Читать онлайн Дочь роскоши, автора - Таннер Дженет, Раздел - ГЛАВА ТРЕТЬЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Дочь роскоши - Таннер Дженет бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.8 (Голосов: 15)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Дочь роскоши - Таннер Дженет - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Дочь роскоши - Таннер Дженет - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Таннер Дженет

Дочь роскоши

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Джерси, Ченел-Айлендс, 1991


Как только самолет начал снижаться, Джулиет прижалась к иллюминатору, чтобы бросить первый взгляд на остров Джерси, где она не была почти двадцать лет.
Какой он маленький! – изумленно подумала она. Небольшое компактное поселение, наверное, Сент-Хелиер, так разительно отличавшееся от растянувшегося до бесконечности Сиднея, аккуратные пятнышки зелени, ограниченные дорогами и проездами, похожие на лоскутки материи, сшитые в одно стеганое одеяло. Все это могло совершенно затеряться в бескрайних австралийских просторах. А вокруг было море, перевитое лентами синезеленого цвета, прекрасное, но не такое – режущее глаза, – как сверкающая серебристая лазурь Сиднейского залива. Но по крайней мере светило солнце! Кода сверхзвуковой реактивный лайнер приземлился в Хитроу, солнце осталось за плотными облаками, поэтому посадка во влажное туманное утро оказалась неожиданно удручающей. Как хорошо, что пилот предупредил их: «В Лондоне дождь, температура 11 градусов». После долгого жаркого австралийского лета и перелета, с остановками в Сингапуре и Бахрейне, прохладная серая мгла оказалась настоящим потрясением.
Колеса коснулись бетонной дорожки, включили реверс, и небольшой реактивный самолет, замедляя ход, зарулил к зданиям аэропорта. Джулиет расстегнула ремни и потянулась за сумкой, в горле ее застрял нервный комок. Она здесь… обратного пути нет. Что ж… она могла бы пойти и потребовать свой багаж, а потом заказать билет, но сама же при этой мысли тихо посмеялась про себя. Что это будет за отговорка! Облететь полмира впустую, а ее джерсийские родственники будут удивляться, куда она подевалась. Они обещали встретить ее в аэропорту и, вероятно, ждут где-нибудь за таможенным залом. Как она их узнает? Может, у них в руках будет дощечка с ее именем, как это делают туристические фирмы или компании по сдаче в аренду машин? Или с их именем, как на обслуживающих гостиницы автобусах? Раз уж они владеют сетью гостиниц, возможно, это не так глупо, как может показаться.
Джулиет выбралась из самолета и на мгновение задержалась, вдыхая воздух. Потрясающе, что каждая часть света пахнет по-своему. Потом она спустилась по трапу и пошла по бетонной дорожке.
Как только первые пассажиры начали просачиваться сквозь таможенный контроль, Дебора Лэнглуа поднялась с низкого глубокого сиденья и направилась поближе к выходу, откуда было лучше видно. Практически все ожидавшие проследили за ней взглядом, но Дебора едва это заметила. Уже столько лет все смотрели на нее, куда бы она ни пошла, что она стала воспринимать это как жизненный факт. Когда она была ребенком, из-за копны ее светлых локонов и бирюзовых глаз взрослые относились к ней как к живой кукле; в подростковом возрасте, когда расцвели ее плавные формы, она научилась пользоваться своей внешностью, чтобы добиваться всего, чего хотела. Сейчас эти деньки были, по правде говоря, далеко позади. В тридцать шесть лет Дебора обладала богатством, положением, властью – и это было видно. Прелесть юности превратилась в зрелую красоту, склонность к кричащей моде переродилась в изысканный стиль и вкус, а уверенность выросла из того, что было почти хронической обеспеченностью. Фотографии Деборы как жены директора-распорядителя отелей Лэнглуа и компании досуга часто появлялись на светских страницах «Харперс и Квин» и «Леди», а ее имя фигурировало в колонке сплетен в «Дейли Мейл» или «Экспресс» как само воплощение утонченности, элегантности и обаяния.
Иногда какой-нибудь репортер с нюхом на истории задавал ей неловкий вопрос, другой о ее прошлом, но, по каким-то причинам, след никогда не заводил его слишком далеко. Богатая элита Джерси держала секреты своего сословия под замком. Сейчас Дебора была женой Дэвида Лэнглуа. В самом деле, какое имеет значение, кем она была раньше, откуда появилась? Что же до тех, кто пытался выжать из самой Дебби эти сведения, то большинство из них сами оставляли эти попытки, сраженные абсолютной властью ее очарования.
Я никогда не знала моего отца, – говорила им Дебби, а моя мать умерла, когда я была подростком. Она была дочерью викария, из-за меня ее семья не признавала ее, так что никого из них я не знала. Но пожалуйста, я не желаю никоим образом смущать кого-либо. Я понимаю, что в наши дни это звучит смешно, но пожилые люди по-прежнему пуритански настроены, хотя, право же, по современным меркам, здесь не было никакого скандала. Просто взбунтовавшаяся дочь и любимое дитя.
Ее бирюзовые глаза, такие ясные и почти прозрачные, смотрели прямо в глаза репортеров, и почти все они не только сознавали, что верят ей, но и проникались желанием защищать ее. В семье Лэнглуа случались скандалы, но они не фигурировали в колонках сплетен, и ни один из них не имел никакого отношения к Деборе. Деборе порой, не везло, что она оказывалась втянута в них. Все журналисты неизменно наслаждались выпивкой и сигаретой в обществе Деборы и продолжали идти своим путем, чувствуя себя польщенными тем, что познакомились с ней, но ни на минуту не осознавая, как много любопытного им не удалось заметить в ней.
Дебора иногда думала, что, если бы все это происходило на материке, ей бы никогда не удалось так легко отделаться. Но это был Джерси, со своими законами, и пространство Английского канала, отделявшее остров от земли, создавало надежную защиту. Прошлое Деборы оставалось тайной за семью печатями, и репортеры сейчас совсем не докучали ей.
Она стояла посреди зала ожидания, стройная элегантная женщина, одетая в жакет и шелковый брючный костюм персикового цвета. Белокурые, с серебристым отливом волосы до плеч были собраны в классический пучок, темные очки покачивались в изящной руке, ногти были покрыты лаком точно такого же персикового оттенка, как и ее костюм. Общее увлечение туфлями-лодочками на плоской подошве прошло мимо Деборы, и, будучи чуть выше метра пятидесяти, она никогда не чувствовала себя достаточно высокой, чтобы носить их и выглядеть при этом элегантно. В юности она раскачивалась на шпильках, игнорируя туфли на платформе начала семидесятых, так же, как сейчас игнорировала «плоскодонки». Но сейчас высокие каблуки, что она носила, были последним словом, изысканного вкуса, они происходили от Маноло Блахник и Русселя и Бромли, а мягкая кожаная сумка, свисавшая с плеча, была, без сомнения, от Гуччи. Почти вся одежда имела ярлыки дизайнеров Версаче и Унгаро, Лагерфельда и Кризи, и даже белье было от Ла Перла. «Ты сошла с ума – платить такую уйму денег за пару панталон!» – как-то раз воскликнула Катрин, тетушка ее мужа. Катрин была известна тем, что ей доставляло огромное удовольствие отпускать оскорбительные замечания, поэтому Дебора лишь улыбнулась и ничего не ответила. У нее не было желания объяснять, что секрет ее уверенности в себе заключался в том, что она носила одежду знаменитых модельеров, и без этого даже теперь чувствовала себя слегка неуклюжей. Маленькая девчушка, одетая в лучшее материно платье, или актриса, играющая очередную роль, – ни тот, ни другой облик не устраивал Дебору. Она так много трудилась, чтобы стать тем, кем стала, что проявить в чем-нибудь хотя бы маленькую слабость было для нее ужасно.
Первые пассажиры с самолета компании «Джерси Эйрвейз» прошли через таможню, и Дебора окинула их критическим взглядом. Когда ей предложили поехать встретить племянницу мужа, она не сомневалась, что узнает ее, но теперь у нее не было прежней уверенности. Фото, которое ей показала София, ее свекровь, могло не иметь сходства с девушкой из Австралии. Фотографии могут быть очень обманчивыми. Джулиет может даже… Боже упаси! – напоминать свою мать! Желудок Деборы при этой мысли мучительно сжался, и она почувствовала отголоски смятения, охватившего ее, когда София сказала ей, что Джулиет прилетает на Джерси.
О нет. Только не дочь Молли…
Конечно, она скрыла свои чувства. Позволить им выплеснуться наружу – значит показать Софии и, что еще более важно, – Дэвиду, что прошлое для нее не мертво, а лишь спит. Вот уже почти двадцать лет, как она не видела Молли, но ненависть и ревность оставались все такими же острыми. Неважно, что она сейчас была счастлива и преуспевала во всем, неважно, что жизнь у нее сложилась удачно. Когда-то Молли тяжело ранила ее, рана полностью так и не исцелилась: мысль о ней – кошмар элегантной, утонченной Деборы Лэнглуа – могла превратить ее, как Золушку при полночном бое часов, в девушку, какой она когда-то была – испуганной, отчаявшейся и безумно влюбленной в человека, которому до нее не было дела. Но ради своих целей и намерений Дебора перешагнула через все это и редко в течение долгих лет позволяла себе даже думать о Молли. Однако весть о том, что дочь Молли приезжает на Джерси, воскресила в памяти все так, словно это было вчера.
Наплывы памяти беспокоили Дебору несколько дней. Она даже решила уехать куда-нибудь, чтобы избежать встречи с дочерью Молли. Уже несколько лет она обещала себе поездку в Нью-Йорк, надо было лишь позвонить своим друзьям, и она могла бы запрыгнуть в самолет и оставить Атлантический океан между собой и Джулиет. Но даже когда пришла эта мысль, она поняла, что не сможет этого сделать. Оставить Джерси сейчас, накануне приезда Джулиет, было бы слишком намеренно. Софии и Дэвиду потребовалось бы разобраться, что у нее на уме, и Дебора знала, что гордость не позволила бы ей объяснить им все. Поэтому с характерной для нее прямолинейностью она решила взять быка за рога. Когда в семье обсуждали, кому надо встретить Джулиет в аэропорту, Дебора вызвалась сделать это: «Так будет намного приятнее, чем если ее встретит Перри. Возможно, шофер выглядит более внушительно, но в то же время безлико», – сказала она, понадеявшись, что ни Дэвид, ни София не догадаются о ее истинных мотивах – раньше или позже преодолеть эту встречу и победить призрак.
Однако теперь, когда Дебора ждала и высматривала, горло ее пересохло, она чувствовала легкую тошноту от дурных предчувствий.
Ручеек пассажиров все тек – их было не слишком много, поскольку это было еще не то время года, когда каждый самолет исторгал из себя на бетонную дорожку полный комплект отпускников. Здесь же были один или два бизнесмена, молодая женщина с ребенком, несколько пар средних лет, решивших пораньше провести отпуск, но никого из них даже отдаленно нельзя было принять за Джулиет. Наверное, она опоздала на самолет, подумала Дебора. А может, ее полет из Австралии задержался и она прилетела слишком поздно, чтобы пересесть на другой самолет, и слишком поздно, чтобы даже позвонить в Ла Гранж и объяснить, что случилось. Дебора нервничала, и то, как она вдруг начала вертеть дужку своих солнечных очков, выдавало ее нервозность.
Она не прилетела. Все впустую. Мне придется поехать домой и сказать Софии, что ее не было на этом самолете…
И вот наконец Джулиет.


Как только она появилась, Дебора тут же поняла, что это она, хотя Джулиет не слишком походила на свое фото и, к счастью, не была похожа на Молли. Она была выше, изящнее, красивее. На ней была мини-юбка, хлопчатобумажный лимонного цвета жакет и что-то вроде сандалий на плоской подошве, которые с презрением отвергла бы Дебора. Однако на длинных ногах Джулиет они выглядели прекрасно. Такая молодая, живая и с таким загаром, с каким, конечно, можно прилететь только из Австралии или с каникул на солнечных Багамах.
Дебора сжала пальцы на своей сумке. Потом губы ее изогнулись, скрывая нервный спазм, все еще мучивший ее, и она прошла по залу ожидания.
– Привет, ты, наверное, Джулиет. А я – Дебора.
Белый «мерседес-купе» прекрасно подходит Деборе, решила Джулиет, – у него такие же элегантные линии и такой же шик. Чувствовалось, что машина могла бы мчаться быстрее, чем позволяла скоростная трасса. Дебора ей нравилась. Из-за всей этой роскоши и блеска она могла бы быть высокомерной, но почему-то этого не было. У нее была милая улыбка и приятный голос, не то чтобы сочный, но легкий и музыкальный, и Джулиет, привыкшая к глуховатому растянутому говору сиднейских предместий, подумала, что могла бы слушать его вечно.
– Тебе понравится Ла Гранж, – произнесла Дебора, в то время как «мерседес» стремился вниз по крутым извилистым спускам между откосами, на которых росла высокая, как небольшие деревья, гортензия. – Это красивый дом в прекрасном месте.
– Папа рассказывал мне о нем, – сказала Джулиет. – Он говорил, что больше всего ему нравилось то, что вокруг Ла Гранжа, между морем и домом, был лишь лес и поросшие папоротником холмы. Когда он был мальчишкой, то любил украдкой летними вечерами убегать из комнаты, когда все думали, что он спит, и спускаться в долину, через лес – на тропинку, уводящую к холмам. Он воображал себя контрабандистом или кем-то еще. Его так ни разу и не поймали – он говорил, что его мать до сих пор понятия об этом не имеет.
– Вот это да! – засмеялась Дебора. – Робин никогда не потрясал меня, как бунтарь.
– Он не бунтарь. Он романтик. – Она помолчала. – Забавно, но когда он говорит о своем доме на Джерси, то всегда имеет в виду Ла Гранж, хотя у него был собственный дом, когда он женился на маме. Там я родилась и жила, пока была маленькой.
– Да, Грин Бэнкс. Он тоже был очень хорош. Ты все это помнишь?
Джулиет покачала головой.
– По правде нет. Может, какие-то обрывки. Мне же было только четыре, когда мы уехали.
– Да, конечно. Что ж, как-нибудь съездим и поглядим на него, если хочешь. Со стороны, конечно. Я не знакома с людьми, которые там живут сейчас. Думаю, он пару раз переходил из рук в руки за последние двадцать лет. Наверное, когда ты увидишь его, он оживит твои воспоминания.
– Наверное, да. Иногда мне кажется, что я помню большую залитую солнцем комнату, а в ней стоит конь-качалка. Есть еще определенные запахи, они тоже как бы щекочут мои воспоминания – политура для мебели, лаванда.
– По-моему, в саду рос куст лаванды. Да, это был очень милый дом. Хотя не такого класса, как Ла Гранж. Нам с Дэвидом повезло, что София позволяет нам жить с нею.
София. Имя бабушки, произнесенное вслух, вызвало у Джулиет легкий шок. Робин всегда называл ее «мамой», а Молли всегда говорила «твоя мать».
– А вы и дядя Дэвид всегда там жили? – спросила она.
– Да. Это было разумно. Дом слишком большой для одного человека. Во всяком случае, я не думаю, что София хотела бы жить там одна. Она предложила, чтобы мы остались с ней.
– Понимаю.
И снова Джулиет испытала небольшой шок. Инстинктивно она понимала: Дебора имела в виду то, что София не хотела оставаться одна после того, что случилось, но услышать, что она так обыденно, хотя и косвенно, говорит об этом, было неловко. Но для Деборы это было не более чем фактом жизни, то, с чем она жила очень давно и что не вызывало ничего, кроме легкой ряби на поверхности.
Дорога круто изогнулась, «мерседес» обогнул дугу, и перед ними вдруг открылась перспектива – сверкающее синее море, обрамленное свежей зеленью и золотистой желтизной. Вид был настолько неожиданным и прекрасным, что у Джулиет перехватило дыхание, а потом все быстро исчезло, замелькала живая изгородь, которая уже давала ростки, пробуждаясь к новой жизни.
– Почти приехали, – сказала Дебора.
Она вывернула «мерседес» на трехрядное шоссе. От нервозности во рту Джулиет опять пересохло. И вот она увидела его сквозь деревья – впечатляюще огромный дом в стиле эпохи регентства, выстроенный из джерсийского гранита. Шесть мансардных окон выступали из-под огромной шиферной крыши прямо над шестью окнами верхнего этажа: высокая закругленная дверь и пять окон на первом этаже завершали совершенную симметрию всего здания. На лужайке перед домом журчал небольшой украшенный орнаментом фонтан, и тут же стояли, как часовые, два самшита. Смесь строгости с буйной красотой лесистой местности ошеломляла: во второй раз за несколько минут у Джулиет перехватило дыхание.
Значит, вот он какой, Ла Гранж. Фамильный дом, который она едва помнила. И, конечно же, сцена убийства, которая изменила жизнь всех, включая, конечно, и ее собственную. Чудовищность этого еще больше, чем она могла вообразить, захватила Джулиет. Она сидела в полной, преисполненной благоговейного страха тишине, и странное попурри полузабытых, похожих на сны полузнакомых реальностей тревожило ее чувства.
– Мне тогда было около четырех, но я кое-что помню. Помню громкие голоса, слезы. Я была так напугана… Я понимала, что происходит что-то ужасное, но мне никто ничего не говорил. А потом меня увезли…
Дебора потянула за ручной тормоз и выключила двигатель. Она улыбнулась Джулиет, явно не подозревая о смятении чувств.
– Ну, что, пойдем? – предложила она.


Из окна гостиной на первом этаже София Лэнглуа видела, как «мерседес» свернул на дорожку. Она быстро поднялась со стула, который специально поставили у окна, и вошла в спальню, чтобы привести в порядок свою и так безупречную прическу и захватить жакет. Потом она немного постояла у двери и подождала.
София ни за что никому не призналась, что с особым рвением наблюдала за прибытием своей внучки, вряд ли она призналась бы в этом и себе. Всегда такая выдержанная, владевшая собой, и совершенно не в ее характере – выглядывать из-за занавесок и отводить взгляд от дороги лишь для того, чтобы проверить время по часам, которые купил ей Бернар, чтобы отпраздновать первую годовщину их свадьбы. Но сегодня все было по-другому, сегодня – особый день. Сегодня Джулиет возвращается домой.
Крошечный пульс возбуждения бился в горле Софии под воротничком ее элегантной шелковой фиолетовой блузки. Сколько ужасных вещей произошло за ее жизнь, она вынесла свое бремя трагедий и печали, они оставили на ней свои отметины. Но сейчас она не предавалась размышлениям о них. Все это было в прошлом, и ничто теперь не имело значения. Но Джулиет имела значение. Джулиет была будущим, а она потеряла Джулиет из-за того, что случилось. Это был один аспект всей этой истории, о чем она сожалела – и, если на то пошло, всегда сожалела об этом. Сколько раз она думала, что никогда больше не увидит Джулиет. И вот она здесь.
София не смогла больше ждать ни минуты. Она поспешила к окну, не беспокоясь о том, увидят ее или нет. «Мерседес» въехал на покрытую гравием дорожку, развернулся, и оттуда вышла Дебора – Дебора, которая для нее была гораздо больше, чем невестка, к ней София была ближе, чем к кому бы то ни было на свете. Что бы я делала без нее? – часто размышляла София и благословляла день, когда она пожалела молодую испуганную девушку. Но сегодня даже Дебора утратила свое значение.
Увидев Джулиет, обходившую машину сзади, София едва поверила глазам. Она, конечно, знала, что Джулиет сейчас – молодая женщина. У нее были фотографии, которые присылал ей из Сиднея Робин. Моментальные снимки и портреты, всегда приуроченные к ее дням рождения, рождественские открытки, отмечавшие течение времени, – Джулиет на пляже, готовит в саду стейки на вертеле, наряженная для большого бала в сказочное платье изумрудно-зеленого цвета, украшенное черными кружевами, под руку с длинноволосым молодым человеком с легкой открытой улыбкой, пьющая шампанское на своем дне рождения. Но фотографии были какими-то странно нереальными. И несмотря на них, для нее стало потрясением увидеть Джулиет такой, какой она стала.
София в замешательстве вспомнила, когда она в последний раз видела внучку. На ней тогда была клетчатая юбка и отделанная рюшами белая кофточка, белые гольфы и оригинальные черные башмачки с ремешками до колен. Волосы напоминали сверкающую золотую шапку. София не отрываясь смотрела па нее, словно запечатлевая в памяти хранившийся все эти годы образ. Вдруг ей показалось, что старая истрепанная фотография наложилась на снимок высокой молодой женщины в хлопковом жакете лимонного цвета и мини-юбке.
О Джулиет, как много я потеряла! – подумала София, и нежданные слезы затуманили ей взор. Если бы только твоя мать не почувствовала необходимости увезти тебя… если бы я только могла приехать к тебе один раз или два… когда все это было позади.
Но все было бесполезно. Ни Робин, ни Молли не хотели видеть ее. Молли так и не простила ее, а Робин… Нет, хорошо, что она держалась от них подальше.
А сейчас наконец Джулиет здесь – потому что так захотела.
София повернулась и побежала вниз. Впервые за много лет она снова почувствовала себя молоденькой девушкой.


– Я думаю, – сказала Вивьен Картре, – сейчас она будет здесь.
– Что? – Брат Софии, Поль, выглянул из-за газеты, глядя поверх своих полуочков в золотой оправе на жену, наливавшую себе предобеденный джин с тоником. – Кто?
– Да Джулиет же, конечно! – Вив попробовала напиток, добавила еще немного тоника, а потом прошла через комнату к своему любимому креслу – черному кожаному, с огромными удобными подлокотниками. – Твоя племянница, дорогой, или, точнее, – внучатая племянница. Она должна была сегодня прилететь из Австралии.
– О да, – сказал Поль, возвращаясь к газете. – Дэвид в офисе что-то об этом говорил. Она остановилась в Ла Гранже, да?
– Ну разумеется! А где же еще она должна остановиться?
Поль хмыкнул. Он был крупным, когда-то красивым мужчиной, но сейчас цвет его лица свидетельствовал о том, что он, равно как и его жена, пил немного больше, чем ему было нужно, а его когда-то твердый подбородок украсился множественными тяжелыми складками. Жизненный путь Поля оказался щедро усеян всевозможными травмами и разочарованиями. А теперь, в тихой, спокойной заводи зрелых лет, он открыл удовольствие в самооправдании. И давнишние бури, и недавние эксцессы легковесной жизни так же, как и буйные безответственные моменты его биографии, наложили на него свои отпечатки.
– Значит… оперившийся птенец возвращается в родимое гнездо, – неопределенно заметил он. – Держу пари, Робину и Молли пришлось кое-что ей разъяснить!
– Возможно, – согласилась Вив. Собственно говоря, у нее никогда не было времени ни для одного из них: Робин шокировал ее как бездеятельный нытик, а Молли чересчур чувствительна, как ребенок. Ей за многое пришлось бы ответить, всегда думала Вив. Если бы она не уклонялась от ответственности, все могло бы пойти по-другому.
– Интересно, знает ли она про Луи и твою сестру, – задумчиво спросила она.
Поль снова посмотрел на нее и взял маленький стаканчик с виски, который стоял на столике возле его локтя.
– Ну конечно, знает.
– Она не знала. Когда Дэвид и Дебора гостили у них, Молли просила их ничего об этом не рассказывать. Она сказала, что они с Робином решили, что для Джулиет будет лучше, если она ничего не узнает.
– Но ведь тогда она была ребенком! Сейчас же она взрослая женщина, слава Богу. Они должны были ей сказать!
Вив покрутила стаканчик в руках так, что перстни, что были у нее почти на каждом пальце, звякнули о стекло.
– Я бы на это не поставила. Молли – одна из наиболее скрытных женщин, которых я когда-либо знала, и в то же время глупее ее никого нет. А ты же знаешь, как она относилась к Луи. Она, наверное, была единственным человеком, который не верил, что это не София застрелила его.
– Вив, ради Бога! – взорвался Поль. За столько лет он должен был привыкнуть к своей жене – после почти пятидесяти лет, что они прожили вместе, вряд ли она могла бы чем-нибудь удивить его, и все же Поля не переставала шокировать откровенность ее высказываний.
– Но это правда! – слабо улыбнулась Вив. Глубокие бороздки прорезали ее пухлое лицо над пунцовым разрезом рта. – У Луи было столько врагов, что пришлось бы поднять на ноги пол-острова, чтобы выяснить, кто убил его, если бы в этом не призналась София. В свое время я даже думала, а не ты ли убил его.
– Прошу прощения! – И так уже красное лицо Поля превратилось в багровое, чуть ли не в коричневое. Вив снова улыбнулась. Наибольшим счастьем для нее было вызывать какую-нибудь сенсацию, любого толка.
– У тебя была возможность. Помнится, тебя в ту ночь не было дома, а ты всегда хитрил насчет того, где бывал. У тебя, конечно, были для этого мотивы. У нас тогда была очень плохая полоса, если я правильно помню, – а у Луи дела шли в сто раз хуже. Мог ли он умереть в более благоприятное для нас время? Признай же это, Поль.
Поль снял очки. Крошечные капельки пота выступили у него на лбу от нахлынувших ясных, словно это было вчера, воспоминаний. Вив была совершенно права, они переживали тогда ужасные времена, а главным мучителем их был Луи. Поль был должен ему за одну вещь огромную сумму денег. Ему некого было винить, кроме себя: у него была слабость к азартным играм, и Луи пользовался ею. Потом, чтобы еще больше усугубить дела, умер Бернар, и когда мальчики вошли в долю отца, Луи попытался вытеснить Поля из бизнеса. Пока был жив Бернар, он не мог этого сделать, – несмотря на то, что Бернар построил отели и создал империю досуга, он никогда не забывал, что своему становлению был обязан родителям Поля и Софии – Шарлю и Лоле. Без них ничего бы не было, и Бернар признавал это, и какими бы недостатками ни обладал Поль, он закрывал на них глаза. Но не Луи. Луи был безжалостным и жестоким, умным и хитрым. Он мог поступить с Полем как с раздражавшей его осой – пришлепнуть ее не только без сожаления, но и с явным удовольствием.
Луи обожал власть, он наслаждался, когда люди пресмыкались перед ним. Но наглый маленький ублюдок умер как раз вовремя. Долги отлетели в сторону и были забыты – к своему облегчению Поль обнаружил, что Луи никуда их не записывал, кроме как в обычные записки о доходах и расходах, которые хранил в сейфе конторы, и Поль запросто освободился от них, спустив в туалет. И поскольку Луи не оставил никаких иждивенцев, Поль не мучился угрызениями совести. Что же касается положения его в компании, он вдруг осознал, что оно оказалось более весомым, чем когда-либо со дня смерти Бернара. Луи больше не заправлял делами, София находилась в тюрьме, Робин отбыл в Австралию, а Дэвид был еще слишком молод, чтобы взвалить на себя такую серьезную ответственность, – так получилось, что Поль оказался у штурвала. С этого момента для него раскрылись наилучшие возможности. Он понимал, что впредь судьба не сыграет ему на руку лучше, чем сейчас. К тому времени, когда Дэвид стал достаточно взрослым, чтобы принять наследство и встать во главе компании отца, Поль утвердился как старший компаньон. Дэвид не считал, что в услугах Поля фирма больше не нуждается, как это делал Луи, и если обсуждал предложения Поля, то всегда с почтительностью и уважением. Но в то же время он не был таким слабовольным, как Робин. Нет, Дэвид сумел проложить курс между двумя крайностями, каковыми были два его старших брата.
Наверное, думал Поль, из всех трех ребят Дэвид больше всех был похож на Бернара – здравомыслящий, справедливый, соединявший в себе решительность и такт, способный внедрить любые, даже непопулярные нововведения, вызывая наименьшее сопротивление штата, умевший мастерски расположить к себе любого сотрудника, поскольку каждый верил, что он – самое важное лицо в организации, и в то же время – живой, доступный человек.
Умение правильно подобрать кадры – вот в чем был секрет успеха Дэвида, так решил Поль: с таким штатом ему не надо было быть финансовым гением или блестящим бизнесменом, ибо в его фирме всегда находились люди, способные с желанием и хорошо выполнять поставленные перед ними задачи. Но Полю и не приходило в голову, что в том, как Дэвид руководит им самим, наилучшим образом проявилось мастерство племянника в управлении людьми.
Поль свернул газету и положил ее на столик возле стакана, потом снял очки, убрал их в футляр из мягкой кожи и положил в нагрудный карман. Руки его немного дрожали.
– Нам надо поговорить о Луи?
Вив пожала плечами и пробежала пальцами по волосам жестом, остававшимся неизменным со времен ее юности. В те годы волосы украшали ее как корона – роскошные, огненно-рыжие, предмет большой гордости. Много лет спустя, после того, как их блеск начал постепенно увядать, а она продолжала красить их в тот же природный цвет, как-то раз она увидела себя в зеркале и поняла, что волосы больше не придают ей очарования. Старая карга! – с отвращением подумала Вив. На следующий день она попросила своего парикмахера сделать все необходимое, чтобы добиться более естественного оттенка, и теперь ее голову озарял лишь серебряный блеск – вот что стало с волосами, о которых когда-то говорил весь Джерси. Но как же трудно расставаться со старыми привычками! – и Вив все так же, как раньше, встряхивала головой, так же погружала пальцы в волосы непринужденным жестом, почти всегда привлекавшим всеобщее внимание.
– Нет, дорогой, мы не будем говорить о Луи, если тебе это неудобно. Но, думаю, будет неплохо привести в порядок твои возможные ответы, если вдруг будет упомянуто его имя – как тебе это прекрасно удалось двадцать лет назад.
– Какого черта ты имеешь в виду?
– Именно то, что я сказала. Двадцать лет назад ты прекрасно скрыл, как сильно ненавидел Луи. Сейчас, боюсь, ты подрастерял навыки. В самом деле, ты стал таким… прозрачным.
– Ради Бога, Вив, я не понимаю.
– Не понимаешь? – Ее зеленые глаза, похожие на осколки изумрудного стекла, холодно поглядели на него. – Ну так давай я тебе объясню. Дочь Робина на Джерси. Завтра вечером нам надо поехать на обед в Ла Гранж, помнишь? И вполне вероятно, что она захочет поговорить о Луи.
– Во время обеда, да еще при Софии?
– Ну что ж, возможно, и не тогда. Но мы с тобой – единственные люди, кто точно знает, что произошло. Держу пари, что в какой-то момент любопытство Джулиет возьмет верх. Так что, дорогой мой… – она подняла стакан, – предлагаю тебе получше подготовиться.


– О Джулиет, дорогая, ты не представляешь, как прекрасно, что ты здесь! – воскликнула София.
Обед закончился, приятный неофициальный обед, во время которого Джулиет почувствовала себя на удивление непринужденно в компании трех родственников, фактически незнакомых ей людей. А сейчас Дебора и Дэвид тактично ушли в свои комнаты, оставив Джулиет и Софию одних.
– Мне так приятно, что я здесь. Мне надо было приехать сюда намного раньше, – согласилась Джулиет, потягивая кофе из крошечной, тончайшего фарфора чашечки, окаймленной золотым ободком, и наслаждаясь приятным теплом, распространявшимся по телу от выпитого бокала праздничного шампанского и прекрасного вина, хранившегося в погребе Дэвида. – Но здесь, в этом доме, у меня какое-то странное чувство…
В действительности я ничего не помню, и все-таки помню. Ты понимаешь, что я имею в виду?
– Конечно, понимаю. Уверяю тебя – практически ничего не изменилось, по крайней мере на первом этаже. Дебора по-другому обставила комнаты, разумеется, те, что находятся в распоряжении ее и Дэвида. Причем несколько раз. Но здесь, внизу, даже когда освежают побелку или меняют обои, общий эффект остается прежним, думаю, главным образом из-за того, что, хорошо это или плохо, но я упрямо придерживаюсь мнения, что здесь вряд ли можно что-нибудь улучшить.
– Уверена, что нельзя, – сказала Джулиет.
– Ну что ж, дорогая, это ведь настоящая похвала. В конце концов, ты ведь профессионал, не так ли?
Джулиет засмеялась. Да, сейчас она стала профессионалом – но ее до сих пор забавляло, когда кто-нибудь говорил об этом, и, кроме того, она совсем не была уверена, что смотрела на Ла Гранж профессиональным взглядом. В тот миг, когда она вошла в прихожую, выложенную гранитными плитами, с высоким потолком, украшенным лепниной и широкой лестницей, она словно перенеслась назад в прошлое. И это не только из-за вида этого дома, но из-за запаха тоже – аромата пчелиного воска, которым были натерты перила. Прекрасный резной деревянный стол тоже издавал слегка пыльный, но не лишенный приятности запах, он исходил и от букета засушенных цветов, заполнявших своим блеском угол гостиной. Стоя там, Джулиет почти слышала топот детских сандалий по плиткам – ее сандалий, смешных, но практичных кожаных сандалий от Кларка, которые она носила в детстве.
Из холла ее провели в гостиную, менее знакомую, поскольку она провела там меньше времени. Но она все равно оценила ее и с удовольствием ощутила чувство роскоши и покоя, исходившее от тщательно подобранных оттенков кремового и абрикосового цветов, которые преобладали в комнате. Ее тренированный глаз задержался на бархатных портьерах и обоях из мокрого шелка, на мебели, в которой соединились элегантность и комфорт, – персикового цвета шезлонг, этакое любовное гнездышко, затейливо украшенное резьбой, диван и кресла, такие глубокие, манящие, что Джулиет захотелось немедленно погрузиться в них. Одна стена была заставлена книжными полками, за потертыми корешками богатых кожаных переплетов хранились редкие первые издания, здесь же были и любимая детская классика – «Алиса в Стране чудес», «Ветер в ивах». Свет настольных и обычных ламп смягчался абажурами из мокрого шелка, и повсюду были сокровища, собираемые на протяжении целой жизни, – изящные произведения современного искусства совершенно не противоречили серебру эпохи регентства, или восточным нефритам. Пожалуй, немного дисгармонировал ковер – кремового цвета, от стены до стены, густой, роскошный и безупречно однотонный. Джулиет почему-то ожидала какой-нибудь огромный ковер от Обуссона или что-нибудь более простое, украшавшее полированный паркетный пол.
Инстинкт не подвел ее в отношении гостиной и холла. Пол на самом деле был паркетным и покрыт широким круглым ковром глубокого красного цвета, достаточно насыщенным, чтобы соответствовать темной дубовой мебели. В длинном стенном шкафу хранилась целая батарея кастрюль, красивой формы стулья обтянуты полосатым красным шелком в стиле эпохи регентства, а огромный прямоугольный стол накрыт белой льняной скатертью. На нем посверкивали тяжелое серебро и искрящийся хрусталь. Вся комната производила внушительное впечатление, но доминировал здесь портрет, висевший над викторианским камином.
– Дедушка! – воскликнула Джулиет.
– Да, это Бернар, твой дедушка, но, боюсь, он никогда не видел своего портрета. Я заказала его после смерти дедушки, – сказала София, но, заметив озадаченное лицо Джулиет, она хмыкнула. Это прозвучало как небольшой намек на печаль, прокравшийся в ее изысканные манеры. – Он не был в состоянии долго сидеть и позировать. Бернар был очень деятельным, поэтому позирование считал ужасной тратой времени. Но я чувствовала необходимость, чтобы на почетном месте висел его портрет как основателя семейной фирмы, поэтому пригласила художника, и он выполнил портрет с фотографии.
– Он похож на себя?
– Думаю, да.
Джулиет всмотрелась в суровое лицо, твердый подбородок, слегка улыбающийся рот.
– Он кажется таким добрым.
– Да, – просто сказала София. – Он таким и был.
Что-то в ее голосе глубоко кольнуло Джулиет: она перевела взгляд с портрета на бабушку. Ее сверкающие аметистовые глаза смотрели куда-то вдаль, губы смягчились.
Она по-настоящему любила его, подумала Джулиет. Возможно, продолжает любить. Мой дедушка – отец моего отца.
Однако ничего в нем не напоминало ее отца. Робин был больше похож на мать – слегка раскосыми глазами и высокими скулами.
– Во мне течет русская кровь, – иногда пояснял Робин. – Моя бабка Лола была белоруской.
Дэвид же был очень похож на своего отца. Глядя на Дэвида, можно было с точностью сказать, как выглядел в его возрасте Бернар – даже несмотря на разницу в возрасте, сходство между ними было ошеломляющим – разрез глаз, линия подбородка, слегка крючковатый нос. Для самого Дэвида портрет отца должен бы быть взглядом в будущее. Таким образом, Дэвид являлся молодой версией отца. А на кого был похож Луи? Но его фотографий не было, и, несмотря на разбиравшее ее любопытство, Джулиет понимала, что сейчас не самое подходящее время спрашивать об этом.
Джулиет еще раз взглянула на бабушку. Чего она ждала от женщины, убившей собственного сына? Честно говоря, она не знала. Загадка эта мучила ее с того самого момента, как Молли рассказала ей, что произошло. Но, чего бы она ни ожидала, какие бы картины ни вырисовывались в ее воображении, они, конечно же, не имели никакого отношения к реальности.
В свои шестьдесят шесть София была все еще подтянута, элегантна. Волосы ее, густо подернутые серебром, напоминали сверкающую шапку, глаза – эти невероятные фиолетово-аметистовые глаза – все еще искрились, не испорченные гусиными лапками морщин и темными кругами под ними, хотя местами кожа казалась тонкой, как бумага, будто она долгое время была больна. Вкус ее был безукоризнен – шелковая блузка выбрана не случайно, но потому, что была в точности такого же цвета, как глаза, с блузкой прекрасно сочетался кремовый шерстяной костюм в стиле Шанель. Ноги были еще хороши: стройные икры и аккуратные колени, она была в черных оригинальных туфлях-лодочках на высоких тонких каблуках. Все это было несовместимо с ее предполагаемой жестокостью. По-видимому, обманчивым был изгиб ее губ. Джулиет подумала, что за всю свою жизнь она ни у кого не видела более доброй улыбки. И вот теперь, когда София смотрела на портрет мужа, эта улыбка опять появилась на ее устах.
Она никого не убивала! – вдруг подумала Джулиет, потрясенная собственной горячностью. Я не верю, что она могла взять пистолет и убить кого бы то ни было.
Женщина, которая могла сделать что-то подобное, а потом вернуться в дом и жить там, где все это случилось, должна быть крепким орешком. Но, кем бы она там ни была, Джулиет готова была поставить на кон свою жизнь, что кем-кем, а жестокой София не была. Вот она обратила свою улыбку на Джулиет, и показалось, что не только губы ее поднялись, но воспарило все лицо. Что же тут удивительного, что она так молодо выглядит, подумала Джулиет. Потом она наклонилась к ней и взяла руку внучки в свою.
– Все эти годы! – вздохнула она. – Ты – моя единственная внучка, а я не видела, как ты росла. Рискуя не видеть тебя еще двадцать лет, я скажу тебе, насколько мне было все это тяжело. Но теперь, думаю, мы все наверстаем. И я хочу, чтобы ты начала мне все рассказывать – все о себе.
Джулиет улыбнулась в ответ.
– Что ж, хорошо. Но сначала – можно ли мне еще чашечку кофе?
– Конечно, можно! Извини меня – я ужасная хозяйка.
– Ну что ты – нет!
– Единственное, что меня оправдывает, – это то, что я хочу как можно больше узнать о тебе.
– Понимаю, – ответила Джулиет, отхлебнув из вновь налитой чашки кофе. Очевидно, что с ее собственным любопытством придется повременить.


Джулиет поднималась по лестнице в комнату для гостей на втором этаже, в которой ей предстояло жить. Она была озадачена еще больше, чем когда узнала о тайне своей бабушки.
Бабушка с пристальным вниманием вникала в каждую подробность жизни Джулиет, вытягивая из нее то, что она никогда никому не рассказывала, да, впрочем, и не думала, что это может быть кому-либо интересным, – и при этом проявляла проницательность и мудрость, несколько обескураживающие, проникая в самую суть вещей, по которым Джулиет лишь скользила.
– Тебе нравится ездить верхом? – спросила она с особенной прямотой, когда Джулиет рассказала ей о пони, которого ей подарили на шестилетие, и Джулиет пришлось признать, что, в сущности, она это не очень любит. Своим родителям она долго в этом не признавалась, она боялась, что они сочтут ее ужасно неблагодарной и, возможно, немного странной, а может, что еще хуже, – трусихой. И только после неудачного падения она набралась мужества признаться, что ей страшно, когда от нее ждут, что она должна управлять животным, которое намного больше ее самой, тем более ее короткие ножки не позволяли ей правильно удерживать равновесие на круглом пони, и она постоянно скатывалась вниз и падала, а потом не могла снова взобраться на него. Молли особенно не одобряла все это – Джулиет думала, что она, возможно, считает себя матерью лучшей наездницы и прыгуньи австралийской сборной, и в конце концов из-за нее Джулиет по-настоящему почувствовала себя неудачницей. Однако бабушка, похоже, понимала ее, предупреждала ее реакцию, так же, как она поняла, когда Джулиет сказала ей, как она любила играть на пианино и как ей пришлось умолять, чтобы ей позволили научиться играть на скрипке. «Не думаю, что смогу выдержать кошачий концерт», – сказала по этому поводу Молли.
Но, пожалуй, самым удивительным из всего этого было то, как бабушка вытянула из Джулиет про ее чувства к Сину.
– У тебя есть парень?
– Да. Я познакомилась с ним в колледже. Он на год старше меня, так что уже устроился на работу и вполне преуспевает. Наверное, мы объявим о помолвке, когда я вернусь домой, и в следующем году поженимся. – Джулиет была уверена, что не выказала перед Софией никаких сомнений, но голос бабки звучал серьезно:
– Ты очень молода.
– Не так уж и молода. Мне двадцать три. Несколько девочек, с кем я училась в школе, уже замужем и даже имеют детей.
– Да, предположим. Мне еще не было двадцати, когда я вышла замуж за твоего дедушку. Что ж, если ты вполне уверена, что любишь его. Это самое главное. – Ее сверкающий аметистовый взор чуть затуманился, она посмотрела Джулиет в глаза. – А ты уверена?
Джулиет почувствовала, что у нее нервно сжалось горло. Да, хотела сказать она, скорее оттого, что ей не хотелось обсуждать свои интимные чувства с кем бы то ни было, особенно с бабушкой, с которой только что познакомилась, чем оттого, что она верила в свою любовь, – но почему-то не смогла. У нее было странное чувство, что София заглядывает прямо ей в душу и видит сомнения, на которые сама она усердно пытается не обращать внимания.
– Джулиет! – прижала ее к стенке София. – Ты действительно любишь его?
У Джулиет прорезался голос:
– Конечно, люблю.
Пронзительный взгляд чуть дольше задержался на глазах Джулиет, а потом София кивнула.
– Тогда все в порядке. Если ты его любишь – все остальное не имеет значения.
Но Джулиет инстинктивно почувствовала, что бабка не полностью удовлетворилась, и подумала, сколько же времени ей понадобится, чтобы она снова вернулась к этой теме.
К комнате для гостей примыкала ванная. Джулиет умылась, почистила зубы и скользнула в холодные простыни. Она так устала – это был длинный день, да еще нарушение биоритма в связи с долгим перелетом (что она всегда отрицала), – все это сейчас навалилось на нее, так много вопросов! – подумала она в то время, как комната уплывала от нее прочь. Так много…
Она уже почти заснула, как вдруг ее осенила еще одна мысль. Если София так беспокоилась о ней, испытывала такой страстный интерес к своей одной-единственной внучке, почему она никогда не навестила ее? Австралия на другом конце света от Джерси, в их семье никогда не упоминались тайны прошлого, ведь родители предпочитали, чтобы их вообще не существовало. И тем не менее она не приезжала. Джулиет инстинктивно чувствовала, что между родителями и Софией существует какая-то бездна, о чем ей так и не было дано внятных разъяснений. Мысль эта будоражила ее сонное сознание. Но она слишком устала, чтобы сейчас думать о чем-либо. Кусочки этой головоломки кружились в ее голове, они были перемешаны, совершенно перепутаны. Потом они начали отодвигаться все дальше и дальше, и через несколько мгновений Джулиет спала.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Дочь роскоши - Таннер Дженет



Замечательная книга. Настоящая семейная сага. И история, и интрига, и любовь. Читала с большим интересом.
Дочь роскоши - Таннер ДженетЕлена
24.05.2015, 22.36








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100