Читать онлайн Дочь роскоши, автора - Таннер Дженет, Раздел - ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Дочь роскоши - Таннер Дженет бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.8 (Голосов: 15)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Дочь роскоши - Таннер Дженет - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Дочь роскоши - Таннер Дженет - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Таннер Дженет

Дочь роскоши

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Джерси и Сюррей, Англия, 1943–1945


Несмотря на до сих пор испытываемый стыд за то, что произошло между ним и Вив, Поль не мог больше откладывать встречу с Ники и после побега в Англию на старой шлюпке отца, первое, что он сделал, – попытался узнать, где находится его брат. Все, что он знал: Ники был ранен во Франции, его перевезли в госпиталь в Веймауте, а потом еще куда-то. Но кроме первых писем от него больше ничего не было. Линии связи были прерваны, и Поль понятия не имел, где сейчас Ники и как его разыскать. Конечно, возможно, что он полностью излечился и вернулся назад в свою роту. В таком случае он мог быть где угодно, а может быть – прямо здесь, в Англии.
Поль начал проверять. Власти Англии были больше заняты ходом военных действий, чем необходимостью отвечать на его вопросы, но он случайно узнал то, что ему было нужно: Ники выхаживают в санатории в глубинке, недалеко от Сюррея. Поль был озадачен. Прошло почти три года с Дюнкерка. Что Ники до сих пор делал в санатории все это время?
Поль не стал писать или звонить, чтобы сообщить Ники о своем приезде. С мальчишеским ликованием он решил преподнести ему сюрприз – в конце концов Ники знает, что Ченел-Айлендс все еще оккупирован, ему и в голову не придет, что его брат сумеет удрать.
– Я приеду в пятницу в полдень, – сказал он старшей сестре госпиталя по телефону. – Но, пожалуйста, не говорите Ники, что я приезжаю. Я могу не приехать и не хочу разочаровывать его.
– Вы знаете ситуацию, не правда ли?
Ее серьезный тон должен был бы предупредить Поля, но он был слишком взволнован перспективой снова увидеть Ники, чтобы поинтересоваться, в чем дело.
– Я знаю все, что мне надо: адрес и как туда добраться.
– Очень хорошо. Когда приедете, подходите к регистратуре, и мы вас проводим.
Поль прибыл в санаторий рано, в полдень. Это было огромное здание, которое могло бы в мирное время быть государственной лечебницей, с акрами земли, окружающими ее, с подстриженными лужайками, розарием и высокой лестницей с каменными львами по обеим сторонам. Лестница вела к внушительной парадной двери. В спешке Поль не заметил пандус, идущий вдоль ступенек. Он перепрыгивал через две подряд и влетел в просторный холл. К нему подошла хорошенькая молодая сестра милосердия.
– Могу ли я вам помочь?
– Я – Поль Картре. Я приехал навестить моего брата Никола.
– О, Ники, да? Он обрадуется! Я думала, вся его семья на Джерси и никто не может связаться с ним.
– Ну этот-то больше не на Джерси, – весело сказал Поль.
Сестра привела Поля в большую уютную комнату, оборудованную удобными стульями, большим столом и радиоприемником. В открытом камине горел огонь, на столе лежала почти законченная огромная картина-загадка. В гостиной находились три молодых человека. В ожидании Ники Поль перекинулся парой фраз с двумя из них, они играли в шашки, но не мог заставить себя заговорить с третьим, сидевшим в совершенном одиночестве. Лицо его было почти все перевязано. К своему стыду, Поль понял, что просто не знает, что ему сказать. Он взял журнал, пролистал его и, когда открылась дверь, стал жадно всматриваться Ники? Нет. Няня везла каталку. Поль снова поглядел на журнал, потом снова на дверь. Этот парень в кресле-каталке… это был Ники!
Какой-то миг он не отрываясь смотрел на брата, совершенно ошеломленный, обескураженный. Он совсем не изменился, может, стал чуть старше, но… что он делал в кресле-каталке?
– Поль! Это правда ты? Какого черта ты здесь делаешь? – воскликнул Ники. Голос его срывался от радости, и Поль подбежал к нему, упал на колени возле кресла-каталки брата.
– Почему ты в этой штуке? – спросил он, когда они закончили обниматься. – Ты сломал ногу или что там еще?
Ники хмыкнул.
– Что-то вроде того. Расскажи мне о себе. Как ты сюда попал? Я думал, что Джерси…
– Да. Я выбрался на папиной шлюпке.
– Папа тоже приехал?
– Нет. – Поль потер рукой лицо. Он не хотел, чтобы кто-нибудь увидел, что он плачет. – Что ты сделал со своими ногами, Ники? С тобой все будет в порядке, да? Это не серьезно?
И тогда Ники рассказал ему, и после первых же предложений Поль слышал только рев в ушах. Дело было не во временной проблеме с ногами. В результате ранения вся нижняя часть его тела была парализована. Не было никакой надежды, что он когда-либо поправится.


Впоследствии оказалось, что Поль очень мало запомнил о том первом визите. Он был настолько потрясен, когда увидел Ники в инвалидном кресле и узнал, что брат никогда не сможет больше ходить, что лишился способности ясно соображать. Только позже, в деревенском пабе, где он заказал себе койку и завтрак, голова его снова начала работать. Но он все еще едва мог поверить в это – его брат, его герой, с которым он разделял столько шалостей и приключений, – полный инвалид! Это не могло быть правдой!
В следующий раз, когда он навещал Ники, то попытался внушить ему проблеск надежды:
– В конце концов, ты же поправишься, да?
– Не думаю, Поль.
– Ну конечно, поправишься! Не сдавайся так легко! Ты же можешь сделать все, что хочешь, не забывай!
– Но не сейчас.
– Почему нет? Потому что доктора так говорят? Не обращай на них внимания! С тобой будет все в порядке. Я знаю это!
– Поль, у меня был поврежден позвоночник, между мозгом и ногами больше нет связи. Это все равно как если перерезать телефонный провод. Но только его нельзя починить.
Тогда Поль разозлился. Он был настолько зол, что в тот момент не мог заставить себя дольше оставаться в одной комнате с Ники. Он вырвался на волю и забрался так далеко от санатория, как только смог. От всех его запахов болезни, которые не смог бы уничтожить даже антисептик, всей этой угнетенной обстановки, от инвалидных кресел, ран, шрамов. Он был зол на несправедливость всего этого, зол на весь свет, в котором присутствовали болезни и изувеченные тела, неразрешимые человеческие проблемы. Он был зол, потому что чувствовал себя совершенно беспомощным.
Прошло несколько дней, прежде чем он заставил себя вернуться, а когда он пришел туда, то был исполнен ужаса. Но, к своему удивлению, он, единожды сломавший лед, уже не находил это таким трудным, как ожидал. Ники уже приспособился к своей неподвижности, и утешать приходилось его, Поля.
В погожие дни он толкал кресло-каталку Ники по полям вокруг санатория, и при этом они выбирали не самые красивые места, но короткие крутые склоны, которые не просматривались из окон, где кресло можно было отпустить, и оно несколько мгновений дико, бесконтрольно катилось вниз. Ники тошнило от прогулок, когда его кресло толкали исключительно по гравийным дорожкам, и он вопил от восторга, когда коляска набирала скорость и скатывалась по заросшим травой склонам. Ему было весело, даже когда он бесцеремонно вываливался на землю (колесо цеплялось за прячущиеся в траве корни), а Полю приходилось водворять его на место. Иногда они сидели в комнате Ники и разговаривали, но Полю это казалось трудным бременем.
Он рассказал Ники правду о Лоле и Шарле, потому что понимал, что это будет честно, и в бессильной ярости Ники, как в зеркале, отразилась испытанная им самим злость, когда он узнал о неподвижности Ники.
– Ты не мог остановить их? – спросил он.
– Ты не понимаешь. Немцы держат остров полностью под контролем. Спорить с ними бесполезно.
– Нет, я имею в виду – остановить маму и папу, чтобы они не делали таких опасных вещей?
Краска начала заливать шею Поля. Конечно же, он не хотел говорить Ники, что той ночью он был у Вив. Это значит – честность может завести его слишком далеко, да и сама мысль об этом заставляла его страдать.
Но все равно эту тему не удалось обойти. Когда Ники спросил о Вив, а это было неизбежно, Поль ответил, что надеется, что она с матерью живут неплохо, хотя их заставили переехать из собственного дома в коттедж садовника. Но он не сказал, что бывал там, и опустил информацию, что Вив сделала аборт, чтобы избавиться от ребенка Ники. Подозревал ли Ники, что мог оставить ее беременной? – раздумывал Поль, пытаясь прочитать мысли брата. Но Ники не подавал вида, что он о чем-то подозревал, и Поль с облегчением подумал, что его не будут принуждать разглашать чужую тайну. Это было между ними двумя, подумал он. И, конечно же, он не хотел быть втянутым в это!
Иногда Поль рассказывал Ники о том, что он будет делать здесь, в Англии. И хотя правительство еще не хватилось его и не приписало его к действующим войскам, он знал, что это лишь вопрос времени, и немного волновался. Как бывший солдат, Ники тепло относился к армии, но почему-то она не привлекала Поля, и хотя он привык к шлюпкам и был сыном моряка, он не хотел бы служить во флоте.
Его привлекала идея летать. Обсудив это с Ники, Поль решил брать быка за рога. Он явился на призывной пункт королевских военно-воздушных сил, и, к его восторгу, сравнительно высокий уровень образования и физические данные сыграли свою роль в том, что его приняли проходить обучение в летном отряде.
Полю было жаль вновь расставаться с Ники, хотя, с другой стороны, для него было облегчением не толкать больше по окрестностям кресло-коляску и пытаться избегать разговоров о Вивьен и о будущем. После первоначальной подготовки его направили в одну из истребительных эскадрилий, базирующихся на Востоке, так что он смог приезжать к Ники чаще, чем рассчитывал. Несмотря на несколько моментов, когда волосы у него вставали дыбом от ужаса, война протекала для Поля практически без приключений. Дважды его самолет с повреждениями вернулся на базу, как-то раз ему пришлось катапультироваться, и он видел, как его машина спиралью падала вниз в облаке черного дыма. Но Полю это нравилось. Он получил прозвище «Везунчик», а веселая доверительность, которая установилась между молодыми людьми, верно отражала отношение Поля к товарищам.
Во время службы он встречался со многими девицами – и служащими в авиации, и штатскими, – и большинство из них были рады пройтись с симпатичным молодым человеком в светло-голубой униформе. И хотя нескольким девушкам он назначил свидания, все равно считал, что они не идут ни в какое сравнение с Вив. Возможно, та ночь, что они провели вместе, не принесла ему успеха, возможно, Вив слишком задела его своим острым язычком, поэтому получилась столь смертельная комбинация, которую, впрочем, можно было счесть разумной. Но каким-то образом получалось, что, когда дело касалось Вив, разумные доводы не имели шансов на успех. Поль не был уверен в том, что дело лишь в ее привлекательности, но единственное, что он знал, – это то, что Вив была самой вожделенной женщиной, которую он когда-либо встречал.
Поль выбросил Вив из головы и сосредоточился на полетах и на том, как остаться в живых и получить от жизни максимум удовольствия, где и когда это только было возможно. И когда пришел конец войне и Джерси освободили, первым, кто вернулся домой, был Ники, который, несмотря на благие намерения, не мог дольше оставаться вдали от дома.


Когда Ники в первый раз сказали, что он проведет остаток жизни в инвалидном кресле, он решил, что никогда больше не увидит Вив. Это решение не было проявлением заботы о себе, хотя он не думал, что будет справедливо ждать от Вив, что она свяжет себя с калекой. И в большей степени дело было в гордости. Чтобы заинтересовать Вив, ему надо было быть хозяином положения, но он боялся, что при таком раскладе он не сможет сохранять ее уважение к себе. Ники испытывал необъяснимый стыд за то, что теперь ноги не повиновались ему, но еще хуже было понимание того, что он никогда не сможет быть таким любовником, каким его запомнила Вив. Эта перспектива была для него особенно непереносима. Лучшее, что только могло быть, они с Вив уже пережили, а он не был готов на меньшее, чем в его представлении была она.
Согнувшись под бременем ужасной депрессии, которая в первые дни ни на миг не покидала его, Ники решил, что быстрый разрыв между ними будет лучшим выходом для обоих. Он стойко отказывался писать Вив, даже не хотел, чтобы она узнала, что он в безопасности, а когда к нему пришли другие мысли, стало уже поздно: Джерси был оккупирован, почта не работала.
Время шло, Ники начал привыкать к своему положению. Приступы отчаяния стали реже посещать его, длились не так долго, и он даже начал строить планы, что будет делать, когда закончится война. Но он все равно не позволял себе включать в эти планы женитьбу на Вив или на ком-нибудь еще.
– Кто захочет поврежденный товар? – легко спросил он у врача, в чьи обязанности входило научить его вести как можно более нормальную жизнь. Он не обратил внимания, когда она сказала ему, что он говорит глупости. Возможно, еще найдутся женщины, которым он сможет понравиться, но он-то, уж конечно, не был готов предстать перед любой из них патетической пародией на свою прежнюю силу, которой так гордился.
После того как на сцене возник Поль, Ники почувствовал перемену в его отношении к себе. Несмотря на то, что он чувствовал себя угнетенным на фоне здоровья и силы Поля, ему было хорошо с ним, старая жизнь словно обрела реальные черты, и временами Ники даже забывал, что все теперь переменилось навсегда. И вдруг все его потайные чувства, которые столько времени были запрятаны так глубоко, вырвались наружу, и он понял, что мечтает о Вив со всепоглощающей страстью.
Как только закончилась война и стало возможным вернуться на Джерси, он понял, что не вынесет, если еще хоть ненадолго останется здесь. Но он хотел оградить Вив от потрясения, которое испытал Поль, и в любом случае надо было принимать во внимание практическую сторону дела – он просто не смог бы без посторонней помощи передвигаться.
Когда была восстановлена телефонная связь, Ники сделал два звонка на остров. Первый – в «Ла Мэзон Бланш» – остался без ответа. Ники, зная о том, что его семья была выставлена немцами, сообразил, что это означает, видимо, то, что родные еще не вернулись или в этот момент в доме никто не живет.
Второй, звонок был Вив. Она сама ответила по телефону, и Ники понял, что это она, в тот же миг, когда ее немного хрипловатый голос зазвучал на другом конце провода – такой родной и знакомый ему голос, словно он в последний раз слышал его вчера, а не пять лет назад. – Вив? – спросил он. И она сразу узнала его.
– Ники! Ники – это ты?
– Да.
– О Ники! – Он понял, что она плачет, он слышал это по голосу, а его лицо тоже было мокрым от слез. – Ники, ты где?
– В Англии, – сказал он. – Но я возвращаюсь домой!
– Когда? Когда же?
– Как только смогу.
– О, я не могу ждать! Столько времени прошло! Я думала…
– Вив, – сказал он. – Я тебе хочу кое-что сказать, и если ты не захочешь меня видеть, я вполне пойму. Я в инвалидной коляске.
Он почувствовал ее шок.
– В инвалидной коляске!
– Да. Так что если ты не хочешь…
Она оборвала его:
– Не будь таким дураком, черт побери! Это не имеет значения, Ники. Главное, что ты возвращаешься домой. Это совсем не имеет значения!
Но это, конечно же, имело значение. Может, не сразу, ибо ими настолько овладела эйфория, что они опять будут вместе, что для всяких сомнений не оставалось места. Эти первые недели Вив напоминала ребенка, у которого новая игрушка, она настояла на том, чтобы Ники приехал к ней и ее матери, так как у Софии на руках был крошка Луи, да еще надо было заботиться о Бернаре и Катрин. Вив заждалась его, и было столько разговоров, столько приготовлений, столько поцелуев и объятий. Они даже пытались найти способы заняться любовью, частично опираясь на уроки, которые давала Ники врач (а она, наверное, стоящая леди, твоя докторша! – дразнила Вив), частью отдаваясь инстинкту и воображению.
Но когда ощущение новизны постепенно прошло, Вив начала осознавать, что она больше не испытывает прежних чувств. Сначала она не хотела в этом признаваться даже себе. Ники, опять с нею, как она и сказала ему в тот первый день по телефону, и это все, что имело значение. Но беда была в том, что это был не прежний Ники. Он выглядел так же – ну более или менее. Может, слегка осунулось лицо, а ноги его были ужасающе неподвижны. Вив думала о паре мускулистых загорелых ног, которые также делали Ники столь привлекательным. Он был добрым. Он был мужественным; Боже, как она восхищалась его мужественностью! Он даже умудрился сохранить чувство юмора. Но он не был больше порывистым, молодым и непобедимым. Люди теперь жалели его, и хотя им восхищались, это восхищение было совсем иного качества, чем то, что делало его неотразимо прекрасным.
Внешне Вив сохраняла полный восторг от того, что Ники вернулся домой. Но наедине с собой, к собственному огорчению, она испытывала серьезные сомнения.


София же была очень счастлива. Казалось, будто рождение крошки Луи отметило окончание одной главы в книге ее жизни и начало совершенно новой.
Иногда она все еще думала о Дитере – что было толку делать вид, что такие мысли не посещали ее, – но теперь он стал для нее нереальным, далекой мечтой, словно все, что было, приключилось не с ней, а с кем-то другим. Теперь реальностью стал Бернар, не тот давний Бернар, с которым было так легко и с которым она обошлась так плохо, но мужчина, который поднялся над нею в тот день, когда предъявил ей свой ультиматум, а сейчас стал настоящим главой семьи, хозяином дома. София уважала его и немного боялась, хотя и не показывала вида. К тому же она обнаружила, что его недоверие, которое, как она ощущала, сохранялось у него к ней, больше приподнимало его в ее глазах, чем его прежняя рассудительность.
Не то чтобы он был теперь невнимательным – напротив, он был великодушным супругом, – но все это было на грани недоверия, и София не сомневалась, что, если она когда-либо обманет или подведет его, все будет кончено.
Когда солдаты уехали из «Ла Мэзон Бланш», Бернар и София поехали посмотреть на принесенный ущерб. К своему облегчению, они обнаружили, что все не так уж плохо, как могло быть: другие гостиницы, вроде «Пом-д-Ор», находились в ужасающем состоянии. Главный отель, в котором квартировали офицеры, нуждался в косметическом ремонте, кое-что из мебели и оборудования было повреждено или похищено, но офицеры, которые пользовались коттеджем, обращались с ним достаточно бережно. Даже драгоценное пианино Софии не казалось слишком изношенным. София сыграла на нем несколько нот, критически прислушиваясь к высоте тона и испытывая радость, которая всегда наполняла ее, когда она играла, и одновременно сожаление по утраченным мечтам. Какими далекими казались сейчас дни, когда она надеялась завоевать место в музыкальном колледже и, возможно, сделать карьеру на концертных подмостках! Разумеется, сейчас об этом не могло быть и речи: со всеми ее теперешними нагрузками и ответственностью, эти амбиции были обречены оставаться несбыточными. Но по крайней мере она сможет играть на пианино для собственного удовольствия. Она надеялась, что так будет, когда они вернутся в «Ла Мэзон Бланш».
– Нам надо привести все в порядок как можно быстрее, – сказала она, проходя по всем комнатам и окидывая их критическим взором. – Я думаю, надо начать с маминой комнаты. Я хочу все подготовить для нее и папы. В любой день они могут вернуться домой, и я хочу, чтобы ей было приятно. Как ты думаешь, Бернар, какой цвет ей больше понравится? Розовый? Это теплый цвет. Или желтый? Как солнечный свет?
Бернар ничего не ответил. Он подумал, что София слишком оптимистично смотрит в будущее, но, глядя на ее сияющее лицо, не набрался духа разуверить ее.
– Я уверен, они будут так рады вернуться в свой дом, что им будет все равно, какого цвета стены! – Вот и все, что он сказал.


Но недели проходили за неделями, а новостей все не было, и даже София с трудом сохраняла оптимизм. Прежде всего она была слишком занята подготовкой к переезду в «Ла Мэзон Бланш», поэтому у нее не оставалось сил тревожиться, но когда распахнулись двери концентрационных лагерей и стали просачиваться жуткие истории о том, как содержали в них узников, ею овладевал терзающий душу страх. Она отчаянно пыталась узнать, где находятся Шарль и Лола, но, казалось, все ее усилия разбиваются о твердокаменность властей и крайнее невезение.
Долгое время она держала при себе худшие опасения, суеверно думая, что говорить о них – значит делать их более реальными, а Бернар, хотя и становился день ото дня увереннее в своих предположениях, избегал говорить о судьбе Шарля и Лолы. Он не желал, чтобы София знала, что, по его мнению, ее обожаемые родители скорее всего мертвы. Он думал, что она слишком тяжело воспримет это, ведь София приложила столько усилий, чтобы подготовить дом к их возвращению. И он переживал и беспокоился о том, сможет ли он поддержать Софию, если на нее обрушится еще один сокрушающий удар.
Как-то раз вечером в сентябре София вынесла Луи в сад, чтобы покормить его. Несмотря на поздний час, воздух был напоен ароматами. Бернар из окна видел, как она сидела на деревянной скамейке спиной к дому, полностью скрытая от любопытных взоров. Его сердце сжалось от любви и желания защитить ее, но он удержался от того, чтобы подойти к ней. Он знал, что она любит побыть одна с Луи.
Однако начало смеркаться, а София все не возвращалась в дом, и Бернар стал раздумывать, что держит ее там. Наверняка Луи уже наелся. Он ел быстро, умело и не отнимал у матери много часов, как это делали некоторые младенцы, о которых доводилось слышать Бернару, Он еще немного подождал, посматривая из окна на неподвижную фигуру Софии, затем открыл дверь и спустился в сад.
Во время оккупации немцы выращивали овощи в огороде, но в этом году их не посадили, и вместо аккуратных грядок, где росли посаженные Шарлем капуста и бобы, везде буйствовали сорняки. Фруктовые деревья хорошо плодоносили, на них вызрела целая куча яблок и персиков, и, шагая по жесткой траве, Бернар поскользнулся на упавшем персике.
Заслышав его шаги, София подняла голову. Как он и думал, Луи закончил есть, и София прижимала его к плечу, поддерживая одной рукой покрытую светлым пушком головку. Бернар почувствовал острую боль где-то внутри. Почему, черт побери, Луи не мог быть его ребенком? Он был красивым, крепеньким мальчиком, но Бернар никак не мог заставить себя забыть, что отец его был немецким солдатом, – человеком, готовым взять все силой, если им овладевала неодолимая страсть. Может, думал он, все изменится, когда Луи повзрослеет и станет личностью. Он никогда не понимал, что люди находят в младенцах, и этот, как бы хорош он ни был и как бы самозабвенно ни любила его София, постоянно напоминал Бернару о том, что он предпочел бы забыть.
Луна скрылась, но было еще не темно, на сад спустились легкие сумерки. Сидевшая там, в темноте, София выглядела такой нежной и прекрасной.
– С тобой все в порядке, дорогая? – спросил Бернар, подходя к ней.
Какое-то время она молчала.
– М-м, я думала. О маме и папе. Ты помнишь, как папа ездил в Дюнкерк? Мы ужасно волновались из-за него, но я почему-то не сомневалась, что он вернется.
– Тогда ты была юная, – нежно сказал он. – Ужасы для тебя были нереальны.
– И не только это. Это была какая-то уверенность в глубине души, хотя я воображала себе невесть что. Но сейчас все по-другому. Я понимаю, что это звучит ужасно мрачно, но мне кажется, они не вернутся. По крайней мере… не папа. Насчет мамы я не уверена.
Бернар, который раздумывал, как бы подготовить Софию к худшему, почувствовал, что этот момент настал.
– Ты не должна терять надежды.
– Нет, дело тут не в надежде – а больше в знании. Да и вообще, если говорить честно, за это время мы бы уже что-нибудь узнали о них. Лагеря освободили. А когда думаешь, что находят союзники… – Она умолкла, проглотив подступивший к горлу комок. Было невыносимо думать, что родители ее, возможно, изнурены голодом и похожи на скелеты, задушены в газовой камере или расстреляны. – Сколько людей умерли в лагерях для военнопленных, – продолжала она, взяв себя в руки. – Разумнее всего предположить, что мама и папа были среди них. Как ты думаешь?
– Я… не знаю…
– Конечно, я все еще продолжаю писать письма в Красный Крест и всем, кому только можно. Я не перестану писать, пока не будет освобожден последний лагерь и не будет назван поименно каждый оставшийся в живых пленник. Но какой смысл спускаться в ад? Они бы этого не захотели. Я думаю, нам надо строить планы на жизнь гак, словно они никогда не вернутся. А если вдруг они вернутся, тогда это будет тем более чудесно.
Бернар был настолько удивлен этой странной рассудительностью Софии, что не находил слов в ответ.
– Я думаю, это разумное решение, – сказал он.
– Конечно. Быть может, мне было бы труднее высказать это, если бы речь не шла о бизнесе, но у меня есть чувство, что они бы хотели, чтобы мы снова возродили дело, Бернар. Оно так много значило для них, и они бы очень опечалились, если мы забросили бы все это из-за того, что они не вернулись домой. Война уже закончена, и, я думаю, гости снова начнут приезжать сюда – и, может, больше, чем когда-либо, потому что они сыты по горло отсутствием развлечений. Ведь за все эти годы не было ничего хорошего. Я думаю, нам надо быть готовыми к этому, не правда ли, Бернар?
– Ну… пожалуй, да, – с возрастающим удивлением сказал Бернар. Ему самому приходили в голову такие же мысли – о возможности туристского бума, – но он все раздумывал, как предложить возродить бизнес и при этом не расстроить Софию. Он считал, что возможности для этого слишком хороши, чтобы упускать их, особенно для него, который так мечтал стать хозяином собственного дела. Но при такой неопределенности судьбы Шарля начинать какую-то работу было бы двусмысленно. Это отдавало бы чуть ли не коварством и выглядело бы так, будто он перешагивает через труп. Какими бы ни были ревностными его амбиции, чувства Софии важнее, чем любые перспективы.
– Постоялый двор почти такой же пристойный, как раньше, – продолжала София. – Следующим летом мы без всяких хлопот сможем открыть его для гостей. А ты будешь работать в агентстве папы. Ты согласишься возродить его сейчас – для него, в его память?
– Пожалуй, да, – снова сказал Бернар.
– Есть еще одна вещь. Папа должен был дать Полю работу в компании, если он захочет. Когда он демобилизуется из военно-воздушных сил, ты должен будешь обговорить с ним это. И Ники – Ники мы тоже должны обеспечить. Может, для него тоже найдется посильное дело – в конторе или что-нибудь в этом роде. Он хорошо ладит с людьми, но я не знаю, что будут думать о нем люди, когда увидят его в инвалидной коляске. На работе это не отразится, и я понимаю, он – герой. Но захотят ли люди, чтобы им напоминали о войне, теперь, когда она закончена?
Бернар покачал головой.
– Не знаю, право же, не знаю. Мне надо все это обдумать. Но я рад, что мы подняли этот вопрос.
София кивнула.
– Я тоже. – Но он заметил, что она слегка дрожит, и обнял ее.
– А теперь пошли, дорогая, по-моему, пора домой. Неплохо бы пойти спать, пока этот твой маленький будильник не решит, что пора просыпаться, и не потребует завтрак.
Все так же обнимая ее за плечи, он повел ее через обсаженную яблонями лужайку к дому.


Через неделю пришло письмо из Красного Креста; оно было такое невнятное, что они не знали, на что и надеяться, перестали верить, и тут совсем неожиданно зазвонил телефон.
София сняла трубку и почти безмолвно слушала, что ей говорили, а потом с преувеличенной осторожностью положила ее на место.
Почти в оцепенении она повернулась к Катрин, которая сидела на полу и щекотала Луи.
– Мама возвращается домой. – Голос Софии был ровный, ошеломленный.
Катрин застыла.
– Мама? А что папа?
– Не знаю. О нем ничего не сказали. Она была очень больна – слишком больна, чтобы сказать кому-нибудь, кто она, и при ней не было документов.
– Когда? Когда она приезжает?
– Сегодня. Ее отправят на самолете, нам надо будет встретить ее в аэропорту.
– О София!
– О Катрин!
– Я боюсь!
– Я тоже! Она слишком изменилась, как ты думаешь? Она все еще может быть больна. Они не сказали.
Мы подготовили для нее ее прежнюю комнату, но как ты думаешь, если папа не возвращается, может, лучше поместить ее в другую? Я не знаю!
– Разумеется, предоставь ей ее прежнюю комнату. Пусть она тяжело болела, пусть изменилась, но это все равно мама. Она терпеть не может, если с ней обращаются, как с гостем!
– Да, ты права. – София подхватила на руки Луи, который начал хныкать. – Тише, Луи, тише! Твоя бабушка возвращается домой! – И вдруг она и Катрин засмеялись и заплакали одновременно, они обнимали друг друга и танцевали, крепко стиснув Луи между собой.


Та Лола, что прибыла на самолете Красного Креста, очень отличалась от Лолы, которая выказывала сопротивление немецким солдатам, забравшим ее. Если бы там были еще пассажиры, подумала София, то я вряд ли бы вообще узнала ее. Ее высокие скулы возвышались над провалами щек, лицо ее было мертвенно-бледным, в темно-серых пятнах, изборождено морщинами. Зубы ее казались выступающими вперед, потому что губы как-то отставали от них, а собранные в привычный узел волосы стали редкими и тусклыми. Казалось, она выглядела старше не на три года, а на тридцать лет. Это была пародия на прежнюю Лолу. Лола побывала в аду и вернулась назад, и это было видно.
Теперь они смогли понять, как случилось, что она столько времени не могла никому сказать, кем была. Они не расспрашивали о ее муках, может, когда-нибудь она сама расскажет им. И, конечно, они не спрашивали ее, что случилось с Шарлем.
Но Лола тем не менее сказала им, прямо и просто, как говорят дети:
– Вы знаете, папа умер. У него не было пальто. Они заставили его уйти без пальто, а было очень холодно. Я думаю, он подхватил пневмонию.
– Мама, не надо говорить об этом! – в отчаянии закричала София.
Но Лола, казалось, была настолько бесстрастна, будто весь этот кошмар случился с кем-то другим.
– О, это было очень давно. Конечно, я скучала по нему, но по крайней мере он не страдал, как остальные. Нет, по крайней мере он не слишком страдал.
Боже правый, она потеряла рассудок! – подумала София. Но это было не совсем так.
С самого начала Лолу захватил Луи. С ним она была намного терпеливее, чем с собственными детьми, она играла с ним, кормила яичным желтком, скребла ложечкой фруктовое пюре, качала его кроватку, когда он плакал. Однажды, когда у него прорезались зубки, София застала мать втирающей виски в десны малыша своим мизинцем. София пришла в ужас, но на Лолу невозможно было сердиться.
София все ждала, что у матери наступит приступ, но их не было. Порой София страшно беспокоилась, когда все тело Лолы начинало трястись, губы шевелились, а в глазах появлялся такой ужас, что страшно было смотреть. Она была такая хрупкая и в ту первую зиму часто недомогала – она, которая за всю жизнь не болела ни одного дня.
– Как могли с ней такое сделать? – закричала София Бернару, когда уложила Лолу спать после очередного ужасного кошмара. – О Боже мой, как же я ненавижу немцев!
Бернар согласился с ней – он тоже ненавидел их. Но он не мог не удивляться, как это София, которая делала такие огульные заявления, забывала, что один из гитлеровских роботообразных чудовищ являлся отцом ее ребенка. И он от всей души надеялся, что не случится ничего такого, что заставит ее вспомнить об этом.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Дочь роскоши - Таннер Дженет



Замечательная книга. Настоящая семейная сага. И история, и интрига, и любовь. Читала с большим интересом.
Дочь роскоши - Таннер ДженетЕлена
24.05.2015, 22.36








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100