастом угасает, как и он сам. Но я не мужчина, мне не дано знать, как это бывает у мужчин. Можно лишь строить догадки, поскольку мужчины настолько озабочены своими сексуальными возможностями, что редко упоминают о них вслух, а тем более в письменном виде.
Отчетливее всего я помню бело-голубую полосатую тенниску, растянувшуюся на тугом животе, из-за которого Сьюзен постоянно пилила мужа, ящерицу, сидящую на камне и устремившую на меня взгляд немигающих глазок, — казалось, и ее захватила безмятежность, вязкость времени, оберегающего любовников. А может, это была не самка, а самец. Кто их разберет, этих ящериц?
Я заявила, что больше такого не повторится. Напрасно мы вообще поддались искушению. Соглашаться или спорить было ниже достоинства Винни. Я утверждала, что мы, в сущности, никому не изменили. Он попросил меня не лицемерить. Я умолкла.
Я не любила Винни так, как Лесли Бека, но уверена: если любовь бывает заслуженной, то Винни заслуживал ее больше, чем Лесли. Думаю, произошло вот что: наши интимные познания друг о друге, неизбежная составляющая дружбы супружеских пар, переполнили чашу, пролились, разбавленные возбуждением, скрытностью, желанием реализовать представившуюся возможность. Но тогда по какой-то прихоти судьбы я расценила это как удачу, и благодаря взаимному смущению дурманящий аромат таинственности выветрился.
Сьюзен вернулась неожиданно. Она заявила, что Анита — зануда, что леди Анджела домогается ее, что в Лондоне наверняка душно и пусто. Она передумала. Нас, своих друзей, она сочла меньшим из зол. Оставаться с Винни наедине стало труднее. Мы использовали любой шанс, и это продолжалось несколько лет. Но когда я поссорилась со Сьюзен, убедила себя, что она затащила Эда в постель во время вечеринки, я договорилась с Винни встречаться только в случае крайней необходимости. Когда увлеклась Лесли, я сознавала, что изменяю Эду, и это мне не нравилось. Но если бы во время романа с Винни вы упрекнули меня в неверности, я заявила бы, что ни в чем не виновата, и была бы совершенно искренна. Мы с Эдом стали единым существом с двумя самостоятельными телами, Эд дружил с Винни; все, что происходило между мной и Винни, затрагивало и Эда, просто я не считала нужным вдаваться в обсуждения. Серьезной потребности в таких откровениях я не видела.
Отношения Винни и Сьюзен были гораздо сложнее и запутаннее и оставались для пего источником постоянной печали и беспокойства. Думаю, если бы я настояла, он расстался бы со Сьюзен и женился на мне, но этого я не хотела. Мне нужны были оба, и Винни, и Эд, я хотела получить не только кусок пирога, но и глазурь, и, поскольку я никому не причиняла вреда, что могло меня остановить?
Я услышала шум и подняла голову. Передо мной — в приемной «Аккорд риэлтерс» — стояла Сьюзен. На минуту я растерялась. Это была Сьюзен восемнадцатилетней давности, вернувшаяся из Бордо, чтобы стать дуэньей собственного мужа, Сьюзен, расставшаяся с Лесли Беком и леди Анджелой, и она явилась сюда, чтобы убить меня. Должно быть, меня все-таки мучили угрызения совести, только я в этом не признавалась. Но нет — я не перенеслась в прошлое, на дворе стояли девяностые, а не семидесятые годы, а Сьюзен по-прежнему осталась свежей, красивой и высокомерной. Она не располнела, а, наоборот, похудела, ее глаза стали еще больше и ярче. Она производила впечатление интеллигентной, компетентной, деловитой женщины, какой и была. Я отметила ее сходство с актрисой Гленн Клоуз.
Я поспешно сунула рукопись в ящик стола.
— Сьюзен? — нерешительно произнесла я.
— Все ссоры давно в прошлом, — сказала она. — Кто-то из нас должен был сделать первый шаг.
— Это не обязательно, — возразила я, но невольно заулыбалась. Я была рада видеть ее.
— Прости, — прошептала она, и я вдруг поняла, что обнимаю ее. Как моей матери, ей удалось заставить меня вновь стать ребенком, получившим прощение: доверчивым, заслуживающим доверия и защищенным.
— За что ты извиняешься?
— Честно говоря, не помню, — призналась она, — но кто-то должен был извиниться, и я поняла, что больше не могу ждать, когда это сделаешь ты. Мне звонила Розали. Лесли Бек снова среди нас, это гораздо интереснее, чем обиды и молчание.
Она объяснила, что хочет купить картину бедной Аниты Бек вместе со мной, вложив половину суммы. Картина не должна достаться чужому человеку, но выложить сумму, которую запросила Мэрион, Сьюзен была не в состоянии. После всего, что она сделала для Мэрион, она вправе рассчитывать на уступку. В прошлом Мэрион многое себе позволяла, о чем Сьюзен не замедлила сообщить мне.
В офисе не было ни мистера Рендера, ни мистера Кольера. Я давно привыкла писать свой роман (или мемуары) в конторе «Аккорд риэлтерс» и здесь же принимать подруг в рабочее время. С тех пор как мистер Кольер начал встречаться с моей лучшей подругой Розали, я стала относиться к нему как к коллеге, а не как к боссу. Порой я размышляла, не корыстные ли интересы мешают мне предупредить Розали, посоветовать ей не принимать ванну вместе с мистером Кольером, но приходила к выводу, что так можно сделаться параноиком и перестать доверять даже себе.
— Все это мне известно, — сказала я, когда Сьюзен умолкла.
— И было известно с самого начала. Но ведь это возмутительно! — воскликнула она, и я вспомнила, что ее работа заключается в сборе средств для агентства по усыновлению детей.
Подобно многим из нас, она открыла в себе стремление наряжаться в лучшие платья, бывать на официальных обедах, ждать, когда перед ней поставят очередное блюдо, и беседовать с интересными и влиятельными людьми. Она бросила свою первую работу с обделенными и несчастными, отказалась от второй, а также от попыток уравнять возможности людей и убедить преуспевающих опекать обделенных и несчастных, и теперь жаждала только покоя и вкусной еды, а картину Аниты Бек решила купить за полцены как напоминание о бурной молодости. Она опять стала моей подругой — на крайней мере так она сказала. От меня требовалось позитивное, а не негативное отношение к ее поступкам и взглядам. Послушайте, я действительно была рада повидаться со Сьюзен, положить конец вражде, избавиться от необходимости поворачивать в другую сторону, лишь бы не столкнуться с ней в супермаркете. Тем не менее она сделала Винни несчастным, взлелея свою вспыльчивость, и дала ей волю: «Я не в настроении. И тебе придется с этим смириться». Ничто не портит семейную жизнь так, как раздражительность.
И потом, почему она решила купить картину Аниты в складчину со мной? Чтобы сэкономить? Вряд ли. Денег у нее предостаточно. В прошлом году я видела во всех книжных магазинах книгу Винни «Диета для мужской талии». Скорее всего Сьюзен пыталась воскресить прошлое и уравнять свою мимолетную интимную связь с Лесли Беком, обладателем самого огромного жезла в мире, с моим летом любви. Хотя Сьюзен, как и Розали, забеременела от Лесли, а я — нет, их романы не имели последствий. В отличие от моего.
Полагаю, Мэрион заявила бы, что это обстоятельство усугубляет мою вину перед Анитой Бек, но кто такая Мэрион, чтобы судить меня? Наверное, она до сих пор не понимает или не считает нужным рассказывать Сьюзен, как у нее появилась пресловутая «Галерея Мэрион Лоуз», а я давно знаю это и продолжаю хранить тайну. Попробую избавиться от мук совести, написав о ней, как поступила с недавней сенсацией — возвращением Лесли Бека в жизнь Мэрион, но буду писать не от первого лица. Попробую увидеть это событие огромными глазами, несправедливо доставшимися Мэрион. При этом я наверняка испытаю облегчение. Приятно чувствовать себя так, как чувствует Мэрион, ставить себя выше окружающих, считать приличное поведение и адекватные эмоции своей прерогативой, обладать развитой, но осторожной восприимчивостью. О да, быть Мэрион очень приятно. Сознавая, что у тебя нет ни детей, ни близких, неизменно ощущаешь облегчение. Я наслаждаюсь им, вселившись в разум Мэрион.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Жизненная сила - Уэлдон Фэй

Разделы:
МэрионНораМэрионНораМэрионНораМэрионНораМэрионНора

Ваши комментарии
к роману Жизненная сила - Уэлдон Фэй


Комментарии к роману "Жизненная сила - Уэлдон Фэй" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100