Читать онлайн Тайна “Силверхилла”, автора - Уитни Филлис, Раздел - Глава III в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Тайна “Силверхилла” - Уитни Филлис бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 6.5 (Голосов: 14)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Тайна “Силверхилла” - Уитни Филлис - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Тайна “Силверхилла” - Уитни Филлис - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Уитни Филлис

Тайна “Силверхилла”

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава III

Всегда существовала опасность с излишней готовностью откликнуться на доброту, опасность слишком довериться. В школе были мальчики, которым я нравилась и которые иногда назначали мне свидания, но часто это были такие мальчики, которыми не слишком интересовались другие девочки моего возраста. Желая почувствовать свое превосходство, я говорила себе, что эти мальчики были более тонкими и более интересными, нежели те красивые подростки, что пользовались широкой популярностью. Вполне возможно, так оно и было, но так же как мальчики, с которыми мне хотелось встречаться, интересовались, пусть поверхностными, но хорошенькими девицами, что-то во мне противилось свиданиям с мечтательными, утонченными юнцами, которые готовы были принять меня такой, какой я была.
Конечно, столь подозрительная и противоречивая позиция неизбежно порождала унижение, но я была еще слишком молода, чтобы понимать, как глупо я себя веду. Когда я встретила Грега, все переменилось. Я перестала быть вечно настороже, отбросила прочь привычную подозрительность. Грег любил все красивое. Если он был способен любить меня, значит, со мной все было в порядке.
В студии он получал какое-то чувственное удовольствие, оперируя контрастными сочетаниями света и тени, используя цвет, организуя пространство. До появления Грега я зарабатывала на жизнь себе и маме, работая фотомоделью, рекламирующей ювелирные изделия мистера Донати, а также обслуживала еще несколько фирм, заинтересованных в рекламе лака для ногтей, кремов для рук и прочих вещах того же рода. При этом всегда фотографировали мои руки. Но у Грега бывали бурные вспышки собственного вдохновения, и он сказал мистеру Донати, что надо быть слепым, чтобы не использовать меня с куда большим эффектом. Он потребовал, чтобы ему разрешили попробовать изготовить фоторекламу нового ожерелья из поддельных изумрудов, выпускавшегося фирмой Донати, и использовать для этой рекламы меня!
В ответ он услышал крики ужаса, но Грег прибег к своей магии, выделив освещением лишь половину моего лица, сняв ее так отчетливо, что, казалось, видны были все поры, а другую сторону затемнил так искусно, что зрителю и в голову не могло прийти, что его дурачат. Он добился столь успешного результата и впоследствии столь часто его повторял, что я стала зарабатывать больше, чем раньше, а его собственная репутация при этом укрепилась. Мы помогали друг другу, и из этого делового сотрудничества выросли отношения более близкие, чем обычная приязнь. Вполне естественно, мы стали встречаться по вечерам, и мой Пигмалион начал верить в свое собственное творение. Моя обычная настороженность ослабла. Я ему верила и начала, как бы осторожно нащупывая почву под ногами, влюбляться в него.
Возможно, я любила самое любовь как таковую и не могла не отозваться на чувство тонкого человека, который не замечал уродливой отметины на моем лице. Откуда мне было знать? Как могла я почувствовать разницу, когда боль, оставленная прежними обидами, укоренилась так глубоко и мне не с чем было сравнивать мое новое чувство – готовность откликнуться на проявляемые по отношению ко мне восхищение и одобрение.
Прошло несколько месяцев, прежде чем я заметила, что Грег всегда ухитряется сесть слева от меня – было ли то в театре, ресторане или во время прогулки по улице. Наверное, он делал это инстинктивно, сам не отдавая себе в этом отчета. В других случаях, когда мое лицо целиком оказывалось в поле его зрения, он попросту не смотрел, ибо не в силах был смириться с уродством, искажавшим мою щеку. Как далеко мы оба зашли в своих мечтах о нереальном!
Теперь я уже не могу припомнить, что заставило меня пробудиться от этих мечтаний – может, я всего лишь постепенно копила приметы. Но пробудиться мне действительно удалось. С внезапной болью я осознала, что он делает. Вначале мне не хотелось верить, и я давала ему множество возможностей доказать, что ошибаюсь. Но в ту последнюю нашу встречу я заставила себя вновь подвергнуть его испытанию. В ресторане, куда он меня привел, я отказалась занять обычное место слева от него и села напротив, так что все лицо мое было ярко освещено. Как бы это ни было больно нам обоим, я должна была знать правду. Я даже заговорила с ним о моем шраме и рассказала о нескольких случаях, когда испытала из-за него унижение. Так, я рассказала ему об одной женщине, которая приехала из Шелби повидаться с моей матерью, когда мне было одиннадцать лет. Не зная, что я слушаю их разговор, она сказала:
– Какая трагедия – этот шрам на лице вашей дочери, ведь все женщины в семье Горэмов всегда были такими красавицами!
После этого я возненавидела свое лицо сильнее, чем когда-либо, хотя мама была страшно возмущена подругой и ее пошлым замечанием. Грег слушал, и я заметила, как неприятно ему было. Мне и самой было немного не по себе. После обеда я попросила его проводить меня домой. Там я нашла маму в постели; она чувствовала себя настолько скверно, что не в силах была снова начать меня утешать. От меня она хотела теперь только одного – помочь ее сестре Арвилле. В то время я еще не знала об этом, но ее письмо к моей бабушке наверняка было уже в пути.
Теперь, лежа в своей комнате в Силверхилле, я могла себе позволить вновь пережить то, что произошло за последние десять дней, со всей болью и тяжестью утраты, и в результате прийти к осознанию и принятию суровой реальности. Теперь я уже никогда больше не буду такой ранимой. Я прекрасно знала за собой одну особенность – готовность стремительно кидаться в гущу любых событий, что весьма часто причиняло боль мне самой и окружающим. Пора было стать более осмотрительной, действовать более обдуманно. Как всегда легко принимать благие решения!
На следующее утро, когда мы встретились в студии, Грег обнаружил, что не может как следует фотографировать меня. За дело взялся кто-то другой, менее искусный, но мое изображение в профиль уже не походило на те, что были раньше, и через день-другой я вернулась к прежней профессии – предоставляя фотографировать свои руки. Тогда-то я и ушла с работы, оставшись сидеть дома. Я говорила всем, что у меня больна мать и что она во мне нуждается, но в глубине души я знала: больше я туда никогда не вернусь.
Конечно, я помнила тот добрый совет, который мне могли дать люди. Я прочла достаточное количество книг по психологии, чтобы знать, что источник моих бед заключен во мне самой. Только я не очень-то в это верила. Я предполагала, что в мире есть мужчины, которые не станут судить обо мне по таким меркам и считать, что изувеченная щека делает из меня парию. Но я не знала, как отыскать такого человека и как почувствовать себя свободной от себя самой. Поняла, что на моей жизни лежала тень посерьезнее той, что создавалась с помощью юпитеров и фотокамеры. Тень эта родилась под мансардными кровлями Силверхилла. Приехав сюда, я получила возможность пролить на нее яркий, трезвый свет дня и тем самым излечить себя от извечного внутреннего смятения. Я должна попытаться помочь не только бедной Арвилле, но и себе самой. Возможно, я не сумею помочь ни себе, ни ей, но попытаться необходимо. Я не позволю им прогнать меня прежде, чем совершу то, ради чего приехала.
Приняв решение, я успокоилась и уснула. Тени на лужайках под моими окнами удлинились, и когда, проснувшись, я решила выглянуть наружу, мне показалось, что белые березы кольцом окружили дом. Когда я смотрела на них раньше, они определенно не сбивались в такую тесную толпу, как сейчас. Какая странная иллюзия!
Было уже почти семь, когда я отдала себе отчет в том, который час. Я зажгла свет и торопливо накинула на себя розовато-лиловое гладкое платье, оставлявшее мои руки нагими. Уложив более аккуратно узел волос на затылке, я вдруг подумала, что моя прическа по стилю мало отличается от той, которую носила молодая Джулия Горэм в ту пору, когда создавался ее портрет, висящий внизу. Разница была лишь в том, что ее волосы были почти черные, а мои – золотисто-белокурые. Моя мама всегда называла их «горэмскими» волосами. У нее самой волосы были точно такие же мягкие, тонкие, и ей больше всего шло, когда она носила их длинными, если, конечно, удавалось с ними справиться. Только глаза у меня были не «горэмские» – ярко-голубые и чистые, в них было больше фиолетового оттенка, напоминающего аметист, а зрачок был очень темный. Это были глаза моей бабушки.
Я резко отвернулась от зеркала и направилась к двери. "Свет в комнате оставлю, – подумала я, – ведь когда буду возвращаться, настанет ночь и мне неприятно будет войти в незнакомую темную комнату".
Спускаясь по лестнице мимо стены, я никого не встретила. Пройдя половину последнего лестничного пролета, я остановилась и, повинуясь какому-то непонятному внутреннему капризу, приложила ухо к красным обоям, мысленно спрашивая себя: что же происходит по ту сторону стены в этом странном доме? То, что я услышала, поразило меня и заставило содрогнуться. В одной из комнат слышался женский смех. В нем не было и намека на веселье – высокий голос бессмысленно хихикал, и я почувствовала, как при этом звуке волосы у меня на голове зашевелились.
Я поспешно отпрянула от стены и была уже готова броситься обратно вверх по лестнице, не предпринимая больше никаких попыток увидеться с Арвиллой Горэм, но не сделала этого – не пожелала сделать. Перед тем как заснуть, я приняла решение исполнить то, ради чего приехала сюда, прежде чем позволю изгнать меня из Силверхилла. Достигнуть промежуточной цели мне помог Уэйн Мартин, сколько бы он ни сомневался в правомерности моих намерений. Остальную часть пути я должна проделать самостоятельно. Мне будут противодействовать все живущие под крышей этого дома, кроме Криса Мартина и, быть может, самой тети Арвиллы. Но я обязана была выполнить обещание, данное мною матери, а позднее и обещание, которое дала себе самой. Мне хотелось по возможности выполнить оба.
Не мешкая более, я сошла по лестнице вниз, на первый этаж. Длинная комната для приема гостей была пуста. Ее светло-голубые и золотистые тона, выцветший розовый ковер – все это было мягким, приятным, зовущим. Сквозь двустворчатую дверь в конце холла краем глаза я увидела столовую, где горничная расставляла на камчатной скатерти столовое серебро. Девушка с любопытством искоса поглядела на меня. "Сегодня вечером, – подумала я, – в городе будет о чем посудачить".
Однако, продвигаясь по комнате, я сосредоточила все свое внимание на одном-единственном предмете. Портрет дедушки Диа был возвращен на свое место на стене рядом с портретом Джулии, и я сразу же прониклась к этому портрету теплым чувством, какого у меня не вызывал портрет бабушки. Если бы он был сейчас жив, сомневаюсь, чтобы мне передали то письмо Джулии.
Мама говорила мне, что в ту пору, когда эти портреты создавались в Англии, ему было двадцать восемь лет. Художник сумел схватить его удаль и красоту и свойственную ему могучую жизненную силу. Они ощущались в его белокурых волосах, копной возвышавшихся надо лбом, во внимательном взгляде голубых глаз, в капризном рисунке рта. Но это было не все. Я почувствовала в лице дедушки Диа не только напор могучей энергии – он был характерен и для Джулии, – но и великодушие, доброту, казалось отсутствовавшие в ее лице. Мужчина и женщина, бывшие мужем и женой, оба были полны жизненной энергии, оба импульсивны, но в Диа, при всей авантюрности его натуры, ощущалась большая ясность духа.
На портрете он был изображен в костюме того времени – сером сюртуке, манишке со стоячим воротничком и жилете с цепочкой карманных часов, но его легко можно было представить в более романтичном одеянии, с рукой, покоящейся на эфесе шпаги, в накинутом на плечи плаще и щегольских сапогах.
Я услышала позади себя тихий голос, но слова звучали отчетливо.
– Какого вы мнения о нашем деде и бабке, Малинда?
Повернувшись, я увидела перед собой такую точную копию портрета, что мне захотелось протереть глаза. Но с первых же минут моей неожиданной встречи с кузеном Джеральдом я поняла, что сходство заключалось лишь во внешней привлекательности, густых белокурых волосах, синих «горэмских» глазах, форме носа и рта, напоминавших нос и рот дедушки Диа. Никакого иного сходства между ними не было.
При взгляде на портрет сразу было ясно, что Диа был мускулистым, здоровым и бодрым мужчиной, тогда как Джеральд, которому исполнился 41 год, позволил своему телу стать дряблым. Было между ними и другое различие.
На моем кузене были хорошо скроенные брюки и легкий рыжевато-коричневый пиджак, правый рукав которого у локтя был аккуратно подколот. Свободно спадая с плеча, он скрывал какое-то увечье. Я проделала точнехонько то же самое, что всякий незнакомец проделывал со мной, и тут же устыдилась. Джеральд по крайней мере держался гораздо свободнее, чем я. Он посмотрел прямо на мою щеку и сокрушенно покачал головой.
– Мама все преувеличила, – сказал он. – Право же, ничего особенного, если знать, что шрам существует. Не очень-то нам с вами повезло, а, кузина Малинда?
У меня было искушение рассказать ему о маленькой драматической сценке, которую я, бывало, разыгрывала перед зеркалом, но я не решилась. Надо быть поосторожнее, ведь я еще не знала, настроен ли мой кузен в отношении меня столь же враждебно, как его мать и бабушка, или же – чем черт не шутит! – быть может, он окажется моим другом.
– Да, так что же вы думаете о них? – повторил он свой вопрос, указывая левой рукой на портреты.
– Они, должно быть, были очень похожи друг на друга и в то же время совсем разные, – осторожно сказала я. – Интересно, как они ладили друг с другом?
– Вы очень проницательны, кузина. Разница между ними, разумеется, в том, что они были, так сказать, сделаны из разного материала. Оба были в те дни отчаянно смелы и элегантны, но у бабушки, если можно так выразиться, это была элегантность тончайшей стали, а у дедушки Диа – элегантность бархата.
Я думаю, что, пока сталь одерживала верх, они ладили прекрасно.
– А теперь, когда бархата больше нет, что сталось со сталью?
– Она превратилась в острую рапиру, – сказал он и добавил: – К тому же иногда и опасную.
Я подумала: уж не предостережение ли это мне? Внутренне подобравшись, я перешла в наступление.
– Я хочу увидеться с бабушкой, – сообщила я ему. – Ведь я здесь благодаря ей, и у меня есть право по меньшей мере увидеть ее.
– Вы здесь благодаря ей?
– В буквальном смысле слова. Так же, впрочем, как и вы. Ведь мы живем на этом свете благодаря тому, что до нас жили эти двое, – те, что на портретах. Нравится ли ей это или нет, между нами есть связь, и порвать ее я не могу, пока не увижу ее и не поговорю с ней.
Он покачал головой.
– Вы бросаетесь прямо на острие рапиры, – сказал он. – Если станете упорствовать, то пострадаете от этого вы.
– От меня не так-то легко отделаться, – заметила я.
– Это я вижу.
Прежде чем продолжать говорить, он присмотрелся ко мне более внимательно и осторожно.
– Вы знаете, мы тут много о вас говорили. Ваша мама, насколько я знаю, написала бабушке письмо, которое ее страшно расстроило, хотя она держит в секрете его содержание.
– Я слышала об этом письме, но мама его мне не показывала.
Хотя тело Джеральда стало совсем пассивным, глаза у него были блестящие и очень живые – видно было, что за ними скрывается острый интеллект. Но при всем том было в этом человеке что-то выводящее из душевного равновесия, что-то, видимо, порожденное скрытым внутренним брожением, происходящим в нем. Было ли это брожение того же сорта, что направляло действия и поступки его бабушки? Но я прекрасно понимала, что тут непременно существовало какое-то различие. Джулия была в свое время красавицей, которой люди восхищались. Увечье могло придать самое неожиданное направление накопленной внутренней энергии. Для меня все еще оставалось неясным, окажется ли Джеральд моим союзником или станет мне активно противодействовать. Пока что он, казалось, был нейтрален. Так сказать, «репортер», наблюдатель конфликтов, разворачивающихся вне его.
– Не понимаю, почему мой приезд сюда мог так огорчить бабушку, – сказала я.
Он ответил не задумываясь.
– Я тоже не понимаю. Тем не менее наша ближайшая задача – как можно скорее от вас отделаться. Бабушка вообще не намерена с вами встречаться. Тем не менее, кузина, никто не выставит вас сегодня на ночь глядя из дома бродить в темноте среди осаждаемых призраками берез Силверхилла. Так что вам представляется случай насладиться нашим сомнительным обществом. Почему вы не садитесь? У меня такое впечатление, что вы вся на каких-то туго скрученных пружинах.
Я выбрала Чиппендейл и уселась на золотистой подушке сиденья, но внутреннее напряжение не спало. Как тихо он говорит! Мне приходилось напрягать слух, чтобы разобрать его суховатые фразы. Казалось, что, говоря так тихо, он стремится привлечь как можно меньше внимания к своему физическому «я». Однако огорчило меня не столько это, сколько смысл его слов. С каждым новым сообщением насчет того, что бабушка Джулия со мной не увидится, мое решение повидаться с ней только крепло. Может, и во мне тоже было что-то стальное? Как найти способ осуществить мое намерение – вот в чем была трудность. Не могла же я подойти к ее двери и начать барабанить по ней кулаком.
Джеральд уселся не сразу, он еще немного побродил по комнате – то притронется к венецианскому стеклянному кубку на угловой полке, то переставит фарфоровую фигурку немецкой пастушки в горке, то остановится перед жирандолью и поправит один из подсвечников – и все это делал с любовной сосредоточенностью, так что я сразу почувствовала, как он любит эти вещи и как гордится ими. На лице его появилось выражение неудовольствия только тогда, когда, положив руку на спинку маленького хепплуайтского стула, стоявшего возле камина, он наклонился, чтобы внимательно осмотреть атласное, голубое в полоску, сиденье. Он пристально вгляделся в ткань, потом провел по ней пальцем с таким выражением, как будто обнаружил какой-то глубоко его огорчивший изъян.
Позади нас кто-то вошел в столовую и начал что-то быстро говорить служанке. Это была Кейт Салуэй. Сняв форменную одежду и фартук, она надела темно-зеленое облегающее платье с пышной юбкой, которое гармонировало с ее каштановыми волосами и шло к ее округлым формам. Джеральд тут же поднял глаза и вопросительно посмотрел на нее.
– Сегодня нам не понадобится за столом место для миссис Джулии, – сказала она, отвечая на его взгляд. – Будете только вы, ваша мама и мисс Райс.
– Вот видите?! – сказал, обращаясь ко мне Джеральд. – Я не думал, что она появится, раз за столом будете вы. Кейт, ну что, нашли ожерелье?
Она вошла в комнату для приема гостей. Ее доброе лицо было удручено.
– Крис обыскал все, но пока что ничего не нашли. Конечно, будем продолжать поиски. Ваша тетя Фрици говорит, что понятия не имеет, где оно может быть после того, как отдала его той самой птице.
– Но вы по крайней мере вернули картину, – сказал Джеральд. – Куда она на этот раз ее затащила?
– Картина была в ее комнате. Она не настолько мала, чтобы можно было ее спрятать.
Джеральд раздраженно махнул рукой в сторону хепплуайтского стула.
– Посмотрите-ка на это, Кейт! Чтобы снять портрет, она наверняка взобралась на стул прямо в туфлях. А не далее как вчера я застал ее за тем, что она использовала японскую фарфоровую чашу имари, чтобы купать в ней своих птичек. Она ведет себя как легкомысленное дитя, и я просто не понимаю, почему мы должны без конца с этим мириться на том только основании, что когда-то она была дедушкиной любимицей, а бабушку мучает совесть.
Мучает совесть? Это меня заинтересовало. Но Джеральд сам говорил тоном обиженного ребенка, хотя теперь, когда он наклонил голову над стулом, было видно, что скоро у него появится двойной подбородок. Может, в том и состояла разгадка моего кузена: он был зрелым мужчиной, который все еще оставался ребенком, и его интересовала не столько жизнь как таковая, сколько драгоценные игрушки.
Кейт озабоченно подошла, чтобы взглянуть на стул.
– Мне очень жаль, Джеральд. Арвиллу невозможно полностью лишить доступа в эту часть дома, если не изолировать ее окончательно, но я постараюсь построже за ней присматривать.
Она просто и очень естественно назвала его Джеральдом, а не мистером Джеральдом. Ну понятно, они же выросли вместе в этом доме, и она стала бы употреблять более официальную форму только в разговоре с посторонним человеком вроде меня.
Он в последний раз обмахнул рукой сиденье и улыбнулся.
– Пожалуйста, проследи, Кейт! Сегодняшний день принес много огорчений – то одно, то другое.
Она понимающе кивнула.
– Это означает, что писать не придется. Но скоро опять станет тихо. Мне иногда кажется, что у мисс Фрици есть какая-то антенна, с помощью которой она улавливает новости, даже когда никто ничего ей не рассказывает. Сейчас она выведена из равновесия, очень неспокойна. Ты ведь знаешь, что, когда все тихо, она подобных вещей не делает.
– А ей сообщили, что ее младшая сестра умерла? – спросила я резко.
Джеральд был явно поражен.
– О, конечно нет, мы никогда не говорим ей о таких вещах. Мы стараемся не напоминать ей о ее прошлом. Как только она начинает припоминать события, причинившие ей боль, она становится совершенно неуправляемой. Может, именно это произошло и сейчас – в связи с вашим приездом.
– А вообще-то с ней опасно иметь дело?
– Конечно нет! – на этот раз мне ответила Кейт, которая явно была шокирована. – На самом деле она очень милое существо, никогда и мухи не обидевшее.
Джеральд сердито фыркнул.
– А ты, Кейт, мягкосердечный слабовольный человек, неспособный противостоять кому бы то ни было, кто попал в беду. Мы не знаем, опасна она или нет, потому что годами держали ее в ватной оболочке. Но в прошлом бывали времена… – Он взглянул на меня. – Правда, Малинде было всего четыре года, когда она посетила нас в тот раз, так что я не думаю, чтобы она помнила тетю Фрици.
Я покачала головой, чувствуя, что за этими словами что-то скрывается.
– Я мало что помню о том посещении. Мама никогда не хотела со мной разговаривать об этом из-за того, что со мной произошло, когда я была тут.
От двери в столовую послышался легкий задыхающийся голос.
– Было бы гораздо лучше, если бы она не привозила вас в тот раз в Силверхилл, – сказала тетя Нина, – и чтобы она сама сюда не возвращалась. Лучше было бы для вас и для всех нас.
Она стояла в дверях, маленькая подтянутая женщина в шелковом платье, расшитом розами. Подбородок ее был поднят с таким вызовом, словно она поднялась на цыпочки, готовая сразиться с целым светом, хотя все, что она говорила, отнюдь не свидетельствовало о такой готовности.
– Кейт, мама Джулия требует тебя немедленно к себе, – продолжала тетя Нина, и тон ее был резким, пока она не обратилась к Джеральду:
– Если хочешь, можем садиться за стол. Новая горничная еще не научилась объявлять, что обед подан.
Кейт бросилась на зов бегом. Щеки у нее зарделись, как если бы ее застигли за каким-то нехорошим делом. От наблюдательных глаз Джеральда, видимо, не ускользнула манера поведения матери, но, приглашая нас усаживаться, он ничего по этому поводу не сказал и занял место на одном из концов стола. Глянцевая поверхность скатерти отражала мерцание свечей. Тяжелые серебряные приборы несли на себе отпечаток старины. В старинной вазочке тонкого стекла ярко алели розы. Пустующее кресло с высокой спинкой на противоположном конце громадного стола глядело на нас с явным укором.
Тетя Нина позвонила в медный колокольчик, стоявший на столе возле нее, и тут же сквозь вертящуюся дверь из кухни ринулась очередная горничная, приглашенная из города. Тетя Нина сделала легкое движение головой, и девушка немедленно кинулась к высоким открытым окнам, в которые вливался прохладный вечерний воздух. К моему удивлению, она энергично задернула зеленые занавеси на каждом окне, после чего бегом вернулась на кухню. Я успела заметить светлые березы, как бы приникшие к дому в угасающем вечернем свете: задернутые шторы словно поставили перед ними преграду. Джеральд заметил мой взгляд.
– Вечера у нас здесь обычно очень прохладные, и кроме того, мы любим уединение, – сказал он. – При свете свечей его брови казались такими же светлыми, как и волосы, а когда он сардонически поднимал их вверх, они становились и вовсе невидимыми, отчего лоб его казался очень бледным и лысым.
– Уединение? – переспросила я. – А кто там, снаружи, может быть, кроме берез?
Он чуть насмешливо улыбнулся, поглядывая на тетю Нину.
– Совершенно верно. Они всегда вызывают у нас по вечерам нервозное состояние – правильно я говорю, мама?
– Джеральд, ну пожалуйста… – сказала тетя Нина, но я видела, что ее внимание привлекли не столько слова сына, сколько девица, вернувшаяся с суповыми тарелками на подносе.
Но Джеральд, явно не обращая внимания на прислугу, продолжал:
– Вы должны познакомиться с нашими семейными легендами, Малинда. Я вас предостерегаю: березы одержимы призраками.
Тетя Нина посмотрела на горничную.
– Мистер Горэм шутит. Не пугайтесь – он просто дразнит меня.
Девушке удалось благополучно поставить на стол тарелки, после чего она снова поспешно скрылась в уютном пристанище кухни.
Тетя Нина в отчаянии покачала головой:
– Теперь вы видите, почему нам так трудно удерживать в доме прислугу.
Я взглянула на Джеральда.
– Кто по ночам бродит под деревьями, так что приходится задергивать занавески, чтобы никто вас не увидел?
Я пыталась говорить шутливым тоном, как если бы ничего этого не принимаю всерьез, но тихий смех Джеральда лишь усилил мою тревогу.
– А вы что, кузина, полагаете, у Горэмов нет положенного сонма призраков? – сказал он. – На чердачной лестнице – призрак дедушки Диа, хотя, кроме тети Фрици, его никто не видит. Кроме того, некое дитя плачет по ночам и прячется между березами. Мы не знаем, девочка это или мальчик, но нам ка-Ж2тся, что рыдания его мы слышим.
Я взглянула на тетю Нину, ожидая увидеть неодобрительно сжатые губы, осуждающие попытки сына напугать меня своими фантазиями. Однако выражение ее лица оказалось таким, что оно потрясло меня больше, чем могла ошеломить любая история про призраков: губы ее слегка приоткрылись, она была похожа на молоденькую девушку, жадно внимающую рассказам взрослых. Теперь, когда горничная ушла, она с нескрываемым восхищением смотрела на сына и не опровергала ни одного его слова.
– Ну и кто же, вы полагаете, этот самый ребенок? – спросила я.
Джеральд покачал головой.
– Кто знает? Диа и Джулия посадили эти деревья, когда были совсем молодыми, – я имею в виду эти белые березы, а не те серо-бурые березовые стволы, что растут повсюду в лесу как сорняки. Деревья росли здесь на протяжении жизни целого поколения, и бабушка утверждает, что с каждым годом они все ближе подбираются к дому. Она утверждает, что когда-нибудь они нас задушат. Но ни она, ни моя мама, ни Кейт никогда не видят ребенка. Этим даром наделены только тетя Фрици и я. Может, и вы обладаете этой способностью, кузина Малинда.
– А как насчет Элдена? – спросила я. – Он тоже участвует в этой игре?
Шутливое настроение Джеральда внезапно сменилось раздражительностью. До сих пор он поддразнивал мать и меня, но теперь, как мне показалось, раздосадованно ушел в себя, как если бы я сказала что-то обидное для него.
Тетя Нина, сразу же уловившая перемену настроения, попыталась сменить тему разговора, но слова ее были прерваны оглушительным шумом: что-то рухнуло и разлетелось на куски. Откуда-то на этом же этаже раздались громкие звуки: металлический звон и лязг, не утихавшие несколько минут и гулко отдававшиеся в ушах.
Джеральд и тетя Нина отбросили в сторону свои салфетки и вскочили. Какое-то мгновение они с тревогой глядели друг на друга, а потом бросились в холл, к входной двери. Я поспешила следом за ними и наткнулась на сбегавшую вниз по лестнице Кейт. Джеральд потянул на себя дверь в холл, и все мы сгрудились в образовавшемся небольшом пространстве.
Бра, укрепленные по обеим сторонам, освещали все вокруг, и на какое-то мгновение мне показалось, что все было в полном порядке. Затем Джеральд и тетя Нина протиснулись через дверь, а мы с Кейт встали рядом, устремив взгляд на что-то распростертое на мраморном полу. Упал рыцарь, закованный в доспехи. Шлем Мортимера с его остроконечным черепом и забралом с прорезями для глаз скатился и грохнулся о ножку монастырского кресла. Латный воротник, на котором держался шлем, валялся возле входной двери и имел отвратительный вид обезглавленного тела. Рифленый нагрудный щит лежал на полу в середине холла, железные перчатки, наголенники и копье были разбросаны вокруг, поблескивая сталью. Постамент, поддерживающий рыцаря в его доспехах, стоял как ни в чем не бывало на своем обычном месте.
– Это сделано сознательно, – сказал Джеральд голосом, сдавленным от распирающего его гнева. – Эта штука не упала просто так, ни с того ни с сего.
Кейт тащила к себе тяжелые куски металла, пытаясь убрать их с дороги и собрать где-нибудь в одну кучу. Я попыталась ей помочь, подобрав гибкую кольчугу.
– Возможно, это был просто несчастный случай, – сказала Кейт. – Мисс Фрици любит Мортимера. Она ни за что не захотела бы причинить ему вред.
Тетя Нина стояла, прикрыв рот рукой и пристально разглядывая разлетевшиеся по полу рыцарские доспехи.
– Злонамеренная проказа! – шептала она. – Еще одно злонамеренное озорство! О Боже, да когда же это кончится?!
Джеральд первым пришел в себя.
– Не трогай это пока что, Кейт. Ничего тут не пострадало. Эти штуки повидали в свое время рыцарские поединки и были испытаны в бою. Завтра Элден может все это снова собрать.
Кейт с готовностью согласилась.
– Крис знает каждую деталь. Он может помочь.
– Я думала, Кейт, ты будешь за ней присматривать, – отрывисто произнес Джеральд.
На этот раз Кейт не проявила покорности.
– Мы с Элденом обедали, и я только что вошла в дом. Я как раз разыскивала ее, когда раздался грохот. Я не могу быть в нескольких местах сразу. Сейчас я ее отыщу и уложу в постель.
Она торопливо ушла на другую половину дома, занимаемую тетей Фрици, а Джеральд вернулся в столовую. Тетя Нина жестом пропустила меня вперед, и мы вслед за Джеральдом вновь уселись за стол. Как только все расселись, Нина приложила все силы к тому, чтобы найти новую тему для разговора.
– Мне очень нравится, как ты разместил коллекцию ювелирных изделий, – весело обратилась она к сыну. – Даже без ожерелья из лунного камня и аметистов тебе удалось прекрасно представить драгоценности мамы Джулии.
Я смотрела на свой стынущий суп, испытывая мучительную неловкость за ее настойчивые попытки задобрить сына и поднять его настроение. Впрочем, Джеральд позволил себя отвлечь и довольно охотно заговорил об особенно примечательных предметах коллекции.
Прислушиваясь к его мягкому как шелк голосу, я от всей души хотела, чтобы за столом присутствовал Уэйн Мартин: он мог бы рассеять неприятную атмосферу, царившую во время обеда. Однако, по-видимому, Уэйн оставался в своих комнатах в другой части дома, за исключением тех случаев, когда его приглашали или он сам являлся по какому-либо особому поводу. Грохот рухнувшей стали все еще звенел у меня в ушах, и моя воля к активному действию была как бы приостановлена помимо моего желания. Как могла я что-либо сделать перед лицом проказливого безумия, на которое оказалась способной тетя Арвилла?
Когда мы покончили с супом, принесли жареную баранину. Джеральду подали мясо нарезанным на кусочки, и он аккуратно и ловко разделывался с ним, орудуя левой рукой. За едой он спросил, не желаю ли я утром осмотреть коллекцию. Его мать тут же окинула меня быстрым враждебным взглядом.
– Малинда улетает в Нью-Йорк утренним самолетом, так что у нее не будет на это времени, – сообщила она сыну. – Твоя бабушка уже распорядилась, чтобы Элден завтра отвез ее в аэропорт.
Тут мне представлялся случай, которого я так ждала. Мне удалось подавить все еще звучавшее в ушах эхо грохота от рухнувших доспехов и оживить свою волю к действию. Когда горничная принесла клубнику со сливками и, поставив возле тети Нины кофейный сервиз, скрылась в своей кухонной норе, я обратилась непосредственно к Джеральду:
– Мне бы очень хотелось увидеть коллекцию ювелирных изделий и вообще все, что вы пожелаете мне показать завтра. Я не уеду, не повидав бабушку Джулию, а для этого, как видно, потребуется некоторое время.
Хотя ей стоило немалых усилий добиться, чтобы руки не дрожали, тетя Нина налила из серебряного кофейника кофе в тонкую фарфоровую чашку фирмы «Споуд» и передала ее мне. Когда я взяла у нее чашку, она уперлась пальцами в скатерть по обе стороны от стоявшей перед ней десертной тарелочки и потянулась в мою сторону с характерным для нее серьезным видом.
– Послушайте меня, Малинда. Ваша бабушка считает, что вас надо немедленно отправить обратно. Пока вы в доме, она глаз не сомкнет, и мне придется сидеть возле нее. Ведь вы не можете не видеть, как ваше присутствие нарушило привычный распорядок нашей жизни. Хотя она высказала пожелание, чтобы вам ни о чем не рассказывали, я все же считаю своим долгом вас предостеречь, что в свое время ваша тетя Арвилла пыталась серьезно вам навредить, и, если она узнает, что вы здесь, она может попытаться снова это сделать. Вам повезло: вы отделались только шрамом на щеке после ее нападения на вас в прошлый раз. Мы все это помним и делаем все, что только возможно, чтобы вы не попались ей на глаза. Ради вашей же безопасности и ради нее самой мы хотим, чтобы вы завтра утром покинули Силверхилл и забыли об этом месте и о нас, так же как нам необходимо забыть о вас. Прошлого не исправишь. Ваша бабушка сумела организовать все таким образом, чтобы все мы могли сносно существовать. Если вы попытаетесь нарушить это равновесие, вам, быть может, придется самой же за это поплатиться. Здесь для вас нет ничего – решительно ничего!
Даже если бы в ее словах не звучала такая убежденность, я готова была поверить в те шокирующие вещи, которые она говорила об Арвилле. И все же я должна стоять на своем, иначе мне придется навсегда отказаться от поставленной цели.
– Если тетя Арвилла не помнит, что тогда произошло, какое это может иметь значение? – спросила я.
Джеральд неторопливо вмешался.
– Что она помнит и насколько быстро она забывает что-либо, этого не знает никто. Вы ведь видели номер, который она только что выкинула. Зачем? Какой разумной причиной мог быть продиктован подобный поступок?
Мне нечего было на это ответить.
– Если мама Джулия хочет, чтобы вы уехали, вам лучше всего уехать, – твердила тетя Нина.
– Мама хочет сказать, – вставил Джеральд, – что бабушка попросту управляет всей нашей жизнью. Я живу здесь, в Силверхилле, и я вынужден считаться с этим фактом. Я должен угождать бабушке, если хочу, чтобы все было так, как мне хочется. Вы, дорогая кузина, для нас табу. Так что же еще нам остается, как выставить вас вон?
Я упрямо смотрела в свою тарелку и молчала. Мое молчание явно нервировало тетю Нину. Она попыталась снова начать меня уговаривать, а руки ее тем временем непрерывно двигались между предметами, стоявшими перед ней на столе.
– Нет ни малейшего шанса на то, что ваша бабушка изменит свое завещание, Малинда. Если вы надеетесь на это…
Джеральд тихонько рассмеялся.
– Мама, не настолько же она глупа. Если бы имелся малейший шанс на то, что Малинда унаследует то, что должно перейти ко мне, я бы не сидел здесь и не беседовал с ней так дружески. Должен, однако, сказать вам, кузина, что в первую очередь меня интересуют не деньги и даже не священное предприятие Горэмов по производству бумаги. Что касается управления этими вещами, то оно находится в надежных руках. Что интересует меня – это сам дом и все, что в нем находится. Я знаю наши коллекции и разбираюсь в них лучше, чем когда-либо разбирались Джулия или Диа. Бабушке это известно. Она никогда не передаст их никому другому, даже если я вышибу у нее из головы засевшую там идею.
– Я… я в этом не уверена! – голос тети Нины словно бы надломился, и я снова ощутила страх, глубоко таящийся в душе этой женщины. Страх передо мной? Но это была попросту какая-то фантастика!
Кратковременная доброжелательность Джеральда испарилась.
– Я не подчинюсь планам бабушки на этот счет, что бы она ни предпринимала, – сказал он, обращаясь к матери. – А вообще-то она просто блефует. Ничего не изменится.
Наконец я обрела дар речи.
– Разумеется, не изменится – насколько это зависит от меня. Я не представляю угрозы ни для кого. Я сожалею, что мой приезд огорчил вас; я уеду, как только смогу. Но сначала мне необходимо увидеться с бабушкой. И мне надо повидаться с тетей Арвиллой. Я хочу узнать правду о том, что произошло, когда мама привезла меня сюда и когда произошел несчастный случай, изуродовавший мое лицо. Так что, если только вы не примените физической силы, чтобы выставить меня отсюда, я намерена остаться, пока не достигну этих трех целей.
Тетя Нина поспешила обидеться на мои слова. Дрожащей рукой она поднесла к губам салфетку и неуверенным голосом попросила извинить ее, после чего вышла из-за стола. Джеральд встал, чтобы проводить мать. Потом он вернулся. На лице его блуждала кривая усмешка. Я знала, что он никогда не поверит моим словам отречения, так же как не верила им тетя Нина. Оба были убеждены, что цель моего приезда выходила далеко за рамки того, что было мной сказано.
Однако, когда он заговорил, его слова меня удивили.
– Знаменитое рубиновое кольцо бабушки будет очень хорошо смотреться на ваших длинных пальцах, Малинда. У вас такое красивое строение рук. Вам надо будет как-нибудь примерить это кольцо. Возможно, наша бабушка даже завещает вам кое-что, Малинда. Какие-нибудь ценные подарки – если ее хорошенько уговорить.
Мне было ясно, куда он клонит, и я ужасно рассердилась.
– Я думаю, вы и уговорите ее?
– Вполне возможно, кузина. Иногда она ко мне прислушивается.
– А условие такое: после этого я покину Силверхилл и уже больше не стану вам докучать?
– Почему бы вам и не принять это условие? Для вас здесь нет ничего. Что же касается свиданий с бабушкой и тетей Фрицей, будь они даже возможны, это было бы пустой тратой времени.
Я начала отодвигать свой стул от стола, желая лишь одного – убежать от его возмутительной попытки подкупить меня, но Джеральд мягко передвинул в мою сторону кофейный сервиз.
– Пожалуйста, налейте мне еще чашечку… и себе тоже. А потом давайте перейдем ненадолго в комнату для приема гостей. Нельзя допустить, чтобы мы расстались на такой вот неприятной ноте и вы пошли к себе спать.
Я налила кофе далеко не твердой рукой и мы, захватив свои чашки, перешли в ярко освещенную комнату. Кто-то уже задернул матовые летние занавески, хотя на земле Горэмов, там, за океаном, ничего, кроме белых берез, быть не могло. Деревья напомнили мне более ранние замечания Джеральда, и я попыталась понять свое настроение с помощью новых вопросов.
– Что вы имели в виду, когда сказали, что тетя Арвилла видит Диа на чердачной лестнице?
– А разве это не самое подходящее место, чтобы его видеть? – ответил он легкомысленным тоном. – Ведь именно там он умер, и виновата в этом была тетя Арвилла. Впрочем, я не думаю, чтобы он был мстителен.
Сделав над собой усилие, я попыталась говорить небрежно.
– И что же предположительно там произошло?
– Мы точно знаем, что произошло, – ответил Джеральд. – После того как мой отец привез ее домой, положив конец ее триумфальной карьере на Бродвее, у Фрици произошел нервный срыв. Какая, наверное, это была замечательная девушка в те времена – до того, как бабушка Джулия духовно сломила ее. Я родился примерно в то самое время, когда все это произошло, так что я ее тогда не знал. Насколько мне известно, она, что называется, внутренне рассыпалась на мелкие кусочки и чуть не умерла. А потом, когда все считали, что она поправляется, Фрици поссорилась с дедушкой Диа и столкнула его с чердачной лестницы. От этого падения он умер, и никто из здешних обитателей никогда полностью не оправился после этой катастрофы. Фрици с тех пор стала сама на себя непохожа, а бабушка с утратой Диа потеряла все, что было дорого для нее в жизни. С тех пор она держится как можно дальше от дочери, хотя она – человек долга и постаралась сделать все, чтобы ее Фрици был обеспечен не только кров, но и уход. Разумеется, непомерная горэмская гордыня никогда не позволит ей поместить Арвиллу в соответствующее учреждение, где ей надлежало бы быть. Старый доктор Мартин, отец Уэйна, присматривал за ней, ну а теперь, конечно, на ее стороне здания живет Уэйн и в какой-то степени приглядывает за ней. Но всех нас страшно тяготит тот факт, что на руках у нас безумная старая женщина. Ну вот, теперь вы знаете всю историю, Малинда. Наверное, вы сочтете меня черствым, но я не считаю, что всех нас надо приносить в жертву кому-то, кто никогда не поправится…
Я сделала медленный вдох и заговорила таким же мягким тоном, как Джеральд.
– А что если все это было ошибкой? Что если тетя Арвилла в действительности никогда не сбрасывала своего отца с лестницы? Может, если сказать ей правду, появится надежда на ее выздоровление?
Джеральд смотрел на меня, не удивляясь и ничего не отрицая.
– Значит, это и есть то самое измышление, о котором твердит бабушка. Если ваша мать сказала вам именно это и если она потому и послала вас сюда, у вас еще больше оснований немедленно отправиться обратно в Нью-Йорк. Единственное, что Фрица ясно помнит о том времени, – это что именно она сделала. Если сейчас вы станете втолковывать ей что-то другое, она никогда в это не поверит, и, уж конечно, вы не избавите ее этим от общего душевного смятения. Оставьте ее в покое, кузина Малинда. Не ухудшайте положение еще больше.
Слова его звучали почти зловеще, хотя я подозревала, что он был гораздо больше озабочен своим наследством, нежели душевным здоровьем тети Арвиллы.
Я допила кофе и поставила чашку на низенький столик. Мне больше нечего было сказать. Если бы я могла сама увидеться с Арвиллой, может быть, поняла бы, что мне надлежит делать. Без сомнения, спустя столько лет разговоры тети Нины о грозящей мне опасности были преувеличены. Она просто хотела – так же, как и Джеральд, – припугнуть меня, чтобы я убралась поскорее.
Кузен предложил мне сигарету. Я отказалась, проследив за тем, как он сунул сигарету себе в рот и сам зажег ее одной рукой с помощью зажигалки с монограммой.
– А каким человеком был ваш отец? – спросила я. Вопрос мой был не вполне праздным. Любые ключи к прошлому, которые помогли бы мне понять моих необыкновенных родственников, могли пригодиться для разрешения моих собственных проблем.
Джеральд глубоко затянулся сигаретой. Я почувствовала, как он внутренне напрягся, и поняла, что вопрос мой был несколько провокационным. Мне вспомнилось, что Уэйн Мартин говорил, что отец Джеральда был атлетом.
– Он умер, когда я был еще довольно мал, несмотря на своем помешательстве на здоровье, – сказал он. – Я его слова помню, хотя, насколько я понимаю, он был тем, что именовали в те времена настоящим американцем. Если вы попросите маму, она покажет все завоеванные им награды. Кубки за все – начиная от бега на сто ярдов и кончая теннисными матчами. Собственно говоря, именно там, на теннисном корте, он и встретился с моей матерью. Можете себе это представить? У него был день отдыха, а может, он не считал ее противником, ради которого стоит себя утруждать, но так или иначе она одержала над ним победу в нескольких сетах. Понятно, он должен был положить ее на лопатки, и, как мне представляется, лучшим способом добиться этого было жениться на ней. Тем более что она сама происходила из хорошей семьи и считалась заманчивой партией. Вряд ли Генри Горэм мог проглядеть это обстоятельство.
Я ощущала неловкость, слыша плохо скрытую злобу в его словах. Похоже, он питал неприязнь к обоим своим родителям.
– Можете себе представить, как должен был разочаровать Генри такой сын, как я, – продолжал он. – Я подозреваю, он на дух меня не переносил. Но, вероятно, это и не так важно, потому что чувство было взаимным. Конечно, став старше и превратившись в настоящего бизнесмена, занятого предприятиями Горэмов, он бросил спорт. Это, я уверен, устраивало всех, хотя, я думаю, он очень докучал бабушке. Вот уж кто не был похож на Диа! Вы видели скромный камень на кладбище? – Джеральд протянул руку и злобно раздавил сигарету в пепельнице.
– Мама никогда не забывает стирать пыль с его спортивных трофеев, – добавил он. – Все это на многое проливает свет, как, по-вашему?
"На кого Джеральд действительно пролил свет, так это на себя самого", – подумала я, сознавая, что он намеренно пытался меня шокировать. По-видимому, ему хотелось, чтобы о каждом члене их семьи у меня создалось самое плохое впечатление. Мне страшно было даже подумать о том, что такой человек мог предпринять в отношении меня, если бы у него появились причины захотеть мне мстить. В настоящий момент, хотя он в это и не верил, никаких причин для мести у него не было, но, во всяком случае, я поняла, что он в этом доме мне не союзник.
Настороженное выражение моего лица вызвало у него неудовольствие. Он резко встал и снова изменил тактику.
– Поскольку вокруг нет никого, кто мог бы нам помешать, почему бы мне не показать вам мою ювелирную коллекцию сегодня вечером? – спросил он.
Подобное предложение я охотно приняла и с готовностью двинулась следом за ним в дальний конец парадного холла.
– Здесь раньше находилась задняя дверь старого дома, – сказал он, берясь рукой за круглую фарфоровую ручку. – Сейчас она ведет к тому крылу, которое дедушка Диа пристроил к дому. Осторожно: здесь три ступеньки вниз. Сейчас уже взошла луна, так что мне хотелось бы, чтобы вы увидели галерею без внутреннего освещения.
Он взял меня за руку, и я сошла по трем ступеням вниз в длинное помещение, вдоль одной из стен которого тянулись окна. Вернее, то, что я приняла за окна, пока не увидела, что одно из них отражает слабо освещенный холл позади меня, а следующее отбрасывает дугообразное отражение залитого лунным светом сада дома: зеркало, отражающее зеркало, которое отражает окно, – это была бесконечная цепь сбивающих с толку картин. Настоящие окна, очевидно, выходили в сад, о котором мне говорил Элден Салуэй, и мне были видны его белые дорожки, извивавшиеся между растениями, казавшимися в лунном свете совершенно бесцветными. И все-таки у меня не было полной уверенности, вижу ли я что-то реальное или лишь его отражение. Даже глядя на светлые китайские ковры у меня под ногами, я замечала лежащие на них тени – грациозные тени оконных арок и изощренно изогнутые пилястры, которые еще больше усиливали впечатление чего-то увиденного во сне, нереального. Здесь все было иным, чем в действительности. Даже мой кузен, казалось, изменился, видно, и на него лег отсвет зеркальной иллюзии.
– Галерея постоянно изменяется соответственно тому, как меняется освещение, – сообщил Джеральд.
– Дедушка Диа мог бы стать художником, если бы захотел, но он предпочел создавать свои картины с помощью света и тени, а также пользуясь зеркалами, окнами и открытыми пространствами. Когда я был ребенком, мне позволяли здесь играть, потому что я был очень осторожен и ни разу ничего не разбил. Мне иногда кажется, что именно это место произвело в моем сознании путаницу относительно того, что существует реально, а что – нет. Пожалуй, я даже стал отдавать предпочтение иллюзии.
В словах Джеральда ощущалось какое-то противоречие, и хотя я не могла испытывать к нему симпатии, я ощущала какое-то внутреннее родство с ним, очень хорошо понимая, как легко бывает предпочесть иллюзию реальности, – как это было соблазнительно легко!
Эта мысль побудила меня быстро оглядеться вокруг и отыскать настоящее окно между многими отраженными, я подошла и остановилась около него, чтобы немного освободиться от тумана. Галерея дедушки оставила у меня удручающее чувство внутреннего смятения. На самом деле я не желала никаких иллюзий. Мне не хотелось походить на Джеральда и отступать перед тем, что ждало меня в реальном мире, какими бы страданиями мне это ни грозило. Галерея с ее волшебным узором, сотканным из света и тени, и лунным сиянием, серебрившим персидские ковры, была непередаваемо прекрасна, но под всей этой красотой, возможно, скрывалось ужасное безобразие. Внезапно я почувствовала непреодолимое желание прикрыть чем-нибудь зеркала и распахнуть все окна.
Я понимала, что необходимо обратиться лицом к внешнему, реальному миру, и сделать это надо было быстро. Может, для того я и приехала сюда, чтобы избавиться от тенеподобных имитаций жизни. Когда я узнаю правду, какой бы она ни была, я смогу уверенно выбирать между реальностью и иллюзией, между отступлением и более смелой пробой своих сил.
Из окна мне был виден частокол изгороди, сверкавшей под луной белым светом, – изгороди, которая ограждала сад со всех сторон от наступавших на него сосен и берез. Здесь по крайней мере березы не могли теснить дом или заглядывать в окна этой галереи. Слева между деревьями было расчищено пространство, открывавшее вид вдаль, – и я увидела, что Диа умел создавать картины, используя окружающий пейзаж и превращая естественные виды в часть дома. Там, на этом расчищенном пространстве, видна была гора Абенаки, вонзавшая свою черную скалистую громадину в бледное от лунного света небо, – Гора, на фоне которой прошло детство моей матери. Она-то по крайней мере была чем-то твердым и неподатливым, и в то же время, глядя на нее, я испытывала воодушевление, словно мне было обещано избавление от давней боли.
Джеральд позади меня повернул выключатель, и длинная галерея, залитая янтарным светом, сразу ожила. В одно мгновение таинственная заоконная даль превратилась всего лишь в обшитую темными панелями стену, прорезанную настоящими окнами. Зеркала теперь отражали "туда и обратно", повторяя друг друга, внутренность комнаты, так что создавалось впечатление, что стоишь в громадном зале, чьи горки и столы, хрустальные вазы и нефритовые украшения, фарфор, медь и слоновая кость без конца повторялись, так же как без конца повторялись фигуры Джеральда и моя. Здесь, по всей вероятности, были собраны наиболее драгоценные предметы, когда-либо приобретенные дедушкой Диа. В то же время эта комната представляла собой также коридор с дверями справа и слева, ведущими в жилые покои моей бабушки и кузена. Какой богатый, какой пышный коридор!
Оглядываясь вокруг, я вспомнила, как Крис сказал мне на кладбище, что здесь, в галерее Силверхилла, скоро состоится свадьба, и я еще раз попробовала найти ответ на эту загадку.
– Сын доктора Мартина говорил, что бабушка Джулия собирается провести здесь, в этой комнате, церемонию… свадебную церемонию. Но когда я спросила Кейт, она видимо расстроилась и сказала, что никакой свадьбы не будет.
Джеральд резко повернулся и подошел к стоявшему у задней стены застекленному стенду. Когда он заговорил, он стоял ко мне спиной, и я не могла видеть его лица.
– Кейт правильно говорит, – произнес он тихо. – На этот раз бабушка, как говорится, откусила гораздо больше, чем в состоянии проглотить.
– Но почему все держат это в такой тайне? Кто женится?
– Никакой тайны тут нет. Она пытается женить меня. – Он резко обернулся ко мне лицом; в глазах его сверкал вызов. – Как вам это нравится, кузина? Наша милейшая бабушка так мечтает о потомках – о наследниках! – что готова силой заставить меня жениться. Человека с такой рукой…
Я собственными нервами почувствовала самобичевание, прозвучавшее в его словах.
– Не надо! – сказала я. – Я знаю, что вы чувствуете, но это бессмысленно. Нет никаких причин, почему бы вам не жениться.
Он рассмеялся неприятным смехом.
– Благодарю вас, кузина, но мне не нужна ни от одной женщины отвратительная смесь сочувствия и омерзения.
Говорить больше было не о чем. Я прекрасно его понимала.
Мое молчание несколько смягчило его.
– Пожалуй, мы с вами оба унаследовали острый язычок нашей бабушки. Подите сюда, Малинда. Вот то, что я хотел вам показать.
Он повернул выключатель над стендом, и под стеклом разлился мягкий свет.
Я подошла и встала рядом с ним. Отсюда мне хорошо были видны ряды ожерелий, сережек, брошей, браслетов и даже шляпных булавок, которые с потрясающим вкусом были разложены на черном бархате. Бриллианты сверкали, драгоценные камни горели ярким огнем. Граненые алмазы и изумруды, круглые неограненные рубины как будто подмигивали мне.
Не все драгоценности относились к викторианскому периоду. Джеральд показал мне старинное хрупкое колье из филигранного серебра, которое, как утверждают, принадлежало когда-то шведской королеве. Была там и нагрудная брошь русской императрицы Екатерины, вся изукрашенная изумрудами, и некоторые другие предметы, принадлежавшие менее выдающимся людям, например актрисам и певицам. Очаровательная золотая диадема, унизанная розовыми кораллами, в свое время принадлежала Дженни Линд.
Он обратил мое внимание на изысканное украшение – парюру, состоящую из ожерелья, серег, брошки и браслета, выполненных из флорентийской мозаики. Рядом лежали креольские серьги, сплетенные из золотых нитей и человеческих волос.
– Викторианцы использовали все мылимые декоративные материалы, – сказал Джеральд. – Они были новаторами и не использовали исключительно драгоценные камни. Вот почему некоторые созданные ими вещи уцелели, в то время как многие очень ценные предметы были разбиты. Вот тот голубой набор сделан из дутого стекла. Место рядом с ним должно было бы занимать ожерелье из лунного камня и аметистов, которые вытащила отсюда Фрици. Как видите, это тоже часть целого гарнитура, работа отличная. Гарнитур изготовлен одним из величайших мастеров своего времени – Кастеллани.
Я изучала эту выставку, удрученно вспоминая украшения, которыми так гордился мистер Донати, – то были вещи машинного производства – дешевка и по качеству, и по рисунку.
– Бабушка когда-то носила все эти вещи, – сообщил Джеральд. – Она славилась своей красивой шеей и плечами, изумительными руками, грациозной посадкой головы. Представляете себе ее в шляпе "веселой вдовы", удерживаемой на голове одной из модных тогда булавок из слоновой кости!
Вдруг он нагнулся над коллекцией длинных старомодных шляпных булавок, фантастические головки которых были разложены веерообразно, чтобы представить их в наиболее выгодном свете.
– Послушайте-ка! – воскликнул он, приподнимая стеклянную крышку стенда. В голосе его звучал гнев. – Она и до булавок добралась! Пропала булавка с гранатовой головкой в виде полумесяца. От нее ничего не убережешь – ничего! А эта булавка – не игрушка. Нельзя оставлять у нее такую вещь. Надо мне вызвать мастера из Шелби – приделать к стенду замок. Теперь, когда бабушка выложила все эти бесценные вещи из своего сейфа, их, конечно, надо держать под замком.
Я стояла рядом с ним, пристально глядя на длинные изящные булавки, употреблявшиеся в старину, – у них были резные серебряные головки, у одной – что-то вроде шлема, как у Мортимера, некоторые были покрыты драгоценными камнями, другие – инкрустациями, и все отличались тончайшим мастерством исполнения. Пространство между ними, где раньше лежала гранатовая булавка, обращало на себя внимание пустующим черным бархатом.
– Поберегите пальцы! – сказал Джеральд и осторожно опустил стеклянную крышку. Потом указал на трюмо, стоявшее между двумя окнами на противоположной стороне галереи, в самом ее центре. – Это – дверь в оранжерею Фрици. Из-за этого-то я не могу закрыть ей доступ в галерею: она фактически живет там. Диа одно время был просто помешан на растениях и привез сюда со всего света всяческую экзотику. Теперь Фрици следит за растениями столь же ревностно, как я – за коллекцией.
Я смотрела на стекло, которое совсем не было похоже на дверь и в котором отражалась моя фигура. Я почувствовала какой-то холодок, словно на мои обнаженные руки повеяло ветром, и у меня появилось твердое ощущение, что я смотрю на что-то такое, что уже видела когда-то, на что-то, что в свое время меня испугало.
Джеральд наблюдал за мной с любопытством.
– Если хотите, можете завтра туда заглянуть, – сказал он. – Вдруг это вам что-то напомнит. Знаете, ведь именно здесь произошел тот несчастный случай, из-за которого у вас шрам. Конечно, если это можно назвать несчастным случаем, зная, что виновата в этом была Фрици.
Как-то вдруг я почувствовала себя физически опустошенной. Это место было для меня невыносимым. Я не в состоянии была стоять и глядеться в зеркало, которое на самом деле было дверью. Наверное, у меня закружилась голова, потому что я шагнула к черному ампирному креслу и ухватилась за него.
– Вам пора в постель, – сказал Джеральд. – У вас такой вид, словно вы исчерпали все свои силы.
Для одного дня довольно. Вы знаете, как пройти в дом? Я останусь здесь и проверю, не пропало ли еще что-нибудь. И я сам займусь поисками того самого ожерелья и шляпной булавки.
Довольно унылым тоном я пожелала ему спокойной ночи и, поднявшись по трем ступенькам, очутилась в старой части дома. В фасадной части холла меня ожидала слабо освещенная лестница, поднимавшаяся вверх рядом со стеной. Теперь, когда я вырвалась из галереи, ко мне вернулась присущая мне сила воли, и вместо того, чтобы идти к себе, я направилась к двери в холл с его полом, устланным мраморными плитками, и с его средневековым сундуком. В медных канделябрах еще горели свечи, и дверь, ведущая на половину тети Арвиллы, по ту сторону стены, как бы приглашала меня войти. Я переступила через груду доспехов – все, что осталось от упавшего рыцаря, – и взялась рукой за ручку ее двери. В доме, где, как утверждали, двери не запирались, эта дверь, как и та, что находилась наверху, была надежно заперта, так что ни один непрошеный гость не мог через нее проникнуть. Быть может, ее специально заперли от меня?
Валявшийся на полу шлем Мортимера подозрительно следил за мной сквозь прорези в забрале. Я легонько ударила по нему носком туфли, спрашивая себя, заговорит ли он со мной, как разговаривал с Крисом и его отцом. Нет, теперь, оказавшись в столь унизительном положении, вероятно, не заговорит.
Массивная черная деревянная панель входной двери подалась легко, и я оставила ее позади себя чуть приоткрытой. Когда я пересекала подъездную аллею, под моими ногами похрустывал гравий. Возле ступеней тускло горела лампа, так что широкие лужайки, спускавшиеся к посеребренному пруду, освещались не одним только лунным светом. Я ступила на траву и отошла подальше от дома. Хотя его темная громада высилась за моей спиной, перед собой я не видела ничего, кроме неба, деревьев, травы и воды. Здесь легче было дышать прохладным ночным деревенским воздухом, напоенным запахом сосен, прелой листвы и рвущихся из земли июньских ростков травы. Мое ощущение усталости стало менее тягостным, и на несколько мгновений я смогла стряхнуть с себя гнетущую атмосферу дома.
Но не вполне. Что-то во мне оставалось даже здесь. Сквозь вздохи ветра между деревьев мне, казалось, слышался смех Арвиллы, каким он донесся до меня через стену. Шрам у меня на щеке горел, и мне неприятно было думать о женщине, способной смеяться таким смехом, о женщине, из озорства опрокинувшей рыцаря в тяжелых латах и кольчуге, крадущейся по дому с гранатовой шляпной булавкой в руках. Если ей один раз пришло в голову причинить мне боль, не захочет ли она сделать это вновь? Чем я так ее рассердила, что она до сих пор не может мне этого простить? Ни на один вопрос ответа у меня не находилось. Время узнать, насколько ужасна истинная правда, для меня еще не наступило.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Тайна “Силверхилла” - Уитни Филлис

Разделы:
Глава iГлава iiГлава iiiГлава ivГлава vГлава viГлава viiГлава viiiГлава ixГлава xГлава xiГлава xii

Ваши комментарии
к роману Тайна “Силверхилла” - Уитни Филлис


Комментарии к роману "Тайна “Силверхилла” - Уитни Филлис" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100