Читать онлайн Желтая долина, автора - Сторидж Пола, Раздел - II. ОРКНЕЙСКИЕ ОСТРОВА – ОКСФОРД в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Желтая долина - Сторидж Пола бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9 (Голосов: 1)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Желтая долина - Сторидж Пола - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Желтая долина - Сторидж Пола - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Сторидж Пола

Желтая долина

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

II. ОРКНЕЙСКИЕ ОСТРОВА – ОКСФОРД
Патрик

Часто, очень часто люди, попав в какую-нибудь сложную жизненную ситуацию, начинают винить в своих бедах других, подчас – совершенно посторонних людей, обвиняя в своих несчастьях кого угодно, кроме себя.
Таких людей на свете подавляющее большинство, и не стоит их осуждать за подобное заблуждение – так уж устроена человеческая природа.
Люди же склонные к самоанализу и самокритике (их куда меньше) – такие, например, как Лион Хартгейм – после долгих и мучительных размышлений над ситуацией, в которую они попали, рано или поздно приходят к выводу, что виной всему – они сами.
К подобному людей принадлежал и Патрик О'Хара, отец Уолтера и Молли.
Когда Патрика пришли арестовывать вторично, предъявив ему обвинение в том, что полтора года назад он, снайпер террористической организации, стрелял по полицейскому патрулю с крыши выселенного дома в Белфасте, он не был удивлен.
Он был внутренне готов ко всему – и к такому повороту событий в своей жизни прежде всего.
Он знал, что рано или поздно это должно было случиться, потому что он переступил запретную черту, это неминуемо, неизбежно должно было произойти, и потому сидя в зарешеченном фургоне, по дороге в полицейский участок, он говорил себе: «Так надо. Это неизбежно».
Наверное, это было просто самоуспокоение – не иначе…
Или скорее то, что сам Патрик когда-то определил в себе как «защитную реакцию», – да, в критические минуты жизни людям подчас ничего другого и не остается, как вести себя подобным образом, тем более – людям, достигшим зрелого возраста, и – как ни тяжело в этом признаться – ставшим неудачниками.
Оставалось разве что искать спасения в немудреной философии.
Действительно, ведь Патрик О'Хара был уже немолод – ему было около тридцати пяти лет – критический возраст, время подведения промежуточных итогов в жизни, время сбора плодов…
И пожалуй единственное, о чем он жалел – так это о том, что за эти недолгие дни, проведенные на воле, ему так и не удалось напасть на след своих детей – чиновники из соответствующих ведомств, к которым он обращался, лишь равнодушно пожимали плечами:
– Извините, мистер О'Хара, мы прекрасно понимаем ваши отцовские чувства, но не в праве разглашать тайну усыновления… Ваш случай очень сложный и может быть решен только в судебном порядке. Никто и никогда не раскроет вам тайну усыновления. Советуем вам, мистер О'Хара, обратиться в коронный суд.
– Но ведь это – мои дети, – возмущался Патрик, – и меня выпустили из тюрьмы, теперь я не буду отбывать пожизненное заключение!
Клерки, в очередной раз выслушивая исповедь отца, только сочувственно кивали головами.
– Ваш случай сложный, очень сложный… Ведь в тот момент, когда детей усыновляли, вы были приговорены к пожизненному заключению, – терпеливо объясняли они назойливому посетителю, – и никто не знал, что все обернется именно таким образом. Закон, как известно, обратной силы не имеет.
– Что же мне делать? – уже не спрашивал, а кричал Патрик, теряя свою обычную сдержанность, – что же мне теперь делать?
– Ничем не можем помочь… Обращайтесь в Коронный суд…
– Но ведь пока суд разберет это дело; дети наверняка позабудут меня!
Чиновники только пожимали плечами, давая таким образом понять, что дети, память об отце, семейные проблемы и все, что с этим связано – не в их компетенции.
Тогда Патрик так и сделал, он подал апелляцию, но в суде ему недвусмысленно ему дали понять, что ждать придется долго, очень долго, несколько лет – лет пять, наверное, если не больше – британские бюрократы всегда славились своей медлительностью.
– Может быть, мне стоит нанять адвоката? – интересовался Патрик у клерков.
– Вряд ли это ускорит рассмотрение вашего дела, – говорили те.
– Но ведь дело-то неотложное!
– В Коронном суде множество таких же неотложных дел, – следовал обычный ответ.
Однако после повторного ареста О'Хары судебная бюрократическая машина заработала без проволочек, и спустя каких-то полтора месяца Патрик вновь оказался в Шеффилде – по злой иронии судьбы в той самой камере, где он провел в заключении целый год; сам О'Хара увидел в этом факте нечто вроде знамения свыше.
Следствие по его делу располагало только видеозаписью да свидетельскими показаниями полицейских, однако этого было недостаточно, чтобы упрятать О'Хару за решетку на долгие годы, и наверное потому (О'Хара сам так посчитал, хотя на самом деле тут, по всей видимости, не обошлось без вмешательства людей Кристофера и Уистена) он вскоре был переведен из Шеффилда на север Шотландии, на Оркнейские острова, в один из исправительных лагерей, которые в последнее время повсюду заменяли тюрьмы…
Патрик отнесся к такому неожиданному повороту стоически – можно сказать безразлично.
Теперь он уже твердо знал, что детей не увидит никогда.
Постепенно он даже смирился с этой мыслью, и жизнь его катилась по инерции – иногда ему казалось, что он уже не живет, а только существует, что теперь его тело – то, к чему обращались как к «Патрику О'Харе» – ни что иное как какая-то оболочка, совершенно пустая, а душа давно покинула ее.
После того, как он выяснил, что Уолтер и Молли вряд ли когда-нибудь будут с ним, что едва ли он даже сможет их увидеть, его охватило полнейшее безразличие ко всему на свете – даже к собственной судьбе…
Условия содержания в этом островном исправительном лагере были куда лучше, чем в суровой, мрачной одиночной камере специальной тюрьмы Шеффилда – заключенным разрешалось почти все – читать, смотреть телевизор, ходить в собственной гражданской одежде, играть в карты, писать на волю сколько угодно писем, и сколько угодно – получать, заниматься своими делами, в любое время встречаться с посетителями, – короче, разрешалось все, кроме одного – выходить за территорию лагеря, да и то, некоторые из заключенных в знак поощрения «за примерное поведение» изредка награждались увольнительными в небольшой городок, точнее в убогий рыбацкий поселок, что стоял в нескольких милях от лагеря…


Получилось так, что в лагере почти четверть заключенных были ирландцами – выходцами из Ольстера – правда, большинство было осуждено за обычные уголовные преступления, однако попадались и такие, и было их немало, которых осудили «за связь с террористами».
Вскоре после водворения в лагерь Патрика посетил адвокат, который вел его дело – он представился «другом мистера О'Рурка» и сказал, что Патрик может не волноваться за свое будущее.
О'Хара, безразлично посмотрев на посетителя, негромко произнес:
– А я и не волнуюсь. Честно говоря, мне теперь все равно. Теперь мне безразлично, где находиться – на воле, в тюрьме…
Адвокат улыбнулся.
– Ну, мистер О'Хара, не надо быть пессимистом… Вас интересуют ваши дети?
Патрик невольно вздрогнул – наверное потому, что ждал этого вопроса: ведь тогда, после освобождения из Шеффилда, Уистен О'Рурк вроде бы дал понять ему, что еще не все потеряно…
– Да. Вы знаете что-нибудь о них?
– Дело в том, – ответил адвокат, – дело в том, мистер О'Хара, что разглашение тайны усыновления – серьезное преступление, и тайна эта ревниво охраняется государством… Но, – он поднял вверх палец, словно желая указать собеседнику на нечто невидимое обычному взгляду но, тем не менее, очень важное, – но нам удалось преодолеть бюрократические препоны… Когда вы выберетесь на свободу, мы поможем вам…
У Патрика все так и оборвалось внутри.
– То есть?
– Мы поможем вам найти ваших детей… Но сперва – поможем вам и еще некоторым нашим друзьям выбраться отсюда.
Растерянно пожав плечами, О'Хара спросил:
– Что – меня вновь досрочно освободят?
– Нет.
– Тогда – что же?
Оглянувшись в сторону охранника – тот стоял в конце комнаты, равнодушно взирая на заключенных, адвокат прошептал:
– Мы организуем вам побег…
– Побег?
– Ну да… А почему это вас так удивляет? – спросил адвокат.
– Но зачем?
– Разве вы не хотите воссоединиться со своей семьей?
– Хочу. А что, неужели нет никаких шансов на законное освобождение? Ведь следствие располагает только видеозаписью и свидетельскими показаниями полуторагодичной давности, а этого, как вы мне сами говорили, явно недостаточно… По закону меня вполне могут освободить под залог…
– Однако, этих показаний более чем достаточно, чтобы продержать вас тут неопределенное время – всегда можно найти причину.
Патрик удивленно поднял брови.
– Это почему?
– Потому что общественное мнение относительно ИРА и всего, что касается североирландского вопроса, накалено в Великобритании до последнего градуса. В последнее время обстановка в Ольстере значительно осложнилась, и не в интересах многих, – адвокат снова многозначительно поднял указательный палец вверх, намекая на какие-то высшие сферы, – не в их интересах выпускать вас… Это может вызвать нежелательные кривотолки.
После недолгой паузы О'Хара, пожевав губами, поинтересовался:
– Даже если мою вину никому не удастся доказать? А ее и не удастся доказать, вы мне сами об этом говорили… Да и я сам это знаю не хуже вас.
– Даже если ни по одному пункту обвинения не будет вынесено положительного решения. – Друг Уистена О'Рурка немного помолчал, а затем вновь повернул беседу в первоначальное русло:
– Так что, мистер О'Хара, разве вы не хотите вновь обнять Уолтера и Молли? Разве вы не воспользуетесь возможностью бежать? Неужели вы не хотите попасть на свободу?
– Хочу конечно…
– По вашему виду можно решить, что вам это безразлично, – возразил адвокат.
– Нет, теперь, – О'Хара сделал сознательное ударение на этом слове, – теперь мне это уже небезразлично… Но я никак не могу поверить, – продолжил Патрик пересохшими от волнения губами, – никак не могу поверить, что это действительно возможно…
Он имел в виду не предстоящий побег, а возможную встречу с детьми.
Как, он увидит Уолтера и Молли? После всего?
Адвокат, однако, понял последнюю реплику собеседника по-своему.
– Организовать побег куда трудней… Кстати, не только вам, но и многим другим. Это будет групповой побег, наверное, самый крупный за всю историю английской пенитиционарной системы. – Адвокат еще раз обернулся в сторону охранника и свистящим полушепотом добавил:
– Ваши дети находятся в Оксфорде, в одной очень богатой, почтенной семье… Кстати, женщина, их приемная мать – ирландка. Я думаю, что вам удастся с ней договориться, – пообещал адвокат на прощание. – Когда вы окажетесь на свободе, то позвоните вот по этому телефону, – он протянул собеседнику вырванную из записной книжки страничку с номером телефона, – и там вам все объяснят все более подробно…
Сложив листок вчетверо, О'Хара положил его в нагрудный карман.
– Что это за телефон? – с надеждой в голосе спросил он.
– Это – новый телефон мистера О'Рурка. А теперь послушайте…
После разговора с адвокатом Патрик словно бы помолодел лет на десять – плечи его распрямились, походка приобрела пружинистость, уверенность, и сам Патрик стал будто бы даже немного выше ростом.
Да, теперь в его жизни появился смысл – дети, его дети.
Уолтер и Молли.
Как – неужели он скоро увидит Уолтера и Молли, неужели он действительно обнимет их, поцелует, неужели это реально?
Патрик и верил, и не верил в это.
Он твердо знал одно: сейчас, когда ему уже не на что надеяться, надо воспользоваться такой возможностью, надо попытаться бежать.
Во всяком случае, ему нечего было терять…


Побег из исправительного лагеря был назначен на субботу восемнадцатого октября – в этот день Патрику О'Харе исполнялось тридцать пять лет.
Заключенные, по плану, составленному и разработанному на воле, решили воспользоваться предстоящим футбольным матчем с охранниками лагеря, столь кстати придуманным начальником, капитаном Брэфордом.
И оба моторных баркаса со сменой охранников (многие лишь приезжали на службу, предпочитая жить в поселке, а не в казарме), кстати, должны были быть у побережья к четырем часам, не позднее.
Об этом стало известно от рыжеволосого Оливера – того самого солдата из охраны, которого друзья Уистена и Кристофера вроде бы успели обработать, точнее говоря – подкупить. В этой операции он обещал оказать заключенным помощь.
И вот уже больше суток узники не смыкали глаз – ожидание всегда так мучительно и невыносимо.
К тому же начальник лагеря, капитан Брэфорд, самый гадкий, самый сволочной человек из всей администрации, настоящий садист, мелочный и злобный, словно заподозрив что-то недоброе, приказал охране устроить повальный обыск во всех бараках.
Не найдя ничего подозрительного Брэфорд в конце концов распорядился отобрать четырех заключенных и наказать их авансом.
Этот Брэфорд, законченный алкоголик, скрытый честолюбец, не находил своим силам никакого иного применения, как затевать разборки и впадать в беспробудное пьянство; он всегда поступал подобным образом, когда напивался до полусмерти. Он постоянно стращал узников, говоря, что делает так, «чтобы неповадно было и впредь», а потом мрачно шутил, что таким образом «пресекает зло в самом его зародыше».
В ледяной ночи до самого рассвета разносились по всему лагерю ругательства наказуемых.
Нет, люди капитана не били заключенных, если бы факт хотя бы одного избиения выплыл наружу, и сам Брэфорд, и его подчиненные попали бы под суд, скандал на всю страну был бы неминуем, и капитан после этого не только бы распрощался с погонами, но, чего доброго, и сам бы угодил за тюремную решетку…
Но разве мало способов сделать человеку больно, не избивая его?
Разве нельзя заставить заключенных болтаться на продуваемом всеми ветрами турнике почти всю ночь, выдавая это за «оздоровительные процедуры»?
Разве трудно было заставить убирать их плац «до последней пылинки», как любил выражаться капитан, утверждая, что таким образом лагерная администрация борется с антисанитарией, которую развели сами же заключенные?
И теперь, в преддверии побега, нервы у заговорщиков были напряжены до последнего, крайнего, мучительного предела…
Потом неожиданно наступила тягостная, зловещая тишина – кое-кому из заключенных даже удалось немножко подремать, пока всех не разбудили и не погнали чистить бараки и готовить завтрак.
Оливер видимо, чтобы оправдать аванс, полученный от людей Уистена, сжав кулаки, рванулся было к полковнику и с ненавистью прошептал:
– Кишки из тебя выпущу! Ах ты, мерзавец, издеваться над такими хорошими людьми!
Однако его остановили:
– Обожди. Не все сразу.
Охранник удивленно вытаращился.
– Почему?
– Брэфорда мы захватим в заложники. Днем заключенные, посвященные в план (около пятой части от общего числа узников) занимались своей обычной работой, каждый из них собирался с силами, сосредотачивался на предстоящем побеге.
А время будто бы остановилось – оно едва двигалось, совсем как те моторные баркасы, которых так ожидали решившиеся на побег…
В полдень в бараке Патрика появился офицер, лейтенант Стоун – это был единственный профессиональный военный в гарнизонной охране (остальные были или переведенными за проступки из полиции, или бывшими военными жандармами, подписавшими контракт).
Его все так и называли – «профессионал».
Как всегда подтянутый и вежливый (для Патрика он был воплощением стопроцентного англичанина, надменного британца из колониальной литературы), безукоризненно выбритый, пахнущий отличной туалетной водой, он подошел к О'Харе и поинтересовался:
– Так значит, завтра у тебя день рождения, не правда ли?
Когда Патрик смотрел на лейтенанта Стоуна, ему на ум всегда приходили соответствующие страницы из прозы Киплинга – таких вот безукоризненных служителей британского государства, вроде бы положительных, но в то же время отталкивающих, потому что они служили делу зла, делу угнетения – таких людей, как этот лейтенант О'Хара ненавидел больше всего – и не только в колониальной литературе.
Стоун повторил свой вопрос:
– Так что насчет дня рождения?
О'Хара поморщился – вид Стоуна всегда был ему очень неприятен.
– Да, сэр.
«Профессионал», мягко улыбнувшись, иронически произнес в ответ:
– А я уже заказал шампанское… Патрик, который всеми мыслями был далеко отсюда – там, в Оксфорде, рядом с детьми, – тем не менее откликнулся в тон шутки:
– Так передайте же, пожалуйста, чтобы с ним поторопились…
Заключенные, которые слышали их беседу, молча застыли вокруг.
А лейтенант Стоун, не обращая на них ровным счетом никакого внимания, звонко рассмеялся.
– Хорошо, – произнес он, разворачиваясь, – надеюсь, завтра встретимся…


После обеда пришел начальник лагеря, капитан Брэфорд, коротышка с бледным костлявым лицом и блестящей, словно смазанной коровьим маслом, лысиной. Гадко улыбнувшись, он обнажил два желтых клыка, одиноко торчавшие из беззубых десен.
Его тощая фигура внушала одновременно и жалость, и отвращение. Говорили, что этот человек был разжалован за какое-то серьезное должностное преступление, совершенное на службе то ли в Гибралтаре, то ли еще где-то, затем был неожиданно прощен начальством и направлен сюда, на острова – не стоит и говорить, что служба в должности начальника исправительного лагеря была для него отнюдь не синекурой.
Капитан Брэфорд всегда появлялся в обществе двух здоровенных полицейских, то ли собутыльников, то ли телохранителей, ни на шаг от него не отходивших и все время что-то вынюхивавших вокруг.
В этом не было никакой необходимости – лагерь существовал пять лет, и за это время на капитана никто никогда не поднял руки, не говоря уже о чем-то другом, но Брэфорд упорно продолжал везде таскать с собой своих охранников – не иначе, как для устрашения заключенных.
Внезапно – а такое неоднократно случалось с ним – глаза его вспыхнули злыми огоньками, а ноздреватая кожа утратила привычный землисто-пыльный оттенок.
Резким ударом ноги он выбил карты из рук двух заключенных, в тени развлекавших себя игрой.
– Нечего тут сидеть! – заорал капитан. – Делом занимайтесь!
Патрик еще подумал, что наверное только в подобные моменты в лице Брэфорда мелькает нечто человеческое…
Игроки бросились подбирать карты – одну за другой. Им приходилось очень сильно сдерживать себя, чтобы не взорваться…
Стоун, уже уходивший после беседы с О'Харой, резко обернулся, по всей видимости, желая проверить, заметил ли тот вспышку гнева его начальника.
Совершенно неожиданно взгляд Стоуна встретился со взглядом его недавнего собеседника. Он остановился, скорее всего, желая объяснить тому нечто очень важное, а потом с весьма решительным видом зашагал по направлению к кабинету Брэфорда – небольшой зловонной комнатушке в центральном корпусе, где бутылок из-под дешевого рома и пивных жестянок было больше, чем деловых документов.


После полудня капитан распорядился всем построиться во дворе.
Все, кто готовился в тот день к побегу, с тревогой переглядывались – узники начинали предчувствовать самое скверное.
Неужели…
Неужели капитану Брэфорду стало что-то известно об их планах?
Да нет, откуда…
Разве что среди посвященных в планы беглецов оказался кто-нибудь из стукачей – а такие в лагере были, и было их не так уж и мало.
Нервное напряжение немного спало только после того как объявили, для чего именно их согнали на плац: как выяснилось, начальство решило каждые семь дней, по понедельникам, лишать провинившихся заключенных ужина – «бережливости ради» и «в знак наказания».
Затем всем приказали совершить часовую пробежку – это была дьявольская уловка капитана накануне футбольного матча с командой охранников.
Не стоит и говорить, что узники старались выкладываться как можно меньше – нужно было сохранить силы для предстоящего побега; они бежали не торопясь, то и дело обмениваясь многозначительными взглядами.
Брэфорд однако заметил, что люди бегают кое-как, и подозвал к себе Патрика:
– С чего это вы, ленивые ирландские твари, – он грязно при этом выругался, – так отяжелели?
Тот пробормотал в ответ:
– Только что пообедали, сэр.
Черные глаза начальника исправительного лагеря, налитые кровью, сверкнули злобой.
– А может быть – просто силы бережете? – издевательски скривился он.
– Не так уж для нас и важна эта игра, – ответил О'Хара, чувствуя, что напал на спасительную мысль. – В жизни не всегда придется выигрывать… Но и проигрывать тоже надо уметь достойно.
Разумеется, говоря это, Патрик имел в виду только лишь предстоящий футбольный матч с охранниками, и ни что иное.
Однако капитану этот ответ заключенного явно не понравился.
– Брось мне зубы заговаривать! Я-то знаю, что вы пустите в ход все свое коварство и подлость, все свою гнусность, чтобы выиграть… хотя бы тут, – добавил он многозначительно и уставился на О'Хару. – Хотите расквитаться… Матч – только предлог для вас, грязные ирландские подонки!
Патрик, хотя и не умел и не любил кривить душой, даже перед такими людьми, как капитан, все-таки старательно прикидывался ошеломленным, изображая из себя круглого идиота.
– Но и меня вокруг пальца не проведешь! – неожиданно на весь плац заорал Брэфорд. – И я никому не позволю дурачить себя!
В тот момент Патрик почти физически ощущал, как струной натягиваются его нервы, – а несносный капитан выкрикивал все новые и новые ругательства и угрозы.
– Никому не позволю провести меня! Никому и никогда не позволю! Ни-ког-да! А особенно – грязным ирландским выродкам…
С этими словами Брэфорд вытащил из кармана листок серой бумаги.
Разворачивая его, он бросил на заключенного полный презрения и высокомерия взгляд.
– Вот список всех более-менее приличных футболистов моего лагеря. Зачитай громко их фамилии, и пусть они пробегутся для пущей разминки, чтобы разогреться перед игрой, – сказал он О'Харе, протягивая листок.
Патрик принялся послушно выкрикивать фамилии:
– Джеймс Шоу!
– Я! – послышалось из ряда заключенных.
– Майкл О'Милли!
– Я!
– Мик Палмер!
– Я!
– Брайн Гейнсборо!
– Я!
– Александр Макнамара!
– Я!
– Патрик О'Хара…
Когда список был оглашен, О'Хара протянул бумажку капитану, и тот, неизвестно чему ухмыляясь, спрятал ее в боковой карман.
Так получилось, что команда была составлена большей частью из уроженцев Ольстера, притом осужденных не за уголовные преступления, а за связь с террористами (не только ИРА); правда, среди людей, готовившихся к побегу, только одного можно было назвать «более-менее приличным футболистом» – и то с натяжкой.
– Короче, весь сброд, все подонки, – резюмировал капитан. – Ну, ничего, мы вам покажем…


Футбольный матч с командой охранников начался ровно в два часа.
За охрану играли оба собутыльника-телохранителя Брэфорда, и особу начальника теперь охраняли двое других – в том числе и загодя подкупленный людьми Уистена охранник Оливер. Казалось, все шло просто замечательно – опасность упорной и кровопролитной стычки с людьми Брэфорда больше не грозила.
Часть заключенных, посвященных в планы побега, осталась в бараках, впрочем, это были не бараки, а довольно уютные домики, в которых жило по шесть человек; некоторые спрятались даже в туалетах. Дело в том, что в здании комендатуры еще оставались охранники, и чтобы справиться с ними, нужны были люди. Кроме того, там была рация, которую надо было захватить и уничтожить в первую очередь.
Прежде чем прозвучал судейский свисток (судья тоже был из офицеров охраны), Брэфорд, выстроив игроков в две шеренги, произнес:
– Я знаю, что кое-кто из присутствующих здесь желал бы сделать этот футбольный матч символическим – я уже разоблачил их коварные планы. Пусть будет так, как им хочется – я ведь прекрасно знаю, на что способны эти коварные бестии. Но мы придадим их изощренной символике свой смысл и выдержим борьбу до самого конца. Да, я понимаю, что им хотелось бы сделать это матчем-реваншем – за то, что они очутились здесь, за решеткой. Да, это действительно будет реванш – за те мерзости, которые вы творили на воле; надеюсь, вы не скоро окажетесь там. Да, – продолжал капитан, обнажая отвратительные желтые клыки, – да, это будет настоящий бой сил общественного спокойствия и порядка против тех, кто сознательно сеет в нашей стране смуту и хаос. Своими деструктивными, подрывными действиями, – капитан икнул, – они пытаются окончательно измотать и обессилить нашу страну, они пытаются подорвать основы существования Великобритании – пусть теперь сами попробуют поиграть в таком состоянии. Силы же общественного спокойствия, команда администрации, выйдет на футбольное поле полной сил и отдохнувшей…
Он захихикал, и его услужливо поддержал хор охранников.
И вот игра началась.
Минут через пятнадцать один из телохранителей серьезно подбил игрока команды заключенных, и тот был вынужден удалиться с зеленого поля, прихрамывая, как настоящий футболист-профессионал.
А еще через десять минут после этого один из узников (когда-то он играл в любительской команде и даже выступал за третий дивизион английской лиги), забил первый гол в этом матче.
Болельщики – не стоит и говорить, за кого болели заключенные – запрыгали от радости.
Морщинистое лицо капитана Брэфорда запылало гневом…
Игроки старательно симулировали спортивный азарт, а между тем внутреннее волнение все нарастало.
Постепенно они начали подтягиваться поближе к тому месту, где каждому следовало быть в момент начала операции – к трибуне, на которой восседал Брэфорд.
За несколько минут до окончания первого тайма один из телохранителей Брэфорда не без помощи судьи забил мяч в ворота соперников.
– Го-о-о-о-л!!! – радостно заорали охранники на весь лагерь.
Брэфорд торжествовал – ничья!
Едва только завершился первый тайм, игроки команды заключенных повалились на газон, как подкошенные: от усталости они не могли пошевелиться… Некоторые были даже готовы покинуть поле. Их стали убеждать продолжать матч – для успешного окончания операции это было просто необходимо – и, наконец, уговорили остаться.
Утомленным футболистам принесли холодной воды с лимоном. Брэфорд – видимо желая лишний раз продемонстрировать, какой он сегодня великодушный к своим врагам! – позволил принести даже пепси-колы, от которой, впрочем, все отказались.
Незадолго до начала второго тайма со стороны побережья послышался шум мотора приближающегося баркаса. Он медленно плыл к первому причалу.
С катера быстро спрыгнул какой-то незнакомый охранник и побежал к футболистам. Да, никто не мог предусмотреть такой неожиданности, не мог предугадать, что подобное возможно – все узники замерли в нерешительности и ожидании…
Патрик сжался как пружина. Взгляд его был прикован к Оливеру. Казалось, вот-вот кто-то из заключенных, посвященных в план побега, кивнет Оливеру, и операцию придется начать раньше, чем запланировали.
Полицейский, рысцой подбежав к Брэфорду, остановился у трибуны.
– Сэр, – вытянулся он по стойке «смирно», – я ищу лейтенанта Стоуна.
– А, «профессионала», – с недовольным видом поморщился Брэфорд; он не очень жаловал этого человека. – Он наверняка сидит в моем кабинете и что-то там читает… Настоящий книжный червь… Делать ему больше нечего… Ха-ха-ха!
Вскоре перерыв закончился, и начался второй тайм матча.
И лейтенант Стоун вместе с прибывшим охранником удалились в сторону катера.
Лица заключенных сразу же приобрели уверенность и спокойствие: всем было известно, что этот странный человек, лейтенант Стоун славился необыкновенным самообладанием, да к тому же еще, как настоящий профессиональный военный, отлично стрелял из любого автоматического оружия.
А потому было решено ликвидировать столь опасного человека первым – это было поручено трем уголовникам, примкнувшим к побегу – им и надлежало захватить лагерную комендатуру.
Едва игра возобновилась, команда охранников быстро забила заключенным гол, а спустя всего несколько минут – еще один.
Капитан торжествовал.
По этому поводу он велел принести себе рома. Оливер сделал вид, что не расслышал его, и потому за выпивкой побежал второй телохранитель.
После этого все поняли, что настал подходящий момент для решительных действий…
Один из заключенных, бородатый ирландец Джеймс, ставший во главе побега, отфутболил мяч далеко в сторону и вразвалочку подошел к Брэфорду.
– Ну что, ирландский недоносок, – с мерзкой улыбочкой спросил тот, – пришел поплакаться мне по случаю проигрыша?
Джеймс прищурился.
– Нет, капитан…
Тот посмотрел на подошедшего с таким выражением на лице, будто бы впервые в жизни его увидел.
– А что же?
В голосе Брэфорда послышалось плохо скрываемое недоумение и даже что-то похожее на растерянность.
Джеймс подошел поближе.
– Сейчас все объясню, сэр.
– Ну, давай, начинай…
Капитан обнажил в ухмылке свои отвратительные желтоватые клыки, которые показались теперь длиннее и желтее, чем обычно.
– Я слушаю тебя, ублюдок, – произнес капитан, – что ты там еще хочешь? Наверное, договориться о матче-реванше? Так его не получится, приятель. Мы все равно сильнее вас, – веско добавил Брэфорд, видимо, вкладывая в эти слова обобщающий смысл, относившийся не только к футболу.
Джеймс, посмотрев на Брэфорда исподлобья, снова прищурился – Патрик, искоса наблюдавший за этим разговором, почти осязал, что того бьет нервная дрожь.
– Я хочу предложить вам сдать оружие – иначе можете считать себя покойником… Это – наверняка. Будьте уверены – сопротивление бесполезно и бессмысленно, оно только усугубит ваше незавидное положение…
Клыки исчезли за складками бледной и трясущейся кожи…
– Что, что? Джеймс повторил:
– Сдавай оружие…
– Не понял… – растерянно пробормотал капитан, отступая назад и поглядывая на Оливера.
Тот, не говоря ни слова, уперся дулом карабина в его спину.
– Ты поплатишься за это, гнусный предатель! – зашипел Брэфорд.
Оливер ухмыльнулся.
– Как бы не так!
Капитан, подавшись корпусом вперед, быстро спросил у него:
– Сколько ты хочешь?
В ответ на это Оливер очень спокойно и невозмутимо ответил:
– Все равно ты не сможешь дать мне больше, чем я уже получил…
А Оливер действительно получил огромную сумму – по его понятиям, конечно – двадцать тысяч фунтов стерлингов и возможность беспрепятственно бежать из Англии.
Эти деньги путем неимоверных ухищрений были переданы с воли людьми Уистена.
– А сейчас, – продолжал рыжий охранник, – отдай этим ребятам свой пистолет… Если ты, конечно, не хочешь получить отменную порцию свинца в спину… Ты ведь знаешь, что я стреляю без промаха…
Оливер прикрывал Джеймса, пока тот судорожным движением вытаскивал из черной лаковой кобуры Брэфорда личное оружие капитана…
Таким образом, операция началась на удивление спокойно.
Заключенные даже сами поразились, почему все так просто получалось.
В этот момент Патрика О'Хару охватило какое-то странное ощущение раздвоенности: словно действовал не он, а кто-то совершенно другой, и этот другой подвергал смертельной опасности собственную жизнь; словно весь этот побег, весь сегодняшний день он видел как бы со стороны – так человек иногда ощущает свои действия, себя самого в критические минуты своей жизни.
Капитан решил выполнить все требования взбунтовавшихся узников даже не сопротивляясь, он только стал много бледнее обычного.
Вернувшемуся с выпивкой охраннику он приказал тут же сдать оружие.
Брэфорд, отдавая ему приказ разоружиться, лишь коротко заметил:
– Не хочу напрасных смертей. Потом мы заставим их раскаяться…
Брэфорд говорил так потому, что хотел скрыть нервную дрожь, охватившую его – он просто храбрился перед самим собой.
В этот самый момент футболисты из команды охранников, заметив, что на трибуне происходит нечто весьма и весьма странное, остановили игру и недоуменно переглянулись. По приказанию Джеймса капитан отдал приказ, чтобы те играли дальше.
Капитан сдавленно произнес:
– Играйте, играйте, этот матч очень важен, и мы должны выиграть его.
Игра должна была продолжаться «как ни в чем не бывало» до тех пор, пока остальные заговорщики не справятся с часовым в здании комендатуры и не захватили радиостанцию – теперь Брэфорд и его люди вряд ли могли рассчитывать на помощь с материка.
– А ну шевелись! – вновь приказал Брэфорд. – Играйте, свиньи, эту игру мы должны выиграть во что бы то ни стало!
Охранники переглянулись и, посовещавшись, решили продолжать матч.
Приказы капитана Брэфорда в этом лагере не обсуждались – он всегда был здесь полновластным хозяином.
Заговорщики действовали молниеносно и решительно, чтобы у противника не возникало и попытки сопротивления. Замешательство охраны было полным.
А игра на футбольном поле тем временем уже подходила к концу.
Узники подошли к тому месту, где перед матчем солдаты охраны сложили амуницию и оружие и вооружились…
А тем временем судья дал свисток, и матч закончился.
Футболистов из гарнизонной команды, все еще одетых в спортивные костюмы, заперли в бараке в качестве заложников. Некоторые, то ли опасаясь мести, то ли из-за врожденной трусости, просто скулили от страха – совсем как дети.


В четверть пятого прибыл баркас – к огромному сожалению заключенных, только один – они ожидали, что прибудет как минимум два.
Капитан Брэфорд себя вел на удивление спокойно, хотя время от времени разражался страшными угрозами и проклятиями в адрес «грязных ирландских сволочей, законченных подонков»; такой отборной ругани никому из заключенных давно не приходилось слышать – он был абсолютно уверен, что план беглецов провалится.
Небольшой моторный баркас мог вместить лишь немногих, и в него с трудом втиснулось человек тридцать – практически все, посвященные в план побега. Бежавшие захватили с собой и капитана: он должен был служить заложником на тот случай, если баркас неожиданно будет остановлен кораблями береговой охраны.
Бежать решились не все – в большинстве своем ирландцы, сидевшие тут за причастность к террористическим организациям; подавляющее большинство уголовников посчитало за лучшее остаться – прежде всего потому, что никто из них не верил в успех столь рискованного предприятия.
И потому большая, подавляющая часть заключенных – в том числе и те, кто не участвовал в этом плане, а таких, к слову, было большинство – так и остались в лагере. Но беглецы знали, что шотландские рыбаки, прибывшие из окрестных мест, едва заслышав о том, что пришел баркас, будут предлагать им свой немудреный транспорт. На это беглецы и надеялись – больше ничего не оставалось.
Так оно и случилось…
Рыбаки, увидев, что заключенные вооружены, послушно согласились на все.
Кроме того, беглецы раззадорили их, предложив в качестве вознаграждения поношенную амуницию и разные мелкие вещицы из тех, которые были отобраны у охранников.
Вскоре заключенные поспешно сели в их небольшие утлые суденышки, и отчалили…


Лодки продвигались вперед страшно медленно, как-то жалобно и зловеще поскрипывая. Эти рыбацкие суденышки, грузные и неуклюжие, словно бревна, казалось, вот-вот затонут.
Чтобы не привлекать внимание жителей прибрежных поселков, они отчалили не все сразу, а поодиночке и старались при этом держаться подальше друг от друга. Потом им предстояло пристать к берегу и опять-таки врассыпную пробираться вперед, – конечно, беглецы многим рисковали, прежде всего тем, что их запросто могли переловить поодиночке, но ничего другого им не оставалось.
Ненавистный берег с зыбкими контурами невысоких строений постепенно таял.
Солнце медленно опускалось в залив, но никому из беглецов – и Патрику, в том числе – и в голову не приходило полюбоваться прекрасным закатом – все думали лишь о том, что их ждет впереди.
Утлые рыбачьи суденышки были перегружены заключенными так сильно, что от воды до борта был какой-то дюйм – не больше.
Хозяин лодки – пожилой седоватый рыбак-шотландец с длинной сальной косичкой, торчащей из-под надвинутой на косматые брови огромной войлочной шляпы обеспокоенно воскликнул:
– Того и гляди, начнем тонуть, – он кивком указал на днище, сквозь которое сочилась вода, – не дай Бог, начнется какое-то волнение на море… Тогда сразу же пойдем ко дну.
Но на счастье, море в тот день было удивительно спокойным…
Лодка оседала все глубже, и недавние узники, находясь в крайне нервном напряжении совсем не заметили, как вода уже была по щиколотку…
Патрик первым сообразил, что следует предпринять: он перестал грести, бросил весла на дно лодки и начал быстро раздеваться.
– Двое из нас будут плыть рядом, пока хватит сил, – сказал он, – потом их сменит другая пара. Иначе лодка пойдет ко дну.
– Мудрое решение, – похвалил его Джеймс, тот самый ирландец, который руководил побегом.
Таким образом они и добрались до берега – когда это случилось, была уже глубокая ночь.
Теперь предстояло перейти небольшую горную гряду, и сделать это так, чтобы не попасться в руки полиции – о событиях в лагере уже наверняка было сообщено по всей стране.
Правда, беглецы надеялись, что если это и случится, то не так скоро, во всяком случае, не раньше, чем часов через пять – перед отплытием единственная рация, находившаяся в лагере, была уничтожена, и так, что вряд ли ее можно было восстановить, а других судов поблизости не было – следующий баркас с материка должен был причалить не ранее восьми часов утра следующего дня.
Было решено разделиться на группы – по три человека в каждой.
Одну группу должен был сопровождать лодочник, а в другую нужен был проводник.
Лодочник утверждал, будто бы знает, как именно пройти, минуя полицейские посты, однако потребовал деньги вперед. Сумма, которую собрали заключенные, показалась ему смехотворной. Дело решил револьвер капитана, который Джеймс пообещал отдать лодочнику потом, когда оружие ему уже станет ненужным.


Оказавшись втроем в полной темноте, Джеймс, еще один беглец, Фил, и Патрик, горячо обсуждали свое положение. Другая тройка во мгновение ока растворилась в чернильной темноте ночи. Однако минут через десять они вернулись.
– Где вы? – тихо спросили они свистящим полушепотом.
Заслышав шаги, беглецы притаились за скалами но, узнав знакомые голоса, вышли из укрытия.
– В чем дело? – спросил Джеймс, напряженно вглядываясь в темноту.
– Там проводник о чем-то болтает с местными крестьянами. А мы ничего не понимаем на шотландском диалекте…
Джеймс прошел вперед.
Хозяин лодки действительно был занят беседой с каким-то встречным, и действительно говорил на местном диалекте – точнее, на гэльском языке, очень близком к ирландскому.
Джеймс расслышал только последние слова, произнесенные свистящим полушепотом:
– Поможешь – там хорошо заплатят. Заметив подошедшего, лодочник поспешил пояснить, что это его приятель, дальний родственник, живущий на ферме, расположенной неподалеку отсюда, в каких-нибудь двадцати милях, и он знает округу намного лучше его самого.
– Ты что, не знаешь английского языка? – осведомился подошедший Патрик.
Тот утвердительно кивнул – тем более, что с беглецами он разговаривал по-английски.
– Конечно, знаю.
– Почему же вы тогда разговаривали по-гэльски? Чтобы Джеймс ничего не понял?
Неожиданно вмешался лодочник:
– Так понятнее… Привычнее для нас…
Джеймс, завладев инициативой разговора, сурово посмотрел сперва на лодочника, а затем – на его родственника и поинтересовался:
– Далеко нам идти?
– Куда?
– До автострады.
Тот указал куда-то в ночную темень.
– Не очень… Несколько часов хорошей ходьбы, если напрямую через перевал.
Патрик подошел поближе, однако заглянуть говорившему в глаза ему так и не удалось.
– Хочешь нам помочь? – спросил Джеймс фермера. – Только честно…
Тот передернул плечами.
– Смотря сколько дадите. Я ведь бедный человек, – торопливо заметил он.
Неожиданно свои услуги предложил лодочник:
– Я поведу вас.
Джеймс, отойдя в сторону, стал советоваться с Патриком и Филом.
Все были единодушны: иного выбора у беглецов просто не было – первая группа вскоре ушла с фермером, родственником рыбака и, судя по всему, уже прошла четверть пути – если, конечно, они действительно пошли напрямую через горный хребет.
Подумав, Джеймс обернулся к лодочнику.
– Так ты действительно сможешь провести нас к автостраде, приятель?
Тот смущенно улыбнулся.
– А что вы собираетесь делать?
– Нам надо пробраться вглубь, дойти до какой-нибудь оживленной трассы, – пояснил Джеймс. – А потом пробираться дальше поодиночке.
Да, это было единственно правильное решение: добраться до оживленной автострады, а там попробовать доехать хотя бы до какого-нибудь населенного пункта автостопом: к тому же, одежда беглецов не должна была вызвать подозрения, потому что перед отплытием все облачились в то лучшее гражданское платье, которое удалось найти в комнатах охранников лагеря.
После некоторого размышления лодочник наконец согласился:
– Хорошо, попробую…
Вдали на горизонте светились редкие огоньки – это были окрестные фермы.
Понемногу, словно приподнимая черную шаль, небесный свод покрывался крупными звездами – это было мерцающее озеро огоньков, сказочное и вечное.
Вскоре взошла молодая луна, и четверка беглецов зашагали более уверено и расторопно.
До автотрассы, как уверял лодочник, было несколько часов ходу – правда, идти пришлось не по проторенной дороге, а напрямую, через горы.
Впереди размеренно и легко шел проводник. Двигался он молча, время от времени останавливаясь, терпеливо поджидая отстающих.
Так они шли несколько часов.
Наступила полночь – темная, глубокая, какая только бывает тут, в горах.
– Как тебя зовут? – поинтересовался Патрик у проводника.
– Друзья называют меня Тони, – ответил тот, – Антонио Криккет…
Спустя час было решено сделать короткий привал – у беглецов с непривычки очень болели ноги. Ели жареный картофель, холодный и мучнистый, который нашелся в сумке лодочника, глотали с трудом – нечем было запить.
После ужина вновь двинулись в путь – шли медленно, потому что дорога все время поднималась в гору, да к тому же было очень темно, и люди всякий раз рисковали зацепиться за камень.
Патрик не мог сказать, сколько времени они шли – полчаса, час, два часа?
Иногда ему почему-то начинало казаться, что перед ним все те же горы, все те же склоны и ущелья и что вообще они топчутся на месте и ходят кругами, как заблудившиеся в незнакомом лесу туристы.
На мгновение в памяти всплыл эпизод из какого-то старого голливудского исторического фильма: черный император в черной ночи спешно спасается от преследователей бегством, настигаемый грозными звуками гулких тамтамов; продирается сквозь колючие, больно ранящие заросли терновника, и что в конце концов?
Само собой, он вскоре погибает, в то время, как неутомимые преследователи отливают серебряную пулу, меченную святым крестом, которая и предназначалась для него.
Патрик вздохнул.
Да, не стоит и говорить, что подобные истории лучше всего смотреть по телевизору, сидя в кресле, когда все происходит только в рамках воображения.
И совсем уж другое дело – теперь, в реальной жизни быть одним из ее непридуманных героев, к тому же – преследуемым беглецом…
Временами откуда-то издали доносился отдаленный лай собак.
А путники все шли, шли, шли…
Прошел еще час.
Измученный сверхчеловеческими усилиями, Фил стал просить, чтобы товарищи бросили его. Он утверждал, что найдет ночлег в какой-нибудь горной хижине, а затем нагонит их или самостоятельно доберется до трассы.
– Думаю, что самое страшное уже позади, – объяснил он, – главное, что нам удалось бежать с этого проклятого острова…
Патрик в нерешительности спросил проводника, долго ли еще идти.
Тот уклончиво и неопределенно ответил:
– Уже близко.
О'Хара попытался уточнить:
– Сколько часов именно?
Проводник опять ответил как-то уклончиво:
– Несколько.
– И все-таки сколько – три, четыре, пять? – не отставал Патрик.
– Несколько, несколько, – все так же уклончиво ответил проводник.
Лодочник почему-то не хотел говорить с провожатыми – может быть, он сбился в этой темноте с дороги и ему неудобно было в этом признаться?
Короче говоря, Патрику сразу же стало ясно, что дальнейшие расспросы бесполезны – и вновь его охватило какое-то тупое безразличие к своему будущему.
Он пытался было вывести себя из этого состояния, старался взбодриться мыслями о детях, однако мысли эти были какими-то вялыми – словно не его.
Наверное, он просто очень устал, чтобы о чем-то сосредоточенно и связно думать.
А проводник все шел вперед – он выглядел бодро и как будто совершенно не утомился – иногда Патрику казалось, что это не человек, а какая-то машина, которая не знает усталости.
Надо было сделать привал и немного отдохнуть – каждый шаг давался с огромным трудом, и через милю беглецы могли просто свалиться и заснуть – прямо в горах, на камнях.


Посоветовавшись со спутниками, Джеймс как старший предложил подождать еще несколько часов – пока не наступит рассвет.
Те были единодушны:
– Мы и так слишком много натерпелись в этом проклятом исправительно-трудовом лагере, и потому у всех нас теперь просто нет иного выбора – только идти вперед после привала.
Найдя ровную площадку, они в полном изнеможении опустились на землю. Земля была холодная, но беглецы не чувствовали этого – они с видимым удовольствием растянулись, подложив под головы какие-то плоские булыжники.
А тем временем далеко-далеко на горизонте, за изломанными контурами невысоких скалистых гор, начинал пробиваться робкий зеленоватый рассвет. О'Хара, как, впрочем, и все остальные его спутники, чувствовал себя вконец опустошенным и измотанным: усталые от ходьбы мускулы то и дело сводила судорога, пронзала боль.
С трудом подняв голову, он осмотрелся – неподалеку от него можно было различить какие-то каменные строения, притулившиеся к косогору.
Обернувшись к лодочнику, Патрик спросил:
– Что это?
Тот прищурился.
– Фермы… Точнее даже – не фермы, а летние домики, в которых иногда живут пастухи.
– А что за люди живут там?
– Я же говорю – пастухи, овцеводы.
В голосе проводника явственно прозвучали нотки недовольства.
– А почему так далеко? Что, неужели поближе нет пригодных пастбищ?
Антонио прищурился.
– У них неприятности с правительством.
– С правительством?
Тот кивнул.
– Да. Со всеми правительствами…
– Почему?
Проводник пожал плечами – мол, что за вопрос?
– Я ведь не спрашиваю вас, почему неприятности с правительством у вас, почему все вы попали в этот лагерь и почему решились бежать!
В разговор неожиданно вступил Джеймс:
– А ты?
Скромно улыбнувшись, лодочник ответил:
– А я – помогаю вам…
После недолгого раздумья Джеймс решительным тоном заявил:
– Мы вдвоем с Филом пойдем туда, поищем хоть какое-нибудь пристанище. А ты, – он кивнул Патрику, – ты подожди здесь с полчаса, Если нас встретят хорошо – то мы останемся, если нет – вернемся. Но в любом случае нельзя дать им понять, что нас – больше двух, – закончил он, поднимаясь.
Патрик решил не возражать, хотя в глубине души ему не очень-то хотелось расставаться со своими спутниками: оставаться наедине с этим рыбаком, который внушал ему все большие и большие опасения – не говоря уже о какой-то безотчетной неприязни, которую О'Хара испытывал к этому Антонио с самого начала – ему было боязно.
Начало светать.
Патрик механически жевал холодный мучнистый картофель из грязной засаленной сумки проводника и пристально следил за уходящими вдаль товарищами, покуда их фигуры не стали едва различимы в предутреннем тумане.
В последний момент они решили было захватить револьвер капитана Брэфорда, чтобы не привлекать внимания местных жителей, а О'Харе оставили карабин, захваченный в казарме.
– Я все равно не умею стрелять, – произнес Патрик смущенно и тут же почему-то вспомнил, что в лагерь он попал, как «снайпер» ИРА.
То, что револьвер взял с собой Джеймс, очень не понравилось проводнику: ведь револьвер был обещан ему.
– Да ты хоть знаешь, как следует с ним обращаться? – спросил лодочника Джеймс, презрительно усмехаясь.
Тот возразил:
– Пока – не знаю, но ведь можно и научиться… А карабин – заметен, его обязательно отберут, если увидят.
Бормоча под нос гнусные ругательства в адрес проводника, Джеймс забрал у О'Хары карабин и вернул револьвер.
– Что-то не очень-то я верю этому типу, – шепнул он на прощание Патрику, – так что будь с ним поосторожней…
О'Хара тоже хотел сказать, что Антонио кажется очень подозрительным, однако в последний момент решил этого не делать.
– Не спускай с него глаз, – продолжил Джеймс, – и не вздумай заснуть. Мне не нравится, что он так уцепился за этот револьвер.
Однако О'Хара, привыкший всегда и во всем доверять людям, даже тем, которые не внушали ему доверия, поспешил урезонить товарища:
– Да брось ты! Он просто как большой ребенок: уже вообразил себя владельцем новой красивой игрушки – вот и все…
Джеймс с Филом ушли, и Патрик с проводником прождали их почти час.
Стояла полнейшая тишина – в ней было что-то неестественное, настораживающее. Не было слышно даже собачьего лая.
– У них там что – даже собак нет? – после длительного, напряженного молчания спросил у проводника О'Хара.
Тот замялся.
– Эти люди не в ладах с законом, и потому не хотят афишировать себя.
– Как же они различают, кто пришел – свой или чужой?
– У них самих чутье и нюх почище, чем у собак, – последовал ответ.
Когда прошел час, Патрик решил, что его спутники, видимо, договорились о пристанище, и он с проводником вновь двинулись в путь.
За время привала О'Хара так и не выспался, и его все время клонило ко сну, веки слипались. Ночь представлялась ему нескончаемой, как та тропа, по которой они так долго брели.
Ступни невыносимо болели, словно он шел босиком по острым камням или битому стеклу. Когда Патрик делал шаг, ступня, казалось, опускалась на острые шипы – он резко одергивал ногу, вновь опускал ее, и ступня вновь погружалась в острую боль.
А неутомимый проводник, видимо привыкший к такой ходьбе, бодро шел впереди. Время от времени Антонио останавливался и, дергая головой в нетерпении, послушно ждал, пока его спутник догонит его. Он все время смотрел на Патрика с нескрываемым любопытством, будто бы рассматривая какое-то редкое насекомое – во всяком случае, так казалось ему самому. Иногда он даже осторожно трогал его его плечо, как бы проверяя, жив ли он еще…
– Сколько? – спросил Патрик пересохшими губами; язык тяжело ворочался во рту.
Лодочник улыбнулся.
– Уже совсем, совсем близко – какой-нибудь час, и все…
Это звучало как настоящее издевательство, но Патрик, понимая, что ничего сделать не может, да и не в силах сопротивляться, не возражал.
– Еще какой-нибудь час…
Проводник повторял так все время и вновь растворялся в тумане, начинавшем обволакивать его фигуру. Патрик поднимал глаза к небу, стараясь хоть немного передохнуть от слепящего тумана, от постоянной необходимости вглядываться в темноту, обступавшую со всех сторон.
Звезд становилось все меньше.
Почти рассвело.
Даже потом, вспоминая этот страшный переход, Патрик не мог дать себе отчет сколько же времени они прошли таким образом – час, два, десять?
А может быть – целую вечность?
Да, скорее всего, именно так – никогда еще время не тянулось для него так мучительно, так страшно долго, никогда он еще не был до такой степени измотан.
Очень болели ноги.
Вытащить ногу из зарослей колючек – и опустить на шипы, в острую боль. Вновь открыть глаза. Впереди – горы, звезды и проводник. Патрик спросил:
– Откуда у тебя берутся силы?
Проводник хитро улыбнулся.
– А я привыкший… Я ведь родился здесь, на севере, и прожил всю жизнь. Кстати, приятель, а ты откуда родом – судя по всему, ты вроде бы ирландец? – почему-то некстати принялся задавать вопросы проводник. – Из Ольстера или из самой Ирландии? Кто твои родители? А дети у тебя есть? А сколько?
Патрик только вяло улыбнулся в ответ – своим мыслям.
Спустя несколько шагов проводник резко остановился, обернулся и, осмотревшись, склонился над своим спутником, словно рассматривая какой-то очень маленький, трудноразличимый для глаза предмет.
Патрик, с трудом облизав пересохшие губы, глухо прохрипел:
– Где же автострада?
Проводник поднял вверх палец – длинный, скрюченный, с грязным кривым ногтем.
– Здесь рядом, какой-нибудь час – и все, – снова, в который раз за эту бесконечную ночь ответил лодочник.
Неожиданно впереди послышался собачий лай. Протяжно замычала корова. Гулкое мычание разносилось в воздухе, как звук трубы.
Теперь О'Хара был измотан настолько, что уже ничего больше не хотел – только отдохнуть хотя бы полчасика. Идти дальше не было сил. Голова раскалывалась от боли, гудела, как колокол, язык не слушался его, он ворочался во рту, словно комок наждачной бумаги.
– Вода! – воскликнул проводник, указывая на родник в нескольких футах от себя.
Патрик, с трудом доковыляв до источника, умылся, попил прохладной солоноватой на вкус воды. Жжение и сухость во рту от вареного картофеля быстро прошли.
– Зверски устал, – сказал он, опускаясь на огромный валун.
– Да, да, я понимаю.
– Еще долго?
Лодочник как-то неопределенно кивнул в ответ и произнес глухо:
– Ничего, скоро, скоро…
О'Хара посмотрел на часы – была уже половина шестого утра.
Вода родника звонко журчала, будто бы посмеиваясь над его усталостью.
Неожиданно проводник предложил:
– Можешь немного вздремнуть… Так сказать – перед решающим рывком.
Патрик, кутаясь в летнюю куртку, как-то безразлично возразил:
– Но ведь здесь холодно… Я наверняка окоченею, замерзну.
Тот улыбнулся.
– Я дам тебе укрыться.
С этими словами лодочник предупредительно протянул своему измученном спутнику длинный засаленный плащ из грубой материи.
О'Хара начал терять терпение:
– Долго ли еще идти?
– Да нет. Автотрасса там, вон за тем склоном, – ответил проводник и показал на горы, седеющие вдали в лучах восходящего солнца. – Еще немного, и ты сам услышишь гул машин. Теперь утро, и машин будет наверняка много, Я помогу тебе устроиться в одну из них.
– Как, неужели еще там много осталось? – запротестовал Патрик.
Проводник только неопределенно пожал плечами – мол, что могу сделать?
И Патрик повалился на землю.
Антонио, подойдя к беглецу, небрежным жестом накинул на него сверху свой грязный плащ и произнес, как показалось О'Харе, с показным сочувствием:
– Ты очень утомился, бедняга. Такой тяжелый переход, да еще с непривычки… Спи, а я посторожу твой сон… Ни о чем не думай – тебе надо хорошенько отдохнуть. Не тревожься, приятель, все будет хорошо…
Уже засыпая, Патрик спросил:
– Как тебя зовут?
– Я же говорил – Антонио… Антонио Криккет. К твоим услугам, приятель.
Патрику показалось, что после этих слов лодочник как-то криво ухмыльнулся.
– А тебя?
Беглец сделал вид, что не расслышал вопроса – действительно, а зачем этому типу знать его имя?
И вновь Патрику показалось, что на лице лодочника проскользнула какая-то зловещая усмешка.
А может быть, просто показалось? Как бы то ни было, но О'Хара был просто не в состоянии думать об этом…


Сквозь смеженные веки Патрик будто бы различил, как Антонио неспешно уселся на большой плоский камень как раз напротив его. О'Харе почему-то показалось, что какая-то легкая воздушная дымка, подобная нимбам на фресках работ старых мастеров с изображение святых, окутывала голову лодочника.
Антонио вынул из дорожной сумки две картофелины, одну протянул Патрику.
– Хочешь?
Тот отрицательно мотнул головой.
– Нет, спасибо.
Положив картофелины к себе на колени, Антонио равнодушно сказал:
– Ну, смотри…
Лодочник принялся за свой нехитрый завтрак. Взгляд его был неподвижен и устремлен куда-то вдаль – в сторону автострады. Его фигура, маленькая и сухая, застыла – казалось, будто бы ледяной ветер и холод за тысячелетия высекли ее из гранита.
Патрик свернулся клубком под его грязным плащом и укутался еще теснее. Он никак не мог унять дрожь, охватившую его, по телу то и дело пробегали волны озноба.
– Ты, наверное, сильно болен, приятель? – услышал О'Хара незнакомый, как ему самому показалось, голос, звучавший как-то совершенно мертво и обезличенно – будто бы со стороны.
Беглец попытался ответить, что нет, мое все в порядке, но на это уже не хватало времени: он знал, что должен сию минуту вскочить на ноги и шагать, шагать, шагать, пока не достигнет желанной автотрассы.
А что будет там?
Неизвестно.
Но какой-то другой голос, совершенно незнакомый О'Харе, очень резкий и отрывистый, клацающий, как затвор карабина, произнес в ответ:
– Он болен, он болен, он болен, он, чего доброго, еще и умрет…
Ему вторил неясный шум голосов, смеющихся, оживленно переговаривающихся – словно шелест листвы в кроне большого дерева…
– …болен…
– …болен…
– …скоро умрет…
– …скоро умрет…
Патрик с огромным трудом разлепил веки и спросил у проводника:
– Кто это?
Проводник по-прежнему сидел рядом. Луч солнца бил ему прямо в лицо, однако он не прикрывал глаза и даже не щурился…
Патрик повторил свой вопрос:
– Кто это? Тот не отвечал.
Тогда О'Хара, не зная, что и сказать, почему-то, будто бы против своей воли произнес:
– Ты сильный…
Лодочник словно не слышал его слов. А Патрик, сам не зная, для чего он затеял этот разговор, продолжал:
– Я не такой сильный и выносливый, как ты…
Но лодочник по-прежнему молчал.
– Сейчас я еще немного отдохну – и мы вновь двинемся в путь…
Неожиданно, подняв голову, Патрик увидал Уистена и Криса – они стояли где-то очень высоко, на отвесной стене и с интересом рассматривали его.
Патрик в страхе замахал руками в отчаянии закричал во весь голос:
– Поднимите меня! Помогите же мне! За мной гонится враг!
Но те словно не слышали этого призыва.
О'Рурк и О'Коннер, неслышно переговариваясь и улыбаясь, показывали друг другу то на О'Хару, то на что-то невидимое за его спиной.
Патрик быстро обернулся и посмотрел туда, куда показывали Уистен и Кристофер – из голубого родника поднялась страшная, неестественная гигантская волна и окатила его с ног до головы.
О'Хара вскочил, встал на колени, моля друзей о помощи:
– Бросьте же мне хоть что-нибудь! Помогите мне выбраться отсюда!
Вдруг на скале появился капитан Брэфорд. Сжалившись, он бросил беглецу тяжелый канат. Канат этот раскачивался над его головой. Патрик изо всех сил пытался уцепиться за конец каната, но его пальцы никак не могли ухватиться, скользя по гладкой пеньке.
Вода вновь окатила Патрика – он с трудом удержался на ногах.
Неожиданно, канат этот превратился в огромную черную змею – ее пасть с острыми зубами и раздвоенным языком разинулась в жутком оскале, и она попыталась укусить Патрика. Капитан, показывая на него, смеялся от души. Наконец беглец ухватил страшный канат-змею и принялся карабкаться высоко вверх по почти отвесной скале.
– Помогите! – кричал он, но ни Уистен, ни Крис, ни тем более капитан не слышали его.
Вдруг беглецу стало неожиданно легко и спокойно. Вокруг ничего не было – только сплошная голубая гладь.
Патрика прошиб холодный пот: он решил, что это – конец…
И проснулся…


Проводника уже не было рядом с ним, а Патрик дрожал от холода – оказывается, уходя, Антонио снял со своего спутника свой грязный плащ.
В полной растерянности Патрик проснулся и огляделся по сторонам.
Окрестный горный пейзаж выглядел все так же пустынно и мрачно, хотя из-за вершин далеких гор уже выглядывало солнце, а рядом, извиваясь среди скал, простодушно и весело журчал ручеек.
День обещал быть теплым.
Сложив руки рупором, О'Хара закричал:
– Ан-то-о-о-о-о-ни-о-о-о!
И только горное эхо повторило это имя:…
– то-о-о-о-ни-и-и-о-о-о!
Случайно пощупав боковой карман куртки, О'Хара тут же обнаружил пропажу револьвера, оставленного ему Филом и Джеймсом.
Да, этого следовало ожидать – вот расплата за доверчивость!
– Негодяй, негодяй, – шепотом выругался О'Хара, с трудом выговаривая слова.
Увы – напрасно: Антонио был недосягаем.
Надо было что-нибудь предпринять; Патрик, не зная, что ему делать, принялся беспорядочно метаться из стороны в строну, пока не обнаружил какое-то небольшое озерцо с ледяной водой.
Что это за местность? Далеко ли еще до автострады? Да и в нужное ли место привел его лодочник? Куда он пропал? Почему забрал с собой револьвер? Всего этого Патрик не знал.
Сознание собственной беззащитности и беспомощности едва не лишило его тех крох самообладания, которые он еще чудом сохранял в себе. Ощущая это, беглец еле сдерживал рвущийся из груди стон, даже не стон – звериный отчаянный крик.
Наконец, поразмыслив, он решил, что теперь необходимо во что бы то ни стало успокоиться.
Патрик спустился с пригорка и осмотрелся по сторонам – Антонио нигде не было.
Жар во всем теле прошел, но ноги горели по-прежнему – конечно, от ночного перехода.
Недалеко от него виднелась какая-то жалкая лачуга. Выбора не было никакого – Патрик решил рискнуть и попросить у обитателей помощи.
В этот самый момент до его слуха донесся шум работающего мотора. О'Хара судорожно оглянулся в поисках подходящего укрытия: но вокруг простиралась только лишь тоскливая ровная местность, плоскогорье; ни скалы, ни ямки, в которую можно было бы укрыться, не было – спрятаться негде.
Тогда он принял единственно верное, как ему показалось, решение – побежал в сторону, противоположную той, откуда донесся звук мотора.
На бегу оглянулся, чтобы посмотреть, что же за машина преследует его.
Боже, он не верил своим глазам!
За ним ехал джип.
И Патрик понял, что это – конец. Спастись бегством не представлялось возможным. Джип ехал на приличной скорости, пока, наконец, не настиг его.
Поняв, что все кончено и сопротивление бесполезно, О'Хара поднял руки вверх.
– Недалеко же ты ушел от нас, именинник, – услышал он знакомый голос.
Беглец поднял глаза – это был не кто иной, как «профессионал», мистер Стоун собственной персоной. Он целился в беглеца из своего любимого карабина. Сидя в джипе, за действиями «профессионала» с нескрываемым интересом наблюдал Тони.
Стоун, улыбнувшись, произнес:
– Твой проводник оказался достаточно смышленым малым, и заставил прилично поплутать тебя вокруг да около. Зато теперь ты рядышком с нашим лагерем, – он махнул рукой куда-то в сторону, – тут недалеко залив. Несколько минут – и ты вновь на прежнем месте. Кстати, шампанское по поводу твоего дня рождения уже доставлено и охлаждено, – вновь пошутил Стоун.
О'Хара оцепенело молчал. «Профессионал» продолжал:
– Так вот… Твой проводник сам заявился в наш лагерь, – с видимым удовольствием на лице пояснил Стоун, видя ужас и удивление Патрика.
Он заглушил мотор, вышел из джипа и подошел поближе к беглецу.
Холодный пот лился со лба О'Хары, заливал глаза. Он отер его рукавом куртки.
Стоун, заметив это движение, протянул Патрику носовой платок.
– На этот раз твой нюх подвел тебя, – произнес он с издевкой.
– Убей же меня! – неожиданно крикнул О'Хара срывающимся голосом. – Убей, убей! Я хочу только этого! Убей! Я не могу больше жить, я не хочу больше жить в этом мире!
Стоун, ничего не отвечая, отвернулся.
Он был одет в светлую камуфлированную куртку, прекрасно облегающую фигуру. Как и обычно, Стоун был безукоризненно выбрит.
А О'Хара все еще не мог отдышаться.
Резко обернувшись, Стоун произнес:
– Кстати, твой проводник напрашивается на хорошее вознаграждение, и он его, конечно же, получит. – Он обернулся к проводнику: – Антонио, прошу тебя, пересядь назад. А ты, – эти слова относились к беглецу, – ты сядешь вперед, рядом со мной…
Усевшись на истертое сидение, беглец вновь ощутил боль во всех мышцах. Почему-то он решил, что и Джеймс, и Фил уже схвачены – конечно, проводник выдал все подробности их плана.
В зеркальце заднего вида Патрик пытался встретиться со взглядом лодочника. Встретившись с его глазами, предатель отвел взгляд.
О'Хара хотел было вскочить, чтобы обругать Тони последними словами, но тут же понял, что тем самым только усугубит свое положение – это было бесполезно.
Джип тронулся с места.
Стоун молча прикурил сигарету и протянул другую лодочнику.
Тот с почтительным полупоклоном принял ее:
– Спасибо, сэр…
Этот грязный выродок был на седьмом небе от счастье от своего гнусного предательства.
Между сидениями лежал свежий номер утренней газеты; Патрик, не спрашивая разрешения у Стоуна, развернул ее.
Оказывается, дотошные журналисты уже знали о побеге все или почти все – во всем, как и следовало ожидать, они обвиняли капитана Брэфорда, за излишний, как было написано в статье, либерализм…
Стоун, стряхивая по ходу движения машины пепел с сигареты, резко свернул в сторону какого-то селения. Похоже, там было много окрестных крестьян – были слышны их громкие голоса, доносилась монотонная народная музыка, до слуха О'Хары то и дело долетал мотив, исполняемый на шотландской волынке. Патрик принялся раздумывать, сумеет ли он быстро спрыгнуть с машины, убежать и как-нибудь затеряться в праздничной толпе.
Лейтенант Стоун весьма уверенным голосом прервал его мысли:
– Не получится… Ты не успеешь сделать и трех-четырех шагов… Ты, как беглец, находишься вне закона, и никто не будет меня обвинять в твоей смерти… Ты сразу же погибнешь при попытке к бегству. Не бойся, у меня есть такие полномочия…
И он покосился на свой любимый карабин.
Еще раз посмотрев в зеркальце заднего вида, О'Хара встретился с встревоженным взглядом лодочника. Он вертел головой из стороны в сторону.
А джип стремительно несся вперед. Стоун вновь закурил сигарету. На этот раз он курил один, не предлагая ни рыбаку, ни Патрику.
Его поведение начало было беспокоить О'Хару. Мысль о смерти, которая нависла над ним со всей неотвратимостью, стучала в висках, странным шуршащим звуком отдавала в ушах. Он едва сдерживал себя, чтобы не накинуться на лодочника, не влепить ему в качестве прощального сувенира несколько хороших оплеух.
А лодочник, повертев головой, обеспокоенно посмотрел на Стоуна и прошептал:
– Сэр…
Тот молча и холодно посмотрел на него. Минуты тянулись медленно, страшно. Озноб вновь начал сотрясать тело Патрика.
– Сэр, – вновь произнес лодочник, – сэр… Что это за дорога?
Тот резко обернулся.
– Чего ты хочешь?
– Куда мы едем?
Голос предателя звучал очень робко.
– Не твое дело, – был ответ.
В лице Стоуна появилось что-то суровое. Он словно поддался какому-то жестокому порыву, который мучил его все время.
Антонио залепетал:
– А как насчет закона о побеге?
Внезапно Стоун переключил скорость – коробка передач заскрежетала. Машина поползла вверх по обрыву; пассажиров просто вытряхивало из кабины джипа.
Прерывая молчание, Стоун отрывисто выкрикнул:
– Патрик, мистер Криккет говорил только что со мной о тебе…
Патрик так и не понял, к кому обращался лейтенант, произнося эти слова – то ли к нему, то ли к самому себе, то ли к лодочнику.
После непродолжительной паузы лодочник решил, что Стоун обращается к нему. Подобострастно улыбнувшись, Антонио спросил:
– Вы что-то сказали, сэр? Стоун нахмурился.
– Да. Я сказал, что теперь ты будешь говорить и делать только то, что прикажу тебе я… Или же ты не понял меня?
Теперь лодочник следил в зеркальце за Патриком – нетрудно было заметить, что Антонио был чем-то очень взволнован.
Ответа он, по всей видимости, не понял, однако на всякий случай произнес:
– Да, сэр…
А Патрик просто терялся в догадках. Что, что же он задумал?
Может быть, этот самый Стоун, высокомерный британец, сейчас просто прикончит его, Патрика, так сказать – «при попытке к бегству»? Ведь он прав, Стоун – своим побегом О'Хара действительно как бы поставил себя вне закона, и если Стоун применит оружие, то заработает от своего начальства только поощрение.
Неожиданно джип затормозил – резко, пронзительно.
– Выходи, – бросил он беглецу. Тот попытался было возразить:
– Но я…
– Выходи.
Голос его был на удивление спокойным.
Стоун задумчиво посмотрел в небо. Какая-то большая птица описывала круги над их головами. Наверное, это был стервятник…
– Уже почуял твою смерть, – произнес Стоун улыбаясь и нацелил карабин в небо.
Раздался выстрел, и Патрик увидел, как черная птица, сложив крылья, оборвала свой полет.
Она упала всего в нескольких шагах от джипа.
Патрик понял, что и ему пришел конец. Он напряг все свои силы, все свое мужество – точнее, старался сообщить их своему мозгу, своему языку, чтобы как можно больнее задеть своего будущего палача.
– Ах, какая смелость – стрелять в безоружного! – воскликнул он. – Ах, какой спектакль! Достойное завершение стрельбы по уткам, которую ты так любил устраивать на озере. Ты палач, самый обыкновенный дерьмовый палач – и никто больше! Ты ничем не отличаешься от других палачей… Палач, дерьмо!
Однако Стоун сделал вид, что не слышал этих последних слов О'Хары.
Указав дулом карабина в сторону поднимавшегося впереди склона, он сказал:
– За этим пригорком та самая трасса, к которой ты хотел выйти сегодня ночью. – Он улыбнулся, после чего добавил: – Если бы ты попал туда, тебя бы никто не искал… – Он немного помолчал, после чего скомандовал резко: – А теперь – беги!
В джипе завозился Антонио.
– Но я… – с трудом произнес О'Хара.
Стоун прищурился.
– Беги! Считаю до двадцати пяти, а потом стреляю, – произнес он.
Лицо его было сосредоточено и сурово, глаза сверкали.
О'Хара отступил на несколько шагов.
Из джипа выскочил предатель-лодочник и, замявшись, остановился. Стянул свою безобразную шляпу, почесал в затылке.
– Но я…
Стоун со свойственной ему невозмутимостью начал отсчет: – Раз, два…
Патрик развернулся и побежал длинными прыжками, прекрасно осознавая, что все это бессмысленно. В висках гулко отдавалось: «восемь, девять, десять…»
Склон перед ним уходил в бесконечность. Ноги действовали сами по себе, усталости – как не бывало.
«Одиннадцать, двенадцать…»
Легким беглеца, правда, из-за сильной разреженности воздуха на высоте не хватало кислорода, но это не очень мешало.
«Пятнадцать, шестнадцать…»
Рытвина – он едва не потерял равновесия. Упал, поднялся, вновь упал и вновь поднялся…
«Восемнадцать, девятнадцать, двадцать…»
Каменистая земля уходила из-под ног.
«Двадцать три, двадцать четыре…»
Еще – одна секунда.
Ровно три шага.
И выстрел – гулкий, раскатистый…
Гулкое эхо разнесло его далеко-далеко, должно быть, сотрясая горы и воздух вокруг…
А Патрик все еще бежал, натыкался на какие-то глухие заросли, падал навзничь…
Послышался еще один выстрел.
И он, не веря в свое чудесное спасение, собрав остатки сил, побежал дальше.
Неужели уже двадцать пять?
Может быть, он неправильно считал?
Неужели Стоун промахнулся?
Но ведь и промахнувшись, он вполне мог сесть в свой джип и гнаться за ним, пока не настигнет и не задавит колесами…
А вот и вершина.
Все, бежать больше нету сил.
И прежде чем пересечь линию, отделявшую его от долгожданной свободы, Патрик, повинуясь какому-то непонятному чувству, резко, как вкопанный остановился и оглянулся назад.
Там, внизу, под горой, стоял Стоун по кличке «профессионал».
Он приветствовал беглеца, размахивая фуражкой, зажатой в правой руке. Левая сжимала карабин.
А у ног его лежало распростертое тело предателя Антонио.
И перед тем, как спуститься вниз, по обратной стороне склона, О'Хара услышал долетевшие до его слуха слова:
– Удачи тебе!
Спустя полчаса Патрик уже дремал в огромном грузовике, следовавшем через Терсо в Глазго…


Уже потом, после того как Патрик благополучно добрался до Белфаста, он очень часто думал об этом загадочном эпизоде, ища мотивы поступка Стоуна.
Почему тогда лейтенант Стоун не застрелил его?
Ведь для «профессионала» он, Патрик О'Хара был беглецом, он был вне закона, и офицеру охраны ничего не стоило его пристрелить.
Мало ли в мире людей, которые находят удовольствие в том, чтобы видеть чужую боль, чужие страдания, чужую смерть.
Например – тот же капитан Брэфорд.
К тому же нельзя было забывать, что он, Патрик О'Хара был ирландцем, то есть для того же Стоуна – опасным преступником-террористом.
Тогда почему он оставил Патрика в живых? Непонятно.
Да, О'Хара долго, очень долго размышлял над этим вопросом, но ответа так и не нашел.
Во всяком случае, этот драматический эпизод в его биографии лишний раз убедил О'Хару, что никогда нельзя выносить суждения о людях лишь по тому признаку, англичанин он или ирландец…


Спустя несколько дней после своего прибытия в Белфаст Патрик по телефону, полученному от адвоката, разыскал Уистена.
Лицо мистера О'Рурка было сурово.
– Это, – он вынул из внутреннего кармана пиджака полиэтиленовый сверток, – ваши новые документы. Теперь вы уже не Патрик О'Хара, а Джеймс Рассел, уроженец Лондондерри… Вы бывали в этом городе?
Патрик кивнул.
– Да, приходилось.
– Неплохой город.
Равнодушно пожав плечами, Патрик согласился с собеседником:
– Да, ничего… А мне теперь что – жить там? – спросил он.
– Жить в Лондондерри вам вовсе не обязательно, – произнес Уистен, – это вы только по документам там живете…
– Но ведь…
О'Рурк, понимая, что именно хочет теперь спросить О'Хара, сделал знак рукой, останавливая его.
– Жить вы можете там, где вам только заблагорассудится… Мы ведь дали вам достаточно денег, чтобы обустроить свою дальнейшую жизнь. Еще раз повторяю, – напомнил Уистен, – теперь мы не связаны никакими обязательствами. Ни вы нам, ни мы вам больше ничем не обязаны. Вы пострадали, и пострадали, по сути, из-за нас…
Патрик невесело усмехнулся.
– Еще как…
– Понимаю. Но ведь мы сделали все, что могли, и даже сверх того? Так ведь?
– Так.
Улыбнувшись, Уистен добавил:
– Как видите, вы имеете дело с порядочными людьми – мы держим свое слово, мы исполняем все, что обещаем… И даже более того.
После этих слов О'Хара настороженно спросил:
– Что вы имеете в виду?
Уистен усмехнулся.
– Ну, мы ведь обещали только один раз вытащить вас из тюрьмы… А пришлось сделать это дважды. Теперь, я думаю, вы можете считать, что нас больше ничего не связывает… Так ведь? – спросил он и тут же сам ответил на свой вопрос: – так… Постарайтесь ни с кем из бывших знакомых больше не встречаться. Даже со своим братом… Тем более, что это все равно не возможно – он теперь где-то скрывается, и вряд ли вы его найдешь. Так что, мы квиты. Впрочем, если у вас все-таки возникнут какие-нибудь сложности в жизни… – многозначительно добавил Уистен.
Патрик быстро перебил его:
– Уже возникли.
– То есть? – спросил О'Рурк, удивленно посмотрев на своего собеседника.
– Вы, то есть ваш человек, говорил, что мои дети, Уолтер и Молли…
Уистен спохватился.
– Ах, да, действительно…
– Я смогу их увидеть?
Лицо О'Рурка помрачнело.
– Боюсь, что это не принесет вам радости. Искоса посмотрев на собеседника, О'Хара поинтересовался:
– Почему?
– Они вот уже больше года, как живут в другой семье… Я навел справки – приемные родители люди глубоко порядочные, и относятся к вашим детям, как к родным.
– Это хорошо, – произнес Патрик чуть дрогнувшим голосом, хотя ему хотелось теперь сказать совсем другое – что он, и только он, Патрик О'Хара, их единственный на сегодняшний день родитель, что лучше чем он, к Уолтеру и Молли никто никогда относится не будет, и что больше, чем он, в жизни им никто не даст.
Но Патрик только повторил – наверное, чисто механически:
– Это хорошо, раз так…
Уистен в ответ лишь передернул плечами.
– А кто говорит, что плохо? Во всяком случае, им там куда лучше, чем в воспитательном доме Вуттона, где они находились до этого…
«И уж наверняка гораздо лучше, чем если бы они остались в Белфасте и попали бы в цепкие лапы этой старой девы Антонии», – едва не высказал вслух свою мысль О'Хара, но вместо этого вновь поинтересовался:
– И все-таки, я могу их увидеть?
– Да, – ответил Уистен деревянным голосом. – Да, конечно…
Патрик сразу же оживился.
– Где они? Ваш человек говорил, что вроде бы в Оксфорде…
– Да, там, и в очень хороших руках, – повторил О'Рурк таким тоном, будто бы речь шла о собаках или о вещах, которые надо было передать в «хорошие руки» (так подумалось Патрику). – Если вы хотите их увидеть…
– Да, да, конечно же…
– Хорошо.
После этих слов Уистен извлек из кармана записную книжку и, открыв ее на известной ему странице, протянул собеседнику.
Патрик быстро переписал адрес (при этом руки его дрожали, буквы прыгали, та как он с трудом держал авторучку), протянул блокнот обратно и сдавленным голосом произнес:
– Благодарю. Они никуда не могут оттуда уехать?
– Вряд ли.
– Это самое лучшее, что вы для меня сделали… Большое спасибо.
– Не за что, – улыбнулся Уистен, – не за что, мистер Джеймс Рассел… Вы не забыли – ведь вас отныне будут называть только так…


Через несколько дней Патрик прибыл в Оксфорд. Оставив вещи в гостинице, он сразу же побежал по адресу, полученному от Уистена.
Патрик О'Хара без особого труда разыскал дом четы Хартгеймов – тем более, что Оксфорд не был большим городом – коттедж приемных родителей его детей стоял на главной улице известного квартала, и не найти его было просто невозможно.
О'Хара шел, все время ускоряя шаг.
Ага, вот этот самый дом – добротность, респектабельность и основательность его свидетельствовали о том, что хозяева – действительно не самые бедные люди в этом городе.
Неожиданно у Патрика перехватило дыхание: у входных ворот он различил две до боли знакомые детские фигурки.
Он резко остановился, будто бы споткнувшись, и напряг зрение.
Да, конечно…
Это были они – Уолтер и Молли.
И тут Патрик замешкался – он не знал, что ему делать, как поступить, как вести себя в такой ситуации.
Броситься к детям?
Да, таков был его первый порыв, однако неимоверным усилием воли он удержал себя. Нет, так нельзя…
Ведь для детей он давно уже живой мертвец, человек, осужденный за тяжкое преступление – и пусть он не совершал его, это неважно, – он, Патрик О'Хара, уже поставлен самим собой вне закона.
Как воспримут они его появление? Не будут ли они напуганы неожиданной встречей?
Не нанесет ли он им таким образом непоправимую душевную травму?
Опершись спиной о чугунную решетку, чтобы не потерять равновесия, Патрик вытащил сигареты и нервно закурил, не сводя глаз с детей.
Да, это были они – Уолтер и Молли, Молли и Уолтер… Брат и сестра.
Его родные дети.
Бросив окурок под ноги, Патрик медленно пошел по направлению к дому Хартгеймов – у него не было никакого плана, он и не знал, что скажет теперь детям – настолько он был взволнован и обескуражен.
Боже, только бы не упасть!
Боже, сделай так, чтобы он не потерял сознания, чтобы он…
Нет, нет, ничего не надо, сейчас, сейчас он подойдет к ним…
Сейчас, сейчас…
А дети, ровным счетом не обращая никакого внимания на странного прохожего, который почему-то пошатываясь, приближался к ним, продолжали заниматься своими делами.
Оказавшись на довольно близком расстоянии от детей, Патрик подошел к Уолтеру и взглянул ему в глаза:
– Мальчик, – сдавленным голосом произнес он, стараясь не смотреть на Уолтера, – мальчик, скажи, пожалуйста, как пройти к церкви Святой Анны?
Уолтер, оторвавшись от игры, обернулся и сдержанно ответил:
– Сэр, вы ошиблись. Церковь Святой Анны в другой стороне… Вам следует пройти четыре квартала, повернуть направо, затем – еще два квартала прямо и квартал налево. Это недалеко…
Патрик остолбенело смотрел на Уолтера.
– Это в ту сторону, – мальчик указал вдоль улицы. – Недалеко…
– Спасибо, молодой человек, – прошептал Патрик и не оборачиваясь пошел прочь…


На обратном пути О'Хара купил в ближайшей лавочке бутыль виски, и когда вернулся в гостиницу, то первым же делом, даже не раздевшись, вынул пробку и сделал несколько глотков обжигающего напитка.
Он давно уже не пил спиртного – наверное, в последний раз это был эль в пабе «Три каштана» при знакомстве с Уистеном.
Алкоголь резко, как каленое железо, обжег его внутренности, а затем приятным теплом растекся по всему телу. С отвычки голова у Патрика немного закружилась, однако спустя несколько минут он неожиданно ощутил прилив сил и уверенности в себе – качеств, которых ему теперь так недоставало.
О'Хара отставил бутыль и, усевшись на кровать, задумался…
Да, не так, совсем не так он представлял себе встречу с детьми…
Он, взяв стакан, из которого только что пил виски, брезгливо понюхал его и поставил на прежнее место.
Запах алкоголя был неприятен, даже противен, но О'Хара знал, что если сейчас не выпьет – какое там «не выпьет» – если он не напьется, как свинья, то просто сойдет с ума.
Наверное, как сам он когда-то говорил, «защитная реакция».
Впрочем, тогда эти слова были произнесены совершенно по другому поводу…
А-а-а, неважно.
И Патрик, тяжело вздохнул, вновь налил себе виски и поднес стакан ко рту.
Да, он был готов ко всему, но только не к этому – если бы днем, часом, минутой раньше ему бы кто-нибудь сказал, что его родной сын, его Уолтер не узнаёт его, Патрика, своего отца, то он бы он души рассмеялся.
Это было невозможно!
Слишком хорошо знал О'Хара своего сына, слишком много вложил в него…
Но факт оставался фактом: Уолтер действительно не узнал папу.
Может быть, прошло слишком много времени – все-таки, почти два года?
Может быть, тюрьма и лагерь, постоянные тревоги и лишения, бегство из лагеря так сильно изменили его внешность?
Поднявшись, Патрик отставил стакан, из которого так и не сделал больше ни одного глотка, подошел к настенному зеркалу и поднял глаза – он давно не смотрел на себя в зеркало, и собственный вид неприятно удивил его.
Да, разумеется, он изменился, и изменился очень сильно – лицо было изборождено многочисленными глубокими морщинами, мешки под глазами и ранняя седина, которой еще год назад в помине не было, сильно старили Патрика – лет на десять-пятнадцать не меньше – теперь вряд ли кто-нибудь мог дать ему тридцать пять лет: он выглядел почти как пятидесятилетний.
Надо было что-нибудь делать…
Но что?
Пойти к Хартгеймам, чтобы сказать, что он, Патрик О'Хара и есть законный отец их приемных детей, Уолтера и Молли?
Ну, допустим.
Но как он это докажет?
Ведь даже родной сын не узнал его, а по документам он, Патрик О'Хара, с недавнего времени был Джеймсом Расселом, уроженцем Лондондерри…
Напомнить детям что-нибудь, связанное с их домом, с детством?
Да, пожалуй. Это выход. Это реальная возможность доказать всем им кто он такой на самом деле.
Конечно, так он и поступит. Тогда они наверняка вспомнят, кто их отец.
Оторвавшись от зеркала, Патрик решительно направился к двери и уже взялся за дверную ручку, но в самый последний момент остановился.
Конечно, можно сделать так… А стоит ли?
За полтора с лишним года дети наверняка отвыкли от него; за это время Хартгеймам наверняка пришлось приложить немало усилий, немало стараний, чтобы дети, а Уолтер и Молли были уже достаточно взрослыми, поняли, что эти люди стремятся делать им только добро.
«Нет, не стоит так поступать, Патрик.
Если ты действительно любишь своих детей – то не стоит.
И это, пожалуй, будет высшей степенью проявления любви к ним…
Это – ни что иное, как обыкновенный эгоизм, и как бы ты сам его не называл – «святое отцовское чувство» или еще как-нибудь иначе, но по сути это – эгоизм, эгоизм и еще раз эгоизм.
Да, ты сделаешь хорошо себе, только себе, но на деле нанесешь тяжелейшую травму и своим детям, и этим почтенным людям…
Сбросив с себя куртку, Патрик подошел к столу, налил в стакан виски и залпом выпил его…


… Было уже поздно, когда он проснулся: часов десять или одиннадцать.
О'Хара оперся на локоть, тяжело приподнялся на постели, встать уже не было сил – громадная, вздувшаяся, как ему самому казалось, голова перевешивала туловище. Под черепной коробкой гудели вихри алкогольных паров, их горячие смерчики вздымали, словно мусор с окраинных улиц, обрывки вечерней пьяной яви…
Мелькали клочья какого-то ночного кошмара, физиономии охранников из лагеря (все время после побега, каждую ночь, О'Харе снились то лагерь, то побег из него), затем – наплывом, крупным планом, как в кинофильме – неожиданно появилось лицо Уистена О'Рурка, и все эти видения стремились разнести на куски тоненькую оболочку истерзанного ночными ужасами мозга.
Патрику казалось, что кости его черепа – тонюсенькие, как яичная скорлупа, и достаточно даже не удара, а всего только легкого прикосновения, чтобы они разлетелись вдребезги.
Неожиданно ему пришел на память вчерашний эпизод. Картина всплыла в памяти так явственно, что О'Харе стало не по себе.
«Как пройти к церкви Святой Анны?»
«Вам следует пройти четыре квартала, повернуть направо, затем еще два квартала прямо и квартал налево…»
О, Боже…
Патрик, поднявшись, натянул рубашку, брюки, и пошел умываться.
Он был совершенно разбит, во рту чувствовался мерзкий привкус перегоревшего дешевого алкоголя, но мозг заработал на удивление четко.
Надо было что-то предпринимать. Но что?
И тут Патрик вспомнил: деньги.
Да-да, те самые деньги, на которые он прельстился, взяв на себя вину некоего Кристофера О'Коннера, одного из лидеров Ирландской Республиканской Армии.
Деньги – вот чем он может быть полезным Уолтеру и Молли…
Да, деньги, будь они прокляты – ведь из-за них он и потерял своих детей.
Ему, Патрику, они больше не нужны – пусть же послужат детям!


Спустя полчаса Патрик стоял в местном отделении банка перед окошечком кассира.
– Скажите, могу ли я открыть счет на детей? – спросил он.
– До достижения ими совершеннолетия? – осведомился кассир.
Патрик кивнул.
– Да.
– Конечно, сэр… Какую сумму вы хотели бы перечислить?
Патрик торопливо выписал два чека – один на сына, другой – на дочь, и молча протянул их кассиру; это были все деньги, которые он получил от Уистена после того памятного освобождения из Шеффилда.
Кассир, едва взглянув на цифры несказанно удивился и спросил:
– Как – так много?
Тяжело вздохнув, Патрик ответил:
– Это немного… Это все, что я могу сделать для них…
Банковский служащий принялся заполнять какие-то бланки.
– Простите, сэр, – обратился он к Патрику, – вы хотите, чтобы вклад на мистера Уолтера Хартгейма и мисс Эмели Хартгейм был анонимным?
Патрик замялся.
Да, конечно же, он очень хотел, чтобы эти деньги были положены на имя его детей от Патрика О'Хары – по крайней мере те, когда вырастут, смогут вспомнить его добрым словом хотя бы за это.
Но теперь, после всего произошедшего, он был лишен всего – не только детей, но даже собственного имени.
И потому, немного подумав, произнес:
– Нет.
– От чьего же имени открыть счета?
– От имени Джеймса Рассела, – ответил О'Хара. – Предъявить документы?
– О, нет, не надо… Стало быть, до совершеннолетия?




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Желтая долина - Сторидж Пола

Разделы:
I. белфастIi. оркнейские острова – оксфордIii. лондонIv. оксфордV. оксфордVi. оксфорд

Ваши комментарии
к роману Желтая долина - Сторидж Пола


Комментарии к роману "Желтая долина - Сторидж Пола" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100