Читать онлайн Тайна черного янтаря, автора - Уитни Филлис, Раздел - 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Тайна черного янтаря - Уитни Филлис бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.24 (Голосов: 21)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Тайна черного янтаря - Уитни Филлис - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Тайна черного янтаря - Уитни Филлис - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Уитни Филлис

Тайна черного янтаря

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

4

Дойдя до двери кабинета, Трейси Хаббард вновь остановилась и прислушалась. В кабинете было тихо. Она осторожно открыла дверь, заглянула и замерла, увидев дворецкого Ахмета, который стоял перед чертежной доской и очень внимательно изучал рисунок. Наконец он почувствовал ее присутствие и поднял голову, но выражение его смуглого лица ничуть не изменилось. Турок равнодушно посмотрел на нее, и Трейси не смогла ничего прочитать в его немигающем взгляде. Через несколько секунд Ахмет-эффенди отошел от чертежной доски, как всегда, вежливо поклонился и показал на каллиграфический текст длинным пальцем.
– Ханым-эффенди, – буркнул он, – …слово Аллаха.
Объяснение было предельно ясным. Какое-то мгновение Трейси не покидало неприятное чувство, что тихое и, похоже, тайное присутствие турка в комнате заключает в себе что-то недоброе, но она прогнала это чувство и подумала, что Ахмет-эффенди, как истинный мусульманин, имеет все основания изучать цитаты из Корана, которые копировал Майлс Рэдберн.
– Так вы умеете читать старинные турецкие тексты, Ахмет-эффенди? – спросила Трейси.
Ахмет покачал головой, показывая, что не понял ее вопроса, и бесшумно выскользнул из комнаты. Он шел так тихо, что она почти не слышала его шагов по лестнице, хотя и стояла в дверях и смотрела ему вслед. Когда Трейси убедилась, что дворецкий ушел, она подошла к двери в спальню Майлса Рэдберна и открыла ее.
Сердце ее застучало так громко, что она слышала этот стук. В комнате никого не было. Девушка подошла к изножью кровати, откуда можно было лучше всего разглядеть портрет сестры.
Этот портрет, она была абсолютно уверена, никогда и нигде не выставлялся. Вероятно, он был написан вскоре после того, как Майлс Рэдберн и Анабель стали мужем и женой. Трейси неплохо изучила манеру письма Рэдберна, чтобы точно определить время написания портрета по безупречной четкости изображения, хотя портрет Анабель сильно отличался от остальных творений Майлса. Главным отличием, пожалуй, был какой-то туманно-серебристый фон, из которого будто выплывало очаровательное и в то же время трагичное лицо. Работая в абсолютно мужской манере, Рэдберн, тем не менее, с предельной выразительностью передал абсолютную женственность Анабель.
Трейси Хаббард вспомнила детские стихи и произнесла их вслух:
– Эта дева жила с одной-единственной мысльюЛюбить и быть любимой мной.
Но на портрете была не Анабель Ли, героиня стихотворения, а совсем другая девушка, и эта Анабель ошиблась в своей любви. В портрете художнику удалось уловить суть ее натуры – высочайшее, хотя и глубоко спрятанное, напряжение, которое всегда настораживало и пугало Трейси. Точно такое же выражение было на лице Анабель в тот день восемь лет назад, когда она приехала в Айову к своей пятнадцатилетней сестре и сообщила, что собирается выйти замуж.
Трейси в тот день прогуляла школу из-за того, что встречала поезд Анабель. Они зашли пообедать в маленький ресторанчик, где можно было спрятаться в глубине зала и не бояться, что тебя заметят. Анабель была оживлена, но одновременно в ней ощущалось то самое глубоко спрятанное напряжение, хотя его было и непросто заметить. Никогда раньше она не казалась Трейси такой красивой, такой чарующей. Сердце младшей сестры в тот день заныло, как всегда, не только от любви, но и от легкой зависти к Анабель. Сколько Трейси могла себя помнить, ей всегда хотелось быть такой же, как старшая сестра, хотя она и знала, что это желание бессмысленно и от него надо обязательно избавиться. Тогда Трейси казалось, что абсолютно все желания Анабель всегда будут исполняться, что она всегда будет иметь все, что пожелает. А ей оставалось только подражать сестре и даже не пытаться состязаться с великолепным образом, совершенства которого все равно никогда не достичь.
В тот день Анабель ела совсем мало, как птичка, зато взволнованно и почти непрерывно говорила.
– Я позировала для него, дорогая Банни, – рассказывала Трейси Анабель. Она часто называла младшую сестру этим ласковым прозвищем, корни которого уходили в детство. – Мы с ним и познакомились на позировании. Он нашел мое телосложение интересным… И еще ему показалось, что я обладаю каким-то необычным качеством, которое он хочет передать на полотне. Потом он начал беспокоиться обо мне… как о человеке, – Анабель громко рассмеялась, но когда на них посмотрели, мгновенно успокоилась.
Да, все вокруг всегда беспокоились прежде всего об Анабель. Постоянно, глубоко и остро переживала все, что связано с ней, их мать. Отец Трейси, отчим Анабель, был единственным человеком, который относился к Анабель достаточно равнодушно. Когда Анабель убежала из дома вскоре после двенадцатого дня рождения Трейси, он абсолютно не волновался. Трейси даже показалось, что в душе он рад этому. Трейси тогда немножко возненавидела его за эту тайную радость, потому что сама переживала из-за побега сестры не меньше матери.
Хотя их мать и глубоко страдала – Анабель всегда была ее любимицей, – ей недоставало смелости, чтобы защитить старшую дочь перед мужем. Зная это, Анабель так никогда и не вернулась домой. Время от времени она писала Трейси коротенькие письма, больше похожие на записки, в которых почти ничего не сообщала о себе, а Трейси отвечала сестре длинными, нередко вымученными письмами, потому что инстинкт подсказывал ей, что надо стараться сохранить ту тонкую нить, которая связывала Анабель с семьей только через младшую сестру. Трейси считала, что хоть кому-то из семьи необходимо поддерживать отношения с Анабель, и она никогда не оставляла попыток уговорить сестру вернуться домой. Анабель изредка приезжала на Запад. Она тайком встречалась с Трейси, но неизменно отказывалась видеться с матерью и отчимом.
После бегства Анабель у Трейси началась трудная жизнь. Их мать всегда всерьез винила свою младшую дочь в том, что Анабель пришлось покинуть дом. Тогда, в двенадцать лет, Трейси соглашалась с матерью и тоже винила себя, с головой окунаясь в это самобичевание. Повзрослев, она поняла, что оказалась всего лишь орудием в руках судьбы. Трейси теперь понимала, что не стоит всю жизнь стыдиться поступка, который вызвала детская ревность. Со временем Анабель все равно бы ушла из дома, при помощи Трейси или без нее. Анабель постоянно несла в себе некую загадку – она всегда бросалась навстречу бедам и несчастьям, когда окружающие ее люди не видели в этом никакой необходимости.
После ухода Анабель из дома Трейси обнаружила вокруг себя новые, и высокие, стены. За ней следили с явными подозрениями, словно постоянно ждали какого-нибудь непременного неверного или опрометчивого шага. В прошлом она всегда была честной во всех своих поступках и привыкла, что ей верят, а сейчас оказалась со всех сторон окружена недоверием и подозрительностью. И все потому, что Анабель ушла из дома. К ее любви к старшей сестре постоянно примешивалось раздражение. Сейчас Трейси понимала, что это было здоровое и полностью оправданное чувство самосохранения, но в двенадцать лет она еще не знала этого и сильно страдала из-за чувства вины. Даже сейчас оно нередко напоминало о себе из прошлого, мешая свободе ее теперешних мыслей и чувств.
В тот день в ресторане Трейси тоже пыталась взять вину на себя за то, что случилось и послужило причиной, из-за которой сестре пришлось уйти из дома. Но, как всегда, Анабель отказывалась ее слушать.
– Все равно рано или поздно это произошло бы, дорогая, – с необычной для Анабель откровенностью заявила она. – Ты не должна винить себя за мой уход из дома. Никогда.
Потом Анабель продолжила рассказ о человеке, за которого собиралась выйти замуж, знавшем о ней «почти все» и любившем ее такой, какой она была. Она отказалась выполнить просьбу Трейси и познакомить его с матерью…
– Я не хочу знакомить их, – решительно отрезала Анабель, не оставив места для споров и уговоров. Порой она тоже могла быть упрямой. Правда, это упрямство было мягким, каким-то ускользающим, немного эфемерным, и люди редко принимали его во внимание, даже когда Анабель брала над ними верх.
– Извини, дорогая Банни, – продолжала она, – но я никогда не хотела, чтобы он встретился с моей матерью и твоим отцом. Он думает, что я осталась совсем одна и у меня нет никого, к кому я могла бы обратиться… в общем-то, это правда. Мне кажется, в качестве несчастной сироты я буду нравиться ему больше, чем в качестве добропорядочной дочери и сестры. Поэтому я не смогла рассказать ему даже о тебе.
Эти слова обидели Трейси, но ей не оставалось ничего другого, как все же принять точку зрения сестры без возражений. Анабель нашла себе нового человека, который станет беспокоиться о ней, будет все время рядом и сумеет по-настоящему заботиться о ней. Что поделаешь… Эта мысль принесла юной Трейси большое облегчение и радость.
Они собирались навестить родственников Майлса в Англии, а медовый месяц проведут в Турции, сообщила Анабель. Стамбул всегда манил и очаровывал Майлса как художника, и ему хотелось попробовать свои силы в чем-нибудь другом, кроме портретов.
– Он такой… надежный и чудесный! – с радостным волнением рассказывала старшая сестра. – На него можно положиться. Он не позволит мне причинить самой себе боль. Впервые за всю свою дурацкую жизнь я собираюсь быть счастливой… и вести спокойную и безопасную жизнь. Из Турции я пришлю тебе что-нибудь, дорогая, чтобы ты знала, что у меня все в порядке. Что-нибудь такое, чтобы ты вспоминала обо мне всякий раз, когда наденешь эту вещь.
Анабель сдержала слово и прислала авиапочтой маленькую булавку в виде птичьего пера, которую с тех пор Трейси носила, не снимая. Подарок Анабель как бы говорил: «Это перо к твоей шляпке, дорогая Банни. Носи его и помни обо мне. Ты неплохо потрудилась над моим воспитанием!»
Трейси, поглядывая на булавку, думала, что теперь Анабель наконец-то будет счастлива, ей будет во всем везти. Но даже тогда она интуитивно ощущала, что с Анабель происходит что-то неладное, словно безупречную поверхность стекла нарушила крошечная трещинка. Этот изъян был хотя и едва заметен, но неисправим, от него нельзя было избавиться. Трейси решила, что просто не надо обращать на него внимания, и продолжала любить сестру.
Трейси привычным движением провела пальцами по булавке и посмотрела на сестру. Слезы ожгли ей ресницы. Оказалось, Анабель находилась вовсе не в безопасности, и к тому же была далеко не так счастлива, как надеялась. Если верить ее словам, Майлс оказался совсем не тем человеком, на которого можно положиться. На портрете зеленоватые глаза Анабель едва виднелись из-под ресниц, и нельзя было хотя бы попытаться угадать, что они видели или о чем она думала.
Неожиданно за спиной у Трейси Хаббард раздалось:
– Могу я поинтересоваться, что вы делаете в этой комнате? – сказано это было ледяным тоном.
Трейси резко обернулась и, к своему ужасу, увидела в дверях Майлса Рэдберна. Его лицо было холоднее зимней стужи, но под коркой льда пылал гнев. Трейси испугалась. Ах, ведь Анабель предупреждала ее об опасности, и, хотя Трейси тогда решила не обращать внимания на истерику сестры, теперь она отчетливо вспомнила каждое ее слово и ухватилась за первую попавшуюся соломинку.
– Я… извините. Я понимаю, что не должна была входить сюда, но миссис Эрим сегодня утром показала мне эту картину, и я… не смогла побороть своего желания прийти сюда и еще раз взглянуть на нее. Это должно быть… я хочу сказать, я видела раньше некоторые из ваших портретов… и этот наверняка один из самых лучших.
– Эта картина написана не для посторонних людей, мисс Хаббард, – отчеканил Майлс Рэдберн. – Если вы намерены остаться здесь на неделю, как мы договорились, вам придется подавлять такие необдуманные импульсы. Насколько мне помнится, я просил вас сегодня после обеда не входить в мой кабинет.
Трейси молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В горле у нее застрял ком страха, глаза затуманили слезы. Рэдберн освободил дверь, чтобы она могла вернуться в кабинет, потом подошел к чертежной доске и уселся на высокий стул, стоящий перед ней. Трейси была, кажется, наконец прощена.
У двери в салон Трейси остановилась и положила руку на медную ручку. Он должен кое-что узнать, она не могла промолчать о том, что увидела в кабинете несколько минут назад.
– Когда… когда я несколько минут назад вошла сюда, – промямлила девушка, – Ахмет стоял у доски и изучал рисунок, над которым вы работаете. На мой вопрос, что он здесь делает, он буркнул, что это слова Аллаха, и ушел.
Майлс даже не потрудился взглянуть на нее или как-то по-иному отреагировать. Он просто ждал, когда она уйдет, и если его все же интересовали поступки Ахмета, он ничем не показал этого.
Трейси неуклюже открыла ногой дверь, и в ту же секунду в комнату юркнула белая кошка. С невозмутимым видом, будто у себя дома, животное спокойно запрыгнуло на стол Майлса. Она двигалась с такой грацией, что со стола не упал ни один лист бумаги. Потом уселась и посмотрела на художника большими зелеными глазами. Это была кошка Анабель. Кошка, которой Анабель дала прозвище своей сестры – «Банни». Может, она назвала кошку таким странным именем из-за одиночества и страстного желания поговорить с кем-нибудь из близких?
Майлс занес руку, чтобы прогнать кошку со стола, но разгневанная Трейси опередила его. Она схватила белую кошку на руки и с вызовом посмотрела на художника.
– Бедная Ясемин! – воскликнула она, прижавшись щекой к поднятым ушам кошки.
– Ее зовут не Ясемин! – резко возразил Рэдберн. – Ее зовут…
– Банни, – прервала его Трейси. – Знаю. Но это имя не подходит для кошки, поэтому я дала ей другое. Сейчас она моя кошка. То есть временно моя, пока я здесь. И любой человек, который бьет кошек…
И тут Майлс Рэдберн выругался, причем довольно громко и крепко. Он произнес чисто английское ругательство, принятое среди грубых моряков. Трейси стремительно выбежала с кошкой на руках из кабинета. Дверь за ней громко захлопнулась.
Она вернулась в свою комнату и села на стул, не выпуская из рук маленький, теплый комочек. Да, ее положению не позавидуешь. А вдруг Майлс Рэдберн догадается, кто она на самом деле? Тогда он, конечно же, немедленно отошлет ее домой, можно не сомневаться.
– Если бы ты только могла рассказать мне об Анабель, – прошептала она кошке. – Ясемин, что мне делать?
Ясемин, однако, была сыта по горло человеческими эмоциями и чувствами. Она вонзила когти в запястье Трейси, вырвалась из ее рук и прыгнула в центр кровати. Потом тщательно умылась шершавым язычком и твердыми розовыми лапками, как бы стараясь очиститься от прикосновения человеческих рук.
Трейси рассеянно посмотрела на царапину. Недавнее происшествие в кабинете можно назвать и смешным, подумала она. Рэдберн вышел из себя и нецензурно выругался, – значит, он потерял самообладание – ну разве это не потеха? Но, как только ей вспоминалась Анабель, Трейси становилось не смешно. И не столько из-за того непонятного телефонного звонка, сколько из-за письма, которое Трейси получила от сестры более шести месяцев назад.
Она писала, что они с Майлсом вернулись в Стамбул по приглашению хорошей подруги мужа, которая предложила им погостить в ее доме во время медового месяца, проведенного в Турции. В данный момент Майлс не работал, но у него появился интерес к турецким мозаикам. Миссис Эрим предложила ему как бы базу, с которой он мог бы вести свои исследования, и они договорились пожить у нее. Все складывалось просто и ясно, но Анабель почему-то хотела, чтобы Трейси бросила все свои дела и немедленно летела в Стамбул.
«Если ты приедешь, я признаюсь ему, что у меня есть сестра, – писала она. – Ты нужна мне, дорогая. Все ужасно плохо, и я знаю, что разговор с тобой очень мне поможет».
Трейси не в первый раз получала такие письма от сестры. Несколько лет назад, сразу после замужества, как-то летом, Анабель оплатила сестре дорогу в Нью-Йорк. Трейси поехала туда вопреки воле родителей. Внешний вид сестры встревожил ее. Анабель выглядела нервной и сильно похудела. Она не шутила и не веселилась, как раньше, а все больше жаловалась на скуку своей жизни и с раздражением говорила о том, что муж пренебрегает ею и уделяет ей мало внимания. В то время Майлс находился в Англии. Если бы он тогда был в Нью-Йорке, Трейси, даже вопреки воле сестры, попыталась бы встретиться и поговорить с ним. Но он был далеко, и она решила не обращать особого внимания на жалобы сестры и попытаться успокоить ее доводами разума. В общем, та нью-йоркская встреча не принесла никакого результата.
И все же, как это ни странно, Трейси никогда не теряла глубоко укоренившуюся в ее душе веру в то, что старшая сестра – хороший человек. В ней было немало хорошего, но не всякому было дано видеть это. Анабель могла похвалиться многими талантами. Она неплохо пела и танцевала и, если бы обладала хотя бы капелькой честолюбия, безусловно, смогла бы добиться неплохих успехов на сцене. Но ее самый главный талант, по мнению Трейси, заключался в том, чтобы сделать жизнь окружающих веселой и беззаботной. Анабель обладала чувством юмора и умела создать радостную атмосферу вокруг себя. Даже Нарсэл заметила это. Трейси вспомнила слова турчанки о том, как они убегали вместе с Анабель подальше от всех строгостей и ограничений. И эту Анабель, которая так любила и умела жить, уничтожила другая Анабель. Многим одаренным людям свойственна склонность к саморазрушению. Их близким оставалось только с изумлением наблюдать за этим саморазрушением и пытаться бороться с ним, но чаще всего это было безрезультатно.
Трейси непоколебимо верила, что должна бережно хранить ту тонкую нить, которая связывала ее со старшей сестрой. После встречи в Нью-Йорке она продолжала писать Анабель письма, которые той, похоже, нравилось получать. Это было все, что могла сделать в то время для нее Трейси.
Трейси выросла и смогла бежать из той тягостной атмосферы, которая окружала ее дома. К тому времени, когда она переехала в Нью-Йорк, Анабель с Майлсом уехали за границу, и она не виделась с сестрой целых два года, пока та жила на Востоке.
Когда шесть месяцев назад от Анабель пришло очередное слезное письмо с просьбой приехать, Трейси почувствовала к ней и жалость, и раздражение. Она прекрасно знала, что Анабель любит преувеличивать и драматизировать неприятности, и подозревала, что особого смысла в немедленной поездке в Стамбул, как просила Анабель, нет. Трейси подержит ее за руку, выслушает жалобы и, может, успокоит на какое-то время, но это и все. Она написала сестре строгое письмо с обещанием приехать в Турцию, но позже. Если она уедет сейчас, только что став стажером в новом отделе, компания может отказаться взять ее обратно. Анабель должна понять, насколько важна для нее эта работа.
Анабель не ответила на то письмо, хотя Трейси и написала сестре еще одно с новым обещанием приехать летом. Потом несколько месяцев от Анабель не приходило никаких известий, что тоже было не удивительно. Трейси полностью окунулась в работу и впервые в жизни чувствовала себя счастливой. Она была свободна, и постепенно тревоги о сестре стали как-то забываться. Со временем Анабель простит ее, и Трейси позволила нити, связывавшей их, временно ослабнуть.
Потом, всего три месяца назад, Анабель позвонила из Турции. Трейси с трудом узнала голос сестры, таким расстроенным он был.
– Я никогда не думала, что дело дойдет до этого! – причитала Анабель в трубку. – Я никогда не знала, что Майлс окажется таким злым и жестоким!
Все это было хорошо знакомо Трейси, и она привычно прервала сестру, пытаясь успокоить ее и разобрать, что же та все-таки говорила, но Анабель продолжала выкрикивать бессвязные обвинения, и в ее голосе на этот раз слышался настоящий ужас.
– Ты мне очень нужна, Банни. Я не должна просить тебя приехать сюда… может, это будет для тебя даже опасно. Но мне больше не к кому обратиться за помощью. Я должна с кем-то поговорить. С кем-то, кто может забрать меня отсюда!
Трейси строго произнесла:
– Анабель, послушай меня! Возьми себя в руки и внятно и спокойно объясни, в чем дело.
Анабель сделала глубокий вдох и продолжила свой бессвязный рассказ:
– Опять этот черный янтарь! Он появился вчера, и я знаю, что он означает конец всему. Тайна спрятана у султанши Валиды… запомни это, если приедешь. И никому ни в коем случае не говори, что ты моя сестра.
Если они не будут этого знать, они не сделают тебе ничего плохого. Банни, я боюсь… я не хочу умирать! Банни…
Анабель замолчала, и Трейси, воспользовавшись паузой, принялась умолять сестру спокойно объяснить, что случилось. Наконец Анабель прошептала:
– Кто-то поднимается по лестнице.
За этими словами последовало долгое молчание. Трейси затаила дыхание, отчаянно стараясь услышать, что же происходит за тысячи миль от нее в Стамбуле. Потом произошло самое ужасное. Анабель не стала больше ничего говорить, а тихо просвистела в трубку несколько нот из старой детской песенки «Лондонский мост падает, падает, падает…». После этого в трубке наступила тишина.
Знакомый голос вернул Трейси в детство и вызвал очень болезненные воспоминания. Когда они с Анабель жили дома, то разработали шифр в виде детских песенок, чтобы предупреждать друг друга об опасности. «Мы идем в заросли тутовника…», например, означало «Все в порядке. Гроза миновала», «Лондонский мост» являлся сигналом, предупреждающим об опасности. Он означал «Надвигается большая беда. Будь готова к самому худшему» и применялся только в случае крайней опасности.
В тот день, находясь в Стамбуле, Анабель передала ей по телефону сигнал опасности, их тайный «Мэйдэй»,
type="note" l:href="#n_6">[6]
и повесила трубку.
Трейси попыталась немедленно дозвониться до Стамбула, но, когда к трубке наконец подошел человек, говорящий по-английски, он сказал, что Анабель не может подойти к телефону. Трейси тогда попросила позвать Майлса, но получила ответ, что тот в городе. В конце концов она положила трубку, так и не представившись. Трейси постаралась успокоиться, убеждая себя, что это просто очередной театральный фокус Анабель, которые та так любила, но не могла прогнать мысль, что на этот раз все происходит всерьез, по-настоящему.
На следующий день газеты на первых страницах сообщили о смерти Анабель Рэдберн, жены известного художника.
Трейси нарушила долгое молчание и позвонила отцу в Айову, но тот сказал только, что он давно ожидал чего-нибудь в этом роде. Свою судьбу Анабель выбрала сама, и она заслужила такой конец.
Трейси анонимно послала цветы на могилу сестры и немедленно начала собираться в Стамбул. Она не могла примириться с этой смертью, которую к тому же упредил этот очень странный телефонный звонок накануне. Однако предупреждение об опасности, исходившее от Анабель, заставило ее вести себя осторожно. Она поняла, что если немедленно поедет в Турцию и объявит себя сестрой Анабель, то не узнает ничего, не добьется правды о смерти сестры. К тому же на ней лежала определенная степень вины. Она ведь не помчалась на помощь сестре, посчитав письмо, полученное полгода назад, ложной тревогой. Но на этот раз произошло что-то страшное, и она не обретет покоя до тех пор, пока не разберется, что на самом деле случилось в далекой Турции. Трейси никогда особенно не верила словам Анабель о Майлсе, а теперь она просто обязана поехать в Стамбул и разобраться, что же это за человек.
У Трейси Хаббард не нашлось ни денег на билет в Турцию, ни знакомого, который бы согласился занять их ей, если бы она рассказала, что не может отправиться туда в качестве сестры Анабель. Потом мистер Хорнрайт, сам того, конечно, не подразумевая, слегка приоткрыл для нее дверь, и Трейси без малейших колебаний юркнула в щель.
Так как у сестер были разные отцы и разные фамилии, Трейси могла отправиться в Турцию под собственной фамилией. Пока ее инкогнито оставалось нераскрытым, она могла чувствовать себя в относительной безопасности. Она приехала всего с несколькими уликами: вспышка раздражения сестры на Майлса, в которой, в общем-то, не было для нее ничего нового, за исключением силы гнева; намек на какой-то «черный янтарь» и какую-то «султаншу Валиду», которая якобы знала или хранила «тайну». На первый взгляд все это казалось выдуманным, неправдоподобным, и тем не менее, Анабель очень боялась чего-то. Она умерла. Но какова же была сила отчаяния, которая подтолкнула ее к самоубийству! И кто довел ее до такого состояния?
Теперь Трейси могла без особого труда представить, как Майлс Рэдберн доводит женщину до умопомешательства, особенно такую женщину, у которой хватило глупости полюбить его. И тем не менее, оставался необъяснимым парадокс портрета Анабель, который висел на стене его спальни. Еще Трейси не могла не прислушиваться к голосу собственного рассудка, который не советовал ей относиться серьезно ко всем обвинениям Анабель в адрес мужа, да и к ее поступкам тоже.
Если бы Трейси сейчас могла поделиться с кем-нибудь своими подозрениями и сомнениями, если бы рядом находился человек, которому она могла доверять… Сидя в комнате, которая принадлежала когда-то Анабель, Трейси Хаббард вновь подумала о Нарсэл. Похоже, эта девушка была подругой Анабель и, вне всяких сомнений, не питала дружеских чувств к Майлсу Рэдберну. Но до какой степени ей можно было доверять, Трейси не знала. Не стоило исключать возможности того, что Нарсэл в поисках правды могла стать ее союзницей. В запутанном лабиринте скрытых мотивов и непонятного поведения обитателей этого дома Трейси крайне нуждалась в союзнике, но пока не отважилась довериться никому.
В сумраке вопросов и тайн существовало столько же скрытых течений, сколько их было в Босфоре, в котором Анабель закончила свою жизнь. Напряжение и неприязнь между доктором Эримом и Майлсом Рэдберном сразу бросались в глаза, но и между Мюратом Эримом и его невесткой Сильваной, которая обладала в доме большей властью, чем должна была, по мнению брата и сестры Эримов, существовали далеко не безоблачные отношения.
Трейси напряженно размышляла, но ее мысли беспомощно метались по кругу. В дверь постучали, и Халида внесла невысокую стопку книг, с улыбкой положила их на столик. Ясемин воспользовалась возможностью и, как молния, выскочила из комнаты, словно чувствовала себя в ней пленницей.
Трейси с удивлением прочитала названия книг на их корешках. Книг оказалось четыре, и все они были посвящены Турции. Одна была современным путеводителем, который Трейси пролистала еще дома. Вторая являлась биографией Ататюрка и описывала его жизнь и реформы. Из третьей книги можно было узнать о народах, населявших Турцию в древности. А четвертая повествовала об Оттоманской Порте и рассказывала истории о фантастическом богатстве и власти, постепенном вырождении нации вследствие коррупции, жадности и потрясающей жестокости ее правителей.
Первые две и, возможно, четвертую могла послать миссис Эрим, но третья книга наверняка принадлежала Майлсу Рэдберну. Трейси Хаббард открыла форзац и увидела его фамилию среди списка авторов.
Может, таким способом он хотел извиниться за свою недавнюю несдержанность? На какое-то мгновение она смягчилась по отношению к нему, но тут же невесело улыбнулась. Она должна постоянно помнить, каким привлекательным казался этот мужчина вначале Анабель и как сильно, судя по всему, Анабель в нем ошиблась. Было бы умнее и безопаснее относиться к нему с недоверием и неприязнью, не забывать, что человек этот холоден и жесток, раз мог ударить беззащитное животное. Ей необходимо проявить характер и ни в коем случае не позволять втянуть себя в дружбу с Майлсом Рэдберном.
Укрепив таким образом собственную решимость, Трейси Хаббард села и, открыв книгу наугад, заставила себя читать и думать над прочитанным. Трейси читала о древних обитателях Турции, хеттах, народе, который играл немаловажную роль в древней истории. О хеттах упоминалось и в Библии. Женщина по имени Вирсавия,
type="note" l:href="#n_7">[7]
которая соблазнила Давида, была хетткой. В пору своего расцвета хетты успешно воевали с вавилонянами и египтянами, а после себя оставили в Турции фризы и статуи замечательной красоты. Хеттов сменили семитские завоеватели и воинственные народы с Запада – греки и римляне. На территории современной Турции произошло сильное смешение народов, поэтому турков ученые-этнологи относили к индоевропейской группе, хотя они и имели в себе немного монгольской крови.
Все это было, несомненно, очень интересно, но, пока Трейси читала историю Турции, ее голову ни на секунду не покидал мотив этой детской песенки, что пропела ей Анабель, и она не могла заставить себя вникнуть в древнюю историю Турции. Она не могла также сидеть в комнате. Трейси отшвырнула книгу, вскочила и надела пальто. День клонился к вечеру, и она решила выйти на улицу, чтобы дать выход своему тревожному состоянию. Сейчас помочь ей могло только физическое напряжение. Довольно сидеть в четырех стенах в комнате Анабель.
В верхнем салоне никого не было. Дверь в кабинет Майлса оставалась закрытой. Белая кошка тоже исчезла. Трейси быстро спустилась в мраморный коридор на первом этаже и нашла дверь, ведущую на улицу, но не к Босфору, а на другую сторону. Она вышла из дома, пересекла мощеную подъездную дорогу и двинулась по тропинке, которая петляла в холмах над проливом. Тропинка привела ее к небольшим воротам в каменной стене, ограждающей территорию поместья Эримов. За стеной находилось шоссе, которое, петляя, огибало поместье и тянулось в северном направлении параллельно Босфору, не приближаясь к проливу.
Трейси боялась, что ворота будут заперты, но они оказались закрыты только на засов. Она открыла его и вышла за территорию поместья Эримов. На противоположном берегу Босфора солнце уже начало садиться за холмы Фракии, но небо было еще достаточно светлое. Трейси пошла по жухлой траве, растущей на обочине дороги, чтобы не думать об опасности, которой грозили ей проезжающие мимо машины. Ближайшая деревня, очевидно, располагалась на другой стороне поместья. На этой же стороне находился симпатичный лес, еще по-зимнему серый, хотя через прошлогоднюю траву уже начала пробиваться первая зелень.
Дорога сделала поворот к проливу и привела ее к разукрашенным огромным воротам, криво висящим на старинных петлях. Их, видно, невозможно было закрыть. Трейси всегда манили всякие старинные развалины. Она не смогла побороть искушения и вошла в ворота.
За ними раскинулся когда-то прекрасный сад, который сейчас находился в страшном запустении. Повсюду росли вьющиеся растения и сорняки, громадные платаны и конские каштаны с похожими на свечи и готовыми распуститься цветами. Оставшаяся без присмотра живая изгородь из высокого рододендрона образовала такую плотную зеленую стену, что первая, дальняя часть сада находилась в тени. Прямо перед воротами начинались невысокие мраморные ступеньки, ведущие к воде. Их мрамор отсвечивал бело-розовым цветом в косых лучах заходящего солнца. За ступеньками неторопливо текла темная вода.
Слева темнела громада дома. Он заметно обветшал, но с первого же взгляда становилось ясно, что когда-то в этом дворце жил знатный и богатый вельможа. Это был не обычный жилой дом, потому что сквозь лианы, обвивающие его стены, белел мрамор. Когда-то в доме было два этажа, не считая подвального, но ближе к воде крыша рухнула на верхний этаж, а почти вся стена, выходящая к проливу, упала в Босфор. Остальная, большая часть дома, оставалась все еще относительно целой и невредимой. Трейси направилась к мраморному крыльцу, над которым чернел пустой мраморный проем.
У подножия ступенек виднелась мозаика, частично засыпанная землей. Она должна быть прекрасной, мелькнула у Трейси мысль, если ее раскопать, но сейчас мозаику покрывала земля, а высокая трава достигала верха первой ступеньки. Дверной проем выглядел весьма романтически и как бы приглашал войти. Трейси не смогла побороть своего желания заглянуть во дворец.
Испытывая некоторый трепет, девушка взошла по мраморным ступенькам. Сгнившая деревянная дверь рухнула внутрь и лежала на полу. Трейси перешагнула через гниющее дерево и очутилась в доме. Окна по обе стороны от двери окаймляли полуразрушившиеся арки с прекрасными лепными украшениями. Часть потолка исчезла вместе с крышей над ним, и внутрь проникали струи дождя. То, что когда-то было роскошным дворцом, стоящим на берегу Босфора, сейчас превратилось в убежище для ящериц и мышей и место, где гнездились птицы.
Пол в огромной центральной зале подточили мыши, поэтому Трейси передвигалась очень осторожно. Одна стена залы была расписана цветами. Их блеклые краски навевали мысли о сне. Над дверью светлели изразцы, и Трейси остановилась, чтобы разглядеть их получше в сером свете угасающего дня. Ей было по-настоящему интересно.
Задняя часть дома сохранилась сравнительно хорошо, в полумраке виднелась анфилада многочисленных комнат. Солнце уже село, и сумерки сгущались гораздо стремительнее, чем она ожидала. Стало заметно прохладнее, и Трейси ощутила тревогу.
Она остановилась на пороге дальней комнаты, и ее охватило желание немедленно бежать из этого рассыпающегося в пыль жуткого места. Но она все же, вопреки доводам разума и собственному желанию, осторожно вошла в следующую темную комнату…
Трейси боялась идти дальше и все же шла, охваченная странным желанием осмотреть во дворце все, включая его самые потаенные уголки. Почувствовав под ногами что-то мягкое, девушка нагнулась и увидела шелковый шарф. Его цвета были плохо различимы в слабом свете уходящего дня, но это был явно женский шарф, и она удивленно спросила себя: как он попал сюда? На найдя ответа, Трейси сунула шарф в карман пальто и пошла дальше.
За углом темного коридора, где находилась лестница, ведущая наверх, Трейси Хаббард неожиданно остановилась. Она что-то услышала или ей показалось? Неужели в этом пустынном доме есть, кроме нее, кто-то еще? Может, владелица шарфа?
Трейси остановилась и неожиданно совсем ясно услышала человеческий шепот. После короткой паузы громкий, сердитый шепот возобновился. Девушка в испуге отпрянула в тень арки. Присутствие других людей в этом странном доме казалось ей почему-то менее невинным, чем собственное. Говорили по-турецки. Трейси только разобрала, что разговаривали мужчина и женщина и что они горячо спорили искаженными от излишних эмоций и напряжения голосами. Спорщики находились в двух-трех комнатах от нее, и Трейси осторожно двинулась назад по тому же пути, по которому пришла сюда в поисках выхода в главный салон. На пороге она остановилась, опасаясь выходить на открытое пространство, где ее может выдать свет с Босфора, льющийся из пустых окон. Трейси остановилась и услышала, как мужской голос громко и ясно произнес ее фамилию: «Хаббард». Потом принялся быстро тараторить по-турецки, окружая ее фамилию словами с явно угрожающим оттенком.
Ее фамилия прозвучала в атмосфере грозной таинственности, и от этого у нее по спине поползли мурашки. В памяти мгновенно всплыли все предупреждения из письма Анабель. Сейчас у нее осталось единственное желание – бежать незамеченной. Трейси торопливо пошла по полу, забыв, что под ногами у нее гнилые доски. Одна из них вдруг треснула и сломалась, и девушка упала на колени, почувствовав острую боль. В голень ее впилась заноза.
Ее выдал шум падения, и голоса мгновенно стихли. За молчанием последовал топот бегущих ног, звуки поспешного бегства. Трейси не могла видеть этих людей, потому что они выбежали через другую дверь в сад и растворились в сгущающихся сумерках. Девушка подумала, что бегство доказывает их вину, и обрадовалась, что они бежали, не подойдя к ней.
Трейси с трудом, но выбралась из дыры, в которую провалилась. Чулок был порван, нога болела. Поблизости неожиданно раздался какой-то звук, и Трейси резко подняла голову.
В развалинах находился еще один, четвертый человек. На фоне воды и темнеющего неба виднелся силуэт мужчины. Он стоял неподвижно и смотрел на нее, и в его позе ощущалось что-то грозное, зловещее. Незнакомец стоял спиной к свету, его лицо было в тени. Он не издал ни малейшего звука во время бегства двух других, и Трейси спросила себя: а не находился ли он здесь все это время, пока она бродила по дому, и не шпионил ли за ней, за ними или за всеми вместе. Сейчас ей оставалось только стоять на месте и ждать, когда он двинется с места и заговорит. Незнакомец первым нарушил молчание, обратившись к ней по-турецки. Только когда он направился к ней, Трейси поняла, что это Ахмет. Она не доверяла дворецкому, и ей не нравился этот молчаливый турок с вкрадчивыми манерами, но, по крайней мере, он был ей знаком. Трейси отняла руку от ноги, рука была в крови.
– Я упала, – сказала она. – Вы можете помочь мне? Он понял ее жест.
– Пойдемте, пожалуйста, ханым-эффенди, – сказал дворецкий.
Прихрамывая и опираясь на руку Ахмета, Трейси вышла из дома, и они пошли к воротам. Пока они медленно брели по дороге, Ахмет что-то тихо бормотал по-турецки. Так как все турецкие слова казались взволнованными и взрывными для непривычного к ним уха Трейси, она не могла решить, сочувствовал ли он ей по поводу раны или ругался за то, что она своим появлением прервала встречу двух человек, за которыми он, похоже, следил.
Они прошли совсем немного и увидели идущего навстречу человека. Он двигался неторопливым шагом, словно вышел на обычную вечернюю прогулку. Когда они сблизились, Трейси увидела, что это Мюрат Эрим. Ахмет приветствовал его и показал на окровавленную ногу Трейси.
– Вы ранены? – встревоженно спросил доктор Эрим, торопливо подходя к ней.
Трейси объяснила, что вышла прогуляться и не смогла удержаться и не зайти в разрушенный дворец. По глупости, доверилась гнилым доскам и, естественно, упала. По дороге назад Мюрат о чем-то по-турецки спросил Ахмета, и дворецкий подробно ответил. Не дав ему закончить, доктор Эрим прервал его и приказал поторопиться к дому.
– Нужно, чтобы к нашему приходу была готова теплая вода и бинты, – объяснил он, когда Ахмет почти бегом направился к дому. – Моя сестра хорошо умеет обрабатывать такие раны. Так что можете не беспокоиться. Вам повезло, что Ахмет пошел за вами, опасаясь, что вы можете заблудиться в незнакомом месте. Я удивился, когда нашел боковые ворота раскрытыми. Вы ведь прошли через них?
В голове Трейси мелькнуло подозрение. Доктор Эрим может просто лгать, что вышел на обычную вечернюю прогулку, и сейчас то ли загоняет ее в ловушку, то ли хочет получить от нее свидетельство, необходимое ему и, по всей видимости, очень важное для него.
– Да, я прошла через боковые ворота, – кивнув, подтвердила девушка, но не стала распространяться о том, что кто-то опередил ее и открыл ворота.
Дворецкий Ахмет-эффенди, очевидно, тоже ничего не сказал доктору о том, что в развалинах прятались еще два человека, убежавшие, когда раздался шум от падения американки, и Трейси не стала корректировать его версию случившегося.
Как только они вошли в дом, доктор Эрим отвел ее в комнаты Сильваны. Миссис Эрим работала в лаборатории, но увидев окровавленную ногу Трейси, немедленно оставила свои духи, поднялась наверх и послала Ахмета на поиски Нарсэл. Судя по всему, доктор Эрим предпочитал дома не практиковать. Убедившись, что Трейси находится в надежных и умелых руках, он ушел.
Через несколько минут прибежала Нарсэл с аптечкой первой помощи. Она промыла рану и ловко перебинтовала ногу. Сильвана засыпала гостью вопросами, как все случилось, но Трейси и на этот раз решила не открывать всей правды. Ей все сильнее казалось, что она разворошила осиное гнездо, и самое разумное сейчас – молчать до тех пор, пока все не прояснится. Страх, нахлынувший на нее в развалинах, никак непроходил.
Как только Нарсэл закончила бинтовать ей ногу, Сильвана Эрим сама проводила Трейси в ее комнату, дала обезболивающие таблетки и посоветовала немедленно ложиться в постель. Она сказала, что Трейси может не вставать к ужину, который ей принесут в комнату. Мисс Хаббард должна теперь помнить, назидательным тоном заявила Сильвана, что не следует бегать в темноте по незнакомым местам.
После ухода миссис Эрим Трейси стала готовиться ко сну, но беспокойство не оставляло ее. Она случайно коснулась какой-то тайны, и эта тайна как-то связана с подозрениями относительно ее самой. Эти люди, конечно, не могли узнать, кто она такая, но уже то, что она вынудила кого-то переполошиться, заставляет их следить за ней. И все же она не понимала, почему они заинтересовались ею. Связано ли это как-то с ее работой с Майлсом Рэдберном или нет?
Перед тем как лечь в постель, Трейси вспомнила о шарфе и достала его из кармана пальто. Он был шелковый и великолепного качества изысканной расцветки: полоски темно-сливового цвета чередовались с кремовыми. Она попыталась вспомнить, видела ли такой шарф на Сильване или Нарсэл, но не вспомнила.
Таблетки помогли ей расслабиться. Трейси стало клонить в сон. Она легла в постель, не выключая света, спрятала шарф под подушку и быстро уснула.
Проспала она, должно быть, часа два-три. Разбудил ее стук в дверь. Вошла Нарсэл в сопровождении Халиды, которая несла поднос. Трейси хотела отказаться от еды и вновь уснуть, но Нарсэл настояла, чтобы она что-нибудь съела. Халида усадила Трейси в постели, положив ей под спину подушку, как беспомощному инвалиду, и поставила ей на колени специальный столик. Нарсэл отпустила служанку и придвинула стул к кровати.
– Ну, а сейчас, – светским тоном начала она, – пока вы подкрепляетесь, вы должны рассказать мне, как все это произошло. В этой истории есть нечто странное. Я ничего не сказала ни Сильване, ни моему брату, но, по-моему, вы рассказали им не всю правду.
Трейси сделала два глотка горячего бульона и почувствовала, как туман в ее голове постепенно начинает рассеиваться. Пожалуй, Нарсэл можно рассказать все, что произошло в развалинах дворца, подумала Трейси и рассказала.
Нарсэл внимательно ее выслушала, и в ее огромных черных глазах отразилось беспокойство.
– Не знаю, что там мог делать Ахмет-эффенди… Зачем ему следить за кем-то чужим? Это на него непохоже. У него не очень хороший характер, но он, безусловно, очень предан своим хозяевам. Почему бы вам не выяснить у него самого, что он там делал? – предложила Нарсэл. – Можно с таким же успехом спросить Египетский обелиск в Стамбуле. Из Ахмета-эффенди, если он не захочет говорить, не вытянешь и слова. А кроме того, мне кажется, что если он следит за кем-то, то это его личное дело.
– А что, если эти двое отсюда? – спросила Трейси.
– Почему вы так думаете?
– Не знаю. Просто я слышала, как мужчина с раздражением произнес мою фамилию. Мне показалось, что они спорят обо мне.
– О вас? – эхом отозвалась Нарсэл. – Но это очень странно. Вы уверены, что они назвали именно вашу фамилию?
– Уверена, – кивнула Трейси. Она сунула руку под подушку и вытащила шарф. – Вот этот шарф я нашла в развалинах.
Турчанка с испугом посмотрела на шарф, как на какое-то живое и опасное существо. Когда она вновь заговорила, ее голос слегка дрожал.
– Пожалуйста, послушайте меня. Будет лучше, если вы никому не расскажете об этом шарфе. Даже моему брату… Я бы на вашем месте просто забыла о нем.
– Значит, вы знаете, чей это шарф? Тогда вам, наверное, известно, что может означать его присутствие в развалинах? – сказала Трейси напрямик.
Глаза Нарсэл заблестели от страха.
– Нет, нет, нет… я ничего не знаю! Я хочу сказать только то, что эти дела вас совершенно не касаются. Мисс Хаббард, для вас самое лучшее – как можно скорее вернуться в Нью-Йорк, поверьте мне. Это не имеет к вам никакого отношения.
У Трейси чуть не сорвалось с языка: «Имеет. Все, что происходит в этом доме, имеет ко мне отношение, потому что я сестра Анабель». Но было бы глупо заходить так далеко, и она прикусила язык. Да, Нарсэл была подругой Анабель, но это только по ее же собственным словам, хотя Трейси была склонно ей доверять.
Как бы желая скрыть свое волнение, Нарсэл Эрим встала и подошла к дверям, ведущим на веранду, слегка приоткрыла их и посмотрела на Босфор. Следующие слова Нарсэл очень удивили Трейси.
– Почему вы пошли туда… в развалины? Что вас заставило туда пойти?
– Да так… ничего особенного, – ответила Трейси. – Я вышла прогуляться и совершенно случайно наткнулась на открытые ворота. Мне стало любопытно, я вошла внутрь… вот, собственно, и все.
Нарсэл задумчиво кивнула.
– Странно, но и миссис Рэдберн любила это место, хотя дело, может быть, в том, что она тоже была американкой. Когда у Анабель бывало плохое настроение и она чувствовала себя особенно несчастной, она часто ходила туда одна. Иногда я сопровождала ее, но только тогда, когда мне казалось, что нельзя оставлять ее одну.
Трейси откинулась на подушку и закрыла глаза. У нее пропал всякий аппетит. Неужели Нарсэл догадывается, что между нею и Анабель есть какая-то связь? Нет, это невозможно. Никто не знал о том, что у Анабель есть сестра. А Нарсэл повернулась к балкону спиной и легко взмахнула рукой, словно хотела отмахнуться от всей этой истории. Трейси медленно подняла опущенные веки и осторожно заговорила. Она подозрительно смотрела на собеседницу, с этой минуты абсолютно ей не доверяя.
– Этим утром, – сказала Трейси, – миссис Эрим показала мне портрет Анабель в спальне мистера Рэдберна. Лицо на портрете показалось мне очаровательным… Миссис такой и в жизни была?..
Нарсэл вернулась к своему стулу у кровати и села.
– Она была и такой и… не такой. В Анабель было много чисто детской непосредственности, ей хотелось казаться веселой и легкомысленной, главной героиней своих собственных маленьких пьес. И тем не менее, она вышла замуж за него… такого мрачного, сурового и серьезного. О, я могла бы рассказать вам немало историй о том годе, который они прожили здесь! Видели крепость на противоположном берегу пролива ближе к Стамбулу?
– Да, но пока только издалека, – кивнула Трейси.
– Это Румели Хизар, очень известное в турецкой истории место. Его построили для защиты Босфора от врагов, но ему так и не удалось послужить этой благой цели. На нашем берегу стоит Руели Хизар, такая же крепость, только поменьше и не столь интересная. Однажды мы решили провести пикник в Руели Хизаре все вместе, с Анабель. Были мой брат, Сильвана, даже Майлс поехал с нами. В тот день Анабель вела себя с каким-то необузданным весельем, порой находило совсем необъяснимое возбуждение, и она становилась, как… как нож.
– Что вы хотите этим сказать: «как нож»? Нарсэл объяснила:
– Ну, очень язвительная и… даже, пожалуй, злая. Анабель могла обидеть человека, не подумав и не желая его обижать, но человеку было явно от этого не легче. Нет, я подобрала неточное сравнение, она разила не как нож, а как рапира, молниеносно. Да… правильно! Как острый клинок, спрятанный среди складок шелка, готовый резать и кромсать, когда этого никто не ожидает. В тот день Анабель захотелось подняться на самый верх, но Майлс категорически запретил ей это, сказав, что у нее закружится голова. Анабель в ответ заявила, что, если захочет, она взлетит на самый верх. И помчалась через сад в крепость, а там стала взбираться по этим ветхим лестницам. Неожиданно мне стало страшно. Я крикнула, что кто-то должен остановить ее. Мюрат хотел было сделать это, но Майлс остановил его. Он сказал, чтобы его жену оставили в покое, дескать, если ее сейчас остановить, она никогда не поумнеет. Может, он уже тогда хотел ее смерти. Это было весной, по берегам Босфора розовыми цветами цвели Иудины деревья. За стенами крепости, прямо на холме, как раз растет одно такое, и Анабель решила, что должна увидеть его с самого высокого места. Она бежала легко, как газель, и ни разу не оглянулась ни назад, ни вниз. Анабель увидела Иудино дерево между крепостными зубцами и крикнула нам, что оно прелестно и что мы все должны подняться наверх и увидеть его собственными глазами.
Нарсэл замолчала, и Трейси показалось, что она услышала в ее голосе волнение. Девушка опустила голову.
– У меня в детстве была подружка американка. Я тогда ходила в школу для американских девочек в Арнавуткойе, на другом берегу Босфора. Там я и научилась говорить по-английски. Моей подружке было столько же лет, сколько и мне. Ее отец был американским морским офицером. Но она отличалась от Анабель. Я не знала ни одного человека, который был бы похож на Анабель.
Да, ни одна женщина на свете не могла быть такой, как Анабель, подумала Трейси и на секунду закрыла глаза. Никто не обладал таким даром веселья, как она, никого так сильно не тянуло к опасности.
– Как она спустилась со стены в тот день? – спросила Трейси.
– Это было ужасно. Я, наверное, никогда не забуду тот день. Поворачиваясь к нам, Анабель бросила мимолетный взгляд вниз. В том месте, где она стояла, стена была особенно высокой и узкой. В ту секунду мне показалось, будто чья-то холодная рука сжала мне сердце. Я испугалась, что она сейчас упадет, прямо у нас на глазах.
Майлс увидел, что с ней творится неладное, и крикнул, чтобы она прислонилась к стене и подождала его. Он бросился наверх, но она не стала ждать. Анабель взмахнула рукой, показывая на ступеньки, и, спотыкаясь, кое-как спустилась на первый уровень, где и упала в обморок на узком карнизе. Она не сорвалась только чудом. Рэдберн поднялся к ней и отнес ее вниз. Тогда я почти восхищалась им. Он был сильным и уверенным. Придя в себя, Анабель начала брыкаться и царапаться. После того дня я его возненавидела!
Она сделала паузу, а потом продолжила с неожиданной злобой:
– С Анабель случилась истерика… она дико рыдала от страха. Майлс влепил ей пощечину. Это было жестоко, грубо. Никогда, никогда я не прощу его за ту пощечину! И за другое…
Трейси с ужасом слушала Нарсэл, чуть не плача от жалости к Анабель, такой хрупкой и слабой. Она вспомнила, что сестра панически боялась высоты. Но в то же время она подумала, что Анабель в определенной степени спровоцировала пощечину. Как еще мог Майлс Рэдберн вывести ее из шока?
– Анабель успокоилась после того, как он дал ей пощечину? – спросила она у Нарсэл.
Черные глаза Нарсэл удивленно расширились, словно она ожидала от Трейси негодования.
– Ну конечно, успокоилась. После пощечины Анабель еще поплакала… но уже тише. Она боялась мужа и имела на это все основания… хотя тогда я этого еще не знала. Не знала, как сильно он хотел ее смерти.
Трейси не могла не встать на сторону сестры, но сомнения не оставляли ее.
– По-моему, странно, что человек, который желает смерти жены, вешает ее портрет на стену своей спальни.
– Ах, ну это-то как раз легче всего понять и объяснить, – возразила Нарсэл. – Как там вы, христиане, это называете?.. Тернистый путь… власяница, которую носили ваши христианские мученики? Он должен был наказать себя за то, что сделал. В конце концов, несмотря на всю его жестокость, у него есть совесть. Часть наказания, которое он наложил на себя, – это неспособность заниматься любимым делом – рисовать. Майлс Рэдберн будет вечно расплачиваться по своим долгам… но никогда не оплатит их полностью. Ему никогда не удастся воскресить Анабель.
Нарсэл закрыла лицо руками и затихла. На одном из ее пальцев в свете лампы сверкнул сапфир в форме звезды.
И вновь Трейси захотелось крикнуть: «Анабель была моей сестрой. Если вы были ее подругой, станьте и мне подругой. Помогите мне отыскать правду!», но она приказала себе молчать. Хотя Нарсэл и вела себя все более и более откровенно, время для ответной откровенности со стороны Трейси еще не пришло. Самое лучшее сейчас – выжидать и не терять осторожности.
Нарсэл резко отняла руки от лица. Сейчас в ее глазах, кроме печали, читался и страх.
– Дайте мне шарф! – с неожиданной горячностью произнесла она.
Трейси уже спрятала шарф под подушку и не полезла вновь за ним.
– Вы знаете, кому он принадлежит? Зачем он вам нужен?
– С вашей стороны будет неосмотрительно хранить его у себя, – уклончиво ответила Нарсэл. – Мне кажется, вы, сами того не подозревая, можете нанести много вреда ни в чем не повинным людям, если расскажете все, что произошло сегодня в развалинах. Если вы отдадите мне этот шарф, я положу его туда, где ему положено лежать, и это будет самое разумное в данных обстоятельствах.
После недолгих колебаний Трейси приняла решение.
– Я отдам его вам, но не сейчас, а перед своим возвращением домой.
Нарсэл слабо всплеснула руками.
– Вы не поняли. Ничего… Вы так и не закончили ужинать. Я помешала вам своими разговорами. Сильвана будет недовольна, если вы съедите не все. Ну давайте… Ягненок просто чудо!
Трейси сморщила носик.
– Я не голодна. Пожалуйста, заберите это.
Когда Нарсэл встала, чтобы забрать поднос со столика, в дверь постучали, и голос Майлса Рэдберна спросил:
– Можно войти?
По лицу Нарсэл пробежала тень страха, но она улыбнулась.
– Теперь в Турции царят европейские порядки, но иногда мне кажется, что я слышу голос своей бабушки, и я забываю, что живу в шестидесятые годы двадцатого века. Вы поговорите с мистером Рэдберном?
Трейси не хотела разговаривать с Майлсом, но не могла придумать убедительной причины для отказа.
– Хорошо, – неохотно согласилась она.
Нарсэл открыла дверь. Белая кошка юркнула в комнату между ног Майлса и запрыгнула на стул, стоящий в углу. Майлс Рэдберн не обратил на животное ни малейшего внимания и подошел к кровати Трейси.
– Я услышал о вашем падении, – сказал он. – Надеюсь, рана не слишком серьезная?
Неужели и он собирался расспрашивать ее о том, что произошло в развалинах? Трейси еще раз подумала, какие холодные и серые у него глаза, как мало в них света и человеческого тепла. Они оживали только тогда, когда он злился.
– Ничего страшного. Просто поцарапала голень, – ответила она. – Завтра все будет в порядке. Даже не знаю, почему меня уложили в постель.
– Я хочу предложить вам отдохнуть завтра, – сказал Рэдберн. – Утром я уезжаю в город и вернусь только после обеда. Возьмите себе выходной и делайте что хотите.
– Единственное, чего я хочу, – заявила Трейси, упрямо поднимая подбородок, – так это побыстрее закончить работу, ради выполнения которой меня сюда и прислали.
– Мне не хотелось бы запирать от вас кабинет, – сказал Рэдберн. – Обещайте, что не будете входить в мои комнаты до моего возвращения?
Когда Трейси вспомнила, как он поймал ее после обеда в спальне за разглядыванием портрета Анабель, ее щеки залил яркий румянец, и упрямство моментально куда-то улетучилось. Она поняла его тактику. Майлс Рэдберн собирался каждый день выдумывать новые предлоги и объяснения, чтобы не подпускать ее к работе. Так будет продолжаться до тех пор, пока не закончится отведенная ей неделя, после чего ее с полным основанием отошлют домой. Трейси растерялась.
Рэдберн, похоже, принял ее молчание за знак согласия и сдержанно кивнул.
– Спокойной ночи, – внезапно попрощался он и вышел из комнаты.
После его ухода Нарсэл, стоявшая у двери, состроила гримасу. К ней вернулось самообладание.
– Я знаю, что мы сделаем, – заявила она. – Раз завтра вы свободны, я приглашаю вас поехать со мной в Стамбул, конечно, если позволит ваше здоровье. Сильвана попросила меня выполнить одно ее поручение, а Мюрат попросил заглянуть в одну маленькую ювелирную лавку. Возможно, у нас останется время для того, чтобы посетить мечеть. Вы не должны уезжать из Стамбула, не увидев хотя бы часть его чудес.
Трейси приняла приглашение, но растерянность ее пока не проходила. У нее ничего не получалось. Все двери, в которые она стучала, захлопнулись. Время шло, а она до сих пор так ничего и не добилась. Что ж, по крайней мере, время, проведенное завтра с Нарсэл, подумала она, будет потрачено не зря.
– Я вас покину, – нарушила ее мысли Нарсэл. – Мне жаль, что я встревожила вас своими грустными воспоминаниями. Постарайтесь забыть их. Эта история закончилась для всех, кроме него. Странный намек, подумала Трейси.
– Что вы хотите этим сказать: «…кроме него»? – осторожно поинтересовалась она.
Какую-то долю секунды на лице Нарсэл было такое выражение, будто она не собирается отвечать на вопрос. Ее губы сжались в упрямую линию, в глазах промелькнула вспышка язвительного гнева.
– Я не забыла, – ответила Нарсэл. – И не собираюсь ничего забывать. Наступит день, когда он допустит ошибку… а я буду терпеливо ждать этого дня.
Она взяла поднос с наполовину съеденным ужином и вышла из комнаты. Трейси устало откинулась на твердые подушки. Сон как рукой сняло. Она перестала что-либо понимать. Ничто из происходящего в этом доме не поддавалось логическому объяснению.
Кто те двое, что упомянули в своем нервном разговоре ее имя? А что, если эта женщина была Нарсэл? Почему ее так заинтересовал найденный там Трейси шарф? Голоса двоих Трейси не могла узнать из-за акустики развалин, даже несмотря на то, что они могли быть ей знакомы. Если женщиной вполне могла быть Нарсэл, то мужчиной – Мюрат, который потом развернулся и пошел им навстречу.
Главной уликой, пожалуй, являлся шарф. Трейси достала его из-под подушки и задумалась: а ведь где-то она уже видела нечто подобное. И внезапно вспомнила: именно таким шелком в салоне Сильваны были обтянуты одна или две подушки. «Ну и что, – тут же спросила себя Трейси, – что из этого следует? Ничего. Это может быть простым совпадением».
Может, корни того, что сейчас происходило здесь, тянулись в прошлое, когда Анабель была еще жива? Ее смерти предшествовало сильное отчаяние. «Я не хочу умирать!» – крикнула тогда по телефону Анабель и буквально сразу же после этого разговора с сестрой покончила жизнь самоубийством. Если в ее смерти виновен кто-то из обитателей этого дома, покоя здесь не будет еще очень долго. Особенно если есть сила, заинтересованная в том, чтобы скрыть причину ее смерти, и сила, заинтересованная в обратном. Если бы она могла знать, кто на какой стороне! И потенциальные ее друзья, и скрытые враги носили маски. Если она сделает хотя бы один неверный шаг, земля под ее ногами разверзнется, и тогда ей не отделаться падением вроде того, что произошло сегодня вечером в развалинах дворца.
Недели ей явно не хватит. Значит, надо набраться смелости и противостоять не только Майлсу Рэдберну, но и Сильване Эрим. Она не должна позволять себе расслабляться даже под сильным психологическим воздействием откровенности Нарсэл. Не надо обольщаться сочувствием импозантного доктора Эрима. Лучше всего держаться подальше от них от всех и держать свои чувства в узде до тех пор, пока она не узнает достаточно, чтобы действовать… если хоть какие-нибудь действия были еще возможны.
В углу комнаты на стуле пошевелилась, устраиваясь поудобнее, всеми забытая Ясемин. Белая кошка довольно замурлыкала, еще раз заявив о своих правах на комнату Анабель.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Тайна черного янтаря - Уитни Филлис

Разделы:
12346789101112131415161718

Ваши комментарии
к роману Тайна черного янтаря - Уитни Филлис



Лорио
Тайна черного янтаря - Уитни ФиллисНрпепош
3.09.2015, 21.22





Не больше 7б.Нудно и не очень интересно.Еле осилила.
Тайна черного янтаря - Уитни Филлисларик
26.05.2016, 9.10








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100