Читать онлайн Злой умысел, автора - Стил Даниэла, Раздел - Глава 14 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Злой умысел - Стил Даниэла бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.62 (Голосов: 24)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Злой умысел - Стил Даниэла - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Злой умысел - Стил Даниэла - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Стил Даниэла

Злой умысел

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 14

Когда Грейс очнулась, вокруг нее стояли трое. Пожилой джентльмен, который чуть было не упал, когда она судорожно уцепилась за него, тотчас же позвонил по телефону 911, но ко времени прибытия полицейских она была уже в полном сознании и сидела на тротуаре. Грейс была крайне смущена и, все еще чувствуя сильное головокружение, не в силах была встать.
– Ну, что тут приключилось? – дружелюбно спросил полицейский. Это был дородный добряк с умным и проницательным взглядом. Определенно эта женщина не пьяна, да и не наркоманка, к тому же очень хороша собой и прекрасно одета. – Хотите, мы вызовем «скорую»? Или позвонить вашему доктору?
– Нет, не надо… Правда, со мной все в порядке, – сказала Грейс, вставая, Ума не приложу, что случилось… Просто закружилась голова. – Она в тот день забыла позавтракать, но чувствовала себя просто замечательно.
– Вам следует сходить к врачу. Непременно, мэм. Мы с удовольствием отвезли бы вас в больницу. Это всего пять минут отсюда, на этой же улице, – ласково сказал полицейский.
– Да нет, правда же, я прекрасно себя чувствую. Я живу здесь. – Она указала на двери своего дома. Она почти дошла… Грейс сердечно поблагодарила пожилого джентльмена и попросила прощения за причиненное ему беспокойство. Он потрепал ее по руке, посоветовав хорошенько выспаться и плотно поесть. Потом полицейские проводили ее – войдя в дом, они осмотрелись и искренне восхитились прелестной обстановкой их с Чарльзом жилища.
– Не позвонить ли нам кому-нибудь? Ну например, вашему супругу? Или другу? А может, соседке?
– Нет… я…
Раздался телефонный звонок. Грейс сняла трубку сама.
Это был Чарльз.
– Что сказал доктор?
– Что я в полном порядке, – слабым голосом ответила Грейс. Да, если не принимать в расчет того, что она рухнула без чувств почти на ступенях дома.
– Нам остаться еще минут на пять? – спросил ее полицейский, но Грейс отрицательно замотала головой.
– Это еще кто? С кем ты там разговариваешь?
Грейс робела – ей вовсе не хотелось рассказывать Чарльзу о том, что случилось.
– Это ничего… я просто… доктор говорит, что я в отличной форме.
– Кто только что с тобой разговаривал? – У Чарльза сработало шестое чувство, и он почуял неладное.
– Это полицейский, Чарльз, – вздохнула она, чувствуя себя круглой дурой.
Но тут ей снова стало плохо, она вся позеленела, и полицейский едва успел ухватить ее за руку, она уже оседала на пол. Грейс понятия не имела, что происходит, но чувствовала себя отвратительно. Настолько, что не в силах была продолжать разговор – она просто села на пол и опустила голову на колени… Один из полицейских уже спешил к ней со стаканом воды, а другой взял трубку.
– Алло? Алло? Да что там у вас, черт побери, происходит? – Чарльз был до предела взволнован.
– Говорит офицер Мейсон. С кем имею честь?
Грейс смотрела на него беспомощно, выглядела она хуже не придумаешь.
– Я Чарльз Маккензи, муж этой женщины… ну той, с которой только что говорил… Что случилось?
– Она в порядке, сэр. Вот только маленькая проблемка… она лишилась чувств чуть ли не на пороге вашего дома. Мы проводили ее, а теперь, мне кажется, ей снова нехорошо. Может, это желудочный грипп, сейчас он косит всех направо и налево.
– С ней все в порядке? – Голос Чарльза звучал уже угрожающе.
– Думаю, вполне. Она не хочет ехать в больницу. Мы уже упрашивали ее.
– Не обращайте внимания… Вы можете отвезти ее в Леннокс-Хилл?
– Да, с величайшей радостью…
– Буду там через десять минут.
Полицейский положил трубку и с улыбкой взглянул на Грейс:
– Ваш муж во что бы то ни стало желает, чтобы мы отвезли вас в Леннокс-Хилл, и срочно, миссис Маккензи.
– Но я не хочу! – воскликнула Грейс совсем как девчонка.
Полицейский снова улыбнулся:
– Он настаивает, мэм. И будет ждать вас там.
– Но я в порядке, правда…
– Я в этом совершенно уверен. Но провериться все же не помешает. Кругом пруд пруди совершенно диких случаев. Вот вчера на Блуммингдейл женщина рухнула без сознания – у нее обнаружили гонконгский грипп. Вы давно чувствуете недомогание? – Он уже вел Грейс к дверям.
– Да нет, правда, мне хорошо.
Но полицейский уже запер двери и распахнул перед ней дверь патрульной машины. И вдруг она с пронзительной ясностью осознала, что это ей напоминает – ее арест… Все это было бы не более чем забавно, если бы не походило на арест в ту ночь, когда она застрелила своего отца… К тому времени как они доехали до Леннокс-Хилл, она уже задыхалась – это был первый приступ астмы за два года. И даже ингалятора при ней не было. Она чувствовала себя настолько уверенно, что частенько оставляла его дома.
Ее под руки ввели в приемный покой, по ее просьбе сестра принесла ингалятор. Когда приехал Чарльз, Грейс все еще была смертельно бледна и дрожала с головы до ног.
– Что произошло? – Он был жутко перепуган, и Грейс заговорила полушепотом:
– Я просто занервничала в полицейской машине…
– И поэтому ты потеряла сознание? Но Грейс покачала головой:
– Нет, от этого у меня случился приступ астмы.
– Но почему ты упала в обморок?
– Я не знаю.
Полицейские к тому времени уже удалились, и прошел по меньшей мере час, прежде чем пришел врач. Она уже чувствовала себя гораздо лучше – дыхание совершенно выровнялось и ее не тошнило больше, да и голова не кружилась. Чарльз принес ей чашку бульона, конфеты и сандвич. Аппетит у нее был отменный – так Чарльз и объявил врачу.
Врач внимательно ее осмотрел и начал задавать вопросы. Он сказал, что это, возможно, и вправду грипп, но у него есть предположение куда интереснее:
– Вы, случаем, не беременны?
– Не думаю… – Она не пользовалась контрацептивами со дня рождения Абигайль, а девочке в июле должно было исполниться шесть. С тех пор Грейс так и не забеременела. – Очень сомневаюсь…
– Вы принимаете противозачаточные таблетки? – Грейс отрицательно помотала головой. – Тогда почему бы нет? Какие у вас соображения? – Доктор взглянул на Чарльза.
– Я просто так не думаю – и все тут, – твердо отвечала Грейс. Она с радостью родила бы, но считала, что уже не сможет забеременеть. Еще бы, прошло ведь уже целых шесть лет… С какой стати?
– А я считаю, что так оно и есть, – улыбнулся Чарльз. Странно, что это ни разу не пришло ему в голову. Ведь все симптомы налицо! – А вы не могли бы проверить? – спросил он врача.
– Вы сами можете купить тест-набор в аптеке на углу. Он так и называется: «Тест на беременность». Поклясться могу, что так оно и есть… – Доктор улыбнулся Грейс: – Понимаю, вам не верится. Но у вас налицо все классические симптомы. Тошнота, головокружение, повышенный аппетит, сонливость… к тому же вы чувствуете, что полнеете, да и последних месячных не было, хотя вы уверены, что все дело в нервах… Но я, как профессионал, иного мнения. Я считаю, что вы ждете малыша, и надеюсь, вы ничего не имеете против. Я мог бы проделать все необходимые анализы тут же, в клинике, но куда проще купить тест-набор в аптеке, а потом… потом позвонить вашему доктору, мэм.
– Спасибо… – машинально ответила ошеломленная Грейс. Такая мысль даже не приходила ей в голову. Она так долго и тщетно ждала, что в конце концов перестала надеяться и убедила себя, что этого никогда более не произойдет.
Они купили все необходимое в аптеке на углу, потом взяли такси и поехали домой. Чарльз все время нежно прижимал ее к себе, благодарный Богу за то, что ничего плохого не случилось. Когда он услышал в трубке голос полицейского, то сразу заподозрил самое худшее.
Дома они проделали все необходимые процедуры и исправно ждали пять минут. Чарльз отмерял время собственным хронометром и загадочно улыбался. А через пять минут оба убедились в том, что она и впрямь беременна.
– И как ты думаешь, когда это случилось? – смущенно спрашивала Грейс. Она все еще не верила своему счастью.
– Побиться об заклад могу: сразу же после того самого обеда в Белом доме! – Чарльз расхохотался, как мальчишка, и поцеловал жену.
И он оказался совершенно прав. Грейс на следующий же день пошла к гинекологу, и тот посулил им малыша в последних числах сентября. Чарльз, правда, то и дело ныл, говоря, что к тому времени, как ребенок родится, его папа будет уже стариком – ему должен был исполниться пятьдесят один год, но Грейс затыкала уши.
– Да ты же сущий мальчишка! – хохотала она.
Они оба были взбудоражены и счастливы. В положенное время на свет появился изумительный мальчик, похожий одновременно и на отца, и на мать, только очень светловолосый. И Чарльз, и Грейс настаивали, что у них в роду такого еще не было. Это был удивительный ребенок, совершенно скандинавской наружности. Они назвали сыночка Мэттью. Старшие дети с первого взгляда полюбили его. Эбби постоянно носила его на руках и называла «мой малыш».
Но теперь, когда в семье было уже трое детей, домик на Шестьдесят девятой улице стал тесноват. Зимой они продали его и приобрели дом в Гринвиче. Это был очаровательный белый особняк с чугунной оградой и просторным двором. Чарльз подарил детям чудного шоколадного Лабрадора. Жизнь казалась безоблачной и прекрасной.
Организация «Помогите детям!» продолжала активно функционировать, и Грейс дважды на неделе ездила в город, правда, ей пришлось передать бразды правления в другие руки. Она открыла еще один офис в Коннектикуте, на родине Чарльза. Малыш почти всегда был при ней.
В Коннектикуте им прекрасно жилось. Детям нравилось в новой школе. Абигайль ходила в первый, а Эндрю – во второй класс. Летом Чарльзу подал весточку Роджер Маршалл, заседавший теперь в конгрессе.
Роджер все еще подбивал Чарльза всерьез заняться политикой. К. тому же представлялась прекрасная возможность: один из коннектикутских конгрессменов снял свою кандидатуру и ушел на покой. Однако Чарльз и не думал предпринимать какие-либо шаги – так был он занят на своей фирме. Стать конгрессменом неминуемо означало бы либо переехать в Вашингтон, либо очень часто наезжать туда, что создало бы массу сложностей для Грейс и детей. Он знал, что политические кампании – дело дорогостоящее и муторное. Как-то раз во время ленча они с Роджером подробно все обсудили, и Чарльз наотрез отказался. Но когда один из конгрессменов из их региона неожиданно скончался от сердечного приступа, Роджер вновь пошел в атаку на Чарльза, и на этот раз Грейс несказанно изумила его, попросив все тщательно обдумать.
– Да ты шутишь… – Чарльз испытующе смотрел на жену. – Ты ведь не желаешь себе такой собачьей жизни, а?
Он уже успел вволю насладиться известностью, побывав мужем кинозвезды, и это пришлось ему не по вкусу. Но политика – иное дело…
В конце концов он сказал Роджеру, что подумает, и сдержал обещание. Тщательно все обдумав, он отказался от этой идеи. Грейс до хрипоты спорила с мужем. Она полагала, что жизнь его обрела бы новый смысл – он не раз признавался жене, что юридическая карьера начинает ему прискучивать… В душе он ощущал себя стариком – и это накануне пятьдесят третьего дня рождения. Единственное, что заботило и волновало его по-настоящему, – это Грейс и дети.
– У тебя в жизни непременно должны произойти перемены! – спокойно внушала она. – Тебе нужно что-то новенькое, что встряхнуло бы тебя.
– У меня есть ты, – улыбнулся Чарльз. – А этого вполне достаточно, чтобы встряхнуть любого мужика. Молодая жена и трое детей – этого за глаза довольно, дабы я по горло был занят еще как минимум лет пятьдесят. Ты ведь не хочешь, чтобы все у нас встало с ног на голову? Было бы трудно и тебе, и детям… Это же все равно что жить в аквариуме – все, кому не лень, станут обсуждать наше житье-бытье.
– Если ты на самом деле хочешь перемен, мы справимся. Вашингтон ведь не на Луне… Мы можем не продавать наш дом и время от времени наезжать сюда. В перерывах между заседаниями конгресса…
Чарльз от души смеялся над ее планами:
– Ты торопишься, дорогая, не стоит делить шкуру неубитого медведя. Скорее всего меня и не изберут вовсе..! Я ведь типичная темная лошадка, никто меня не знает.
– Ты уважаемый человек, душа общества, у тебя далеко идущие планы, ты цельная личность, тебя волнуют судьбы страны.
– Значит, твой голос мне обеспечен? – Чарльз с улыбкой поцеловал жену.
– Навеки.
Чарльз объявил Роджеру, что согласен баллотироваться в конгресс, и начал разворачивать предвыборную кампанию. В июне кампания набрала силу, и Грейс деятельно помогала: наклеивала марки на конверты, ходила по домам и раздавала листовки… Они сообща создавали образ типичного «простого парня», хотя и не скрывали, что Чарльз родом из хорошей семьи и прекрасно образован. Было тем не менее очевидно, что он предельно искренен, честен и болеет за интересы державы. Народ поверил в него, и, к величайшему изумлению самого Чарльза, средства массовой информации были к нему более чем благосклонны. Все его шаги освещались прессой и телевидением исправно и без малейших искажений.
– А почему ты удивляешься? – Грейс искренне забавляла растерянность Чарльза. Однако он знал эту кухню куда лучше, нежели она…
– Видишь ли, далеко не всегда они так справедливы. Вот подожди. Рано или поздно они доберутся до меня, и уж тогда пощады не жди.
– Послушай, не будь таким циником!
Грейс предпочитала держаться в тени – вот разве что скромно стояла подле мужа, когда присутствие ее было необходимо, и бегала по его делам, зачастую прихватывая и детей. Но желания появляться на публике она не испытывала. Ведь кандидатом был Чарльз, а вовсе не она. Его программа была весьма серьезной и важной. Об этом она никогда не забывала.
У нее практически не оставалось времени для собственной работы, и бедная организация «Помогите детям!» отважно сражалась без своего командира, по крайней мере на всем протяжении предвыборной кампании. Впрочем, Грейс все еще иногда сидела на телефоне доверия, но большую часть времени посвящала мужу, который не скрывал восхищения и радости. Он был просто в восторге: они вместе ходили на пикники и вечеринки, где он беседовал с представителями различных политических группировок, с фермерами и бизнесменами. Ему поверили, его предвыборная программа большинству пришлась по душе. Да и красавица жена – тоже. Ее самоотверженная работа в организации «Помогите детям!» была широко известна, хотя очевидным было и то, что самое важное для нее – это все-таки муж и дети. Именно это сочетание всем в ней нравилось.
В ноябре Чарльз победил на выборах. Он спешно перепоручил все свои дела в фирме одному из партнеров, а сослуживцы устроили в его честь шикарный прощальный банкет. А потом они всей семьей отправились в Вашингтон подыскивать новое жилище. Переехать они намеревались сразу после Рождества. Детям предстояло снова сменить школу – грядущие перемены волновали их, но это было приятное волнение. Вскоре они нашли очаровательный домик в Джорджтауне, на Р-стрит.
Грейс перевела детей в прекрасную школу по соседству – Абигайль пошла в третий, а Эндрю – в четвертый класс. Грейс удалось быстро подыскать и ясельную группу для Мэттью – ему только что исполнилось два года.
А на праздники и во время школьных каникул они все вместе ездили в Коннектикут. Пользовались они и перерывами в заседаниях конгресса. Таким образом, Чарльзу удавалось сохранять связи со старыми друзьями. Работа в конгрессе захватила его – он был там весьма полезен, а деятельность множества комитетов, в которых он заседал, была весьма плодотворной. А на второй год их пребывания в Вашингтоне Грейс приступила к созданию местной секции организации «Помогите детям!» – копии коннектикутского и нью-йоркского отделений. Она снова стала подолгу просиживать на телефоне, а несколько раз даже выступила на телевидении и радио. Влияние ее усиливал теперешний статус супруги конгрессмена, и Грейс искренне радовалась, что может употребить преимущества своего положения для добрых дел.
Так они незаметно оказались в самом центре политической жизни. Их регулярно приглашали в Белый дом. Спокойная жизнь для них закончилась. Но тем не менее они умудрялись насладиться покоем во время поездок в Коннектикут. И несмотря на то что Чарльз теперь был видной политической фигурой, свою частную жизнь они не выставляли напоказ. Оба они, и Чарльз и Грейс, ненавидели подобные нарочитые шоу.
Они пробыли в Вашингтоне уже целых три избирательных срока, то есть около пяти лет, когда Чарльз получил предложение, весьма заинтересовавшее его. Его статус конгрессмена достаточно много для него значил, он приобрел ценный опыт, но успел также понять, что смог бы куда больше сделать для страну в ином качестве. Сенат очень привлекал его, к тому же среди сенаторов у Чарльза было много друзей. И вот наконец из кругов, близких к президенту, поступило интересное сообщение – там живо интересовались, не собирается ли он выставить свою кандидатуру в сенат.
Чарльз тотчас же поведал об этом Грейс, и они часто обсуждали эту тему. Чарльз, безусловно, хотел попытать счастья, но слегка робел. Стать сенатором означало бы попасть в новые, куда более жесткие условия. К тому же он неминуемо попал бы в центр внимания, да и его частная жизнь тоже. Как конгрессмен он был всеми любим, но оставался одним из «простых смертных». А став сенатором, тотчас же возбудил бы в сердцах многих ревность и зависть. И сразу же нашлось бы немало желающих раздавить, опорочить или свергнуть его с пьедестала – особенно среди тех, кто лелеял радужные мечты выставить свои кандидатуры на пост президента.
– Это будет адова работа, – честно признавался он Грейс. Он беспокоился и о ней тоже. Пока пресса ничем ей не досаждала. Всем было известно, что она занимается благотворительностью, что она добрая жена и прекрасная мать, но она очень редко попадала в объективы фотокамер. А став супругой сенатора, она тотчас же станет предметом острейшего интереса прессы, и кто знает, чем это может кончиться.
– Я не хочу, чтобы это хоть как-то задело тебя. – Чарльз выглядел серьезно обеспокоенным. Главным в жизни для него по-прежнему оставалась семья, и Грейс за это полюбила его еще сильнее.
– Не смеши меня. Я ничего не боюсь. Мне нечего скрывать, – беспечно заявила Грейс, но, заметив грустную улыбку мужа, все поняла. – Ну хорошо, мне есть что скрывать. Но пока никто и словом об этом не обмолвился. Никто ни разу не заговорил со мной о прошлом. Я расплатилась за все… В чем теперь можно меня обвинить?
…Как давно все это было. Ей уже тридцать восемь лет. Все ее беды позади… прошел уже двадцать один год… все было давным-давно кончено, и Грейс даже порой казалось, что это было дурным сном…
– Да, никто и не подозревает, кто ты такая – ты сменила фамилию, повзрослела… Но как жена сенатора ты сразу станешь мишенью, в твоем прошлом начнут копаться, Грейс. Подумай, выдержишь?
– Нет. Но неужели одно лишь это тебя остановит? Ты ведь хочешь попытать счастья, правда?
Чарльз медленно кивнул.
– Тогда пусть ничто тебя не останавливает. Ты больше других имеешь на это право. Ты прекрасно справишься. И не позволяй страху взять над собой верх! – страстно сказала Грейс. – Нам нечего бояться.
И Грейс была настолько убедительна, что они оба искренно в это поверили. А в ноябре Чарльз официально объявил, что выставляет свою кандидатуру в сенат.
Условия борьбы были нелегкими, у Чарльза было множество достойных соперников. Но ближайший его конкурент был сенатором с весьма приличным стажем, и народ предпочел ему нового многообещающего политика. Чарльз Маккензи идеально подходил на эту роль. У него была безупречная репутация, прекрасные друзья. Не последнюю роль играли и его привлекательная внешность, и замечательное семейство.
Предвыборной кампании положила начало пресс-конференция – и Грейс тут же ощутила разницу. Чарльза расспрашивали о его прошлом, о юридической фирме, о его состоянии, доходах, о детях. А потом спросили о Грейс и ее деятельности в организации «Помогите детям!» и даже о приюте Святого Эндрю. Таинственным образом стало известно об их пожертвованиях. Но несмотря на столь живой интерес к ее персоне, все обошлось – Грейс всем понравилась. Журналы наперебой просили ее об интервью, мечтали поместить на обложках ее фотографии, но сначала она наотрез отказывалась. Она не изменила своим привычкам, предпочитая держаться в тени. Все, чего она хотела, – быть помощницей мужа, его правой рукой, но не выставлять себя напоказ. А теперь от нее хотели совсем другого. Это был воистину лакомый кусочек для прессы: пятидесятивосьмилетний кандидат с внешностью кинозвезды и его красавица жена, двадцатью годами моложе супруга. К весне ясно было, что журналисты во что бы то ни стало хотят узнать все о ней и детях.
– Но я не хочу давать интервью! – пожаловалась она однажды Чарльзу за завтраком. – Ведь это ты кандидат, а вовсе не я! Зачем я-то им нужна?
Она налила мужу вторую чашечку кофе. У них, разумеется, была домработница, но Грейс любила сама заботиться о Чарльзе и детях, и каждое утро неизменно сама готовила им завтрак.
– Я честно тебя предупреждал. – Чарльз был вполне спокоен. Ничто не могло вывести его из себя, даже когда о нем весьма нелестно выражались, что последнее время нередко случалось. Но уж такова политика – Чарльз заранее был к этому готов. Здесь приходилось играть по жестоким правилам. – Кстати… – Чарльз невозмутимо допивал свой кофе. – Если бы ты была дурнушкой, они не приставали бы. Может, тебе просто-напросто резко подурнеть? – Он нежно поцеловал ее.
Потом он, как всегда, отвел детей в школу. Мэттью, младший, был уже во втором классе, а Эндрю стал совсем взрослым. Все дети посещали одну и ту же школу, и теперь у них в Вашингтоне было куда больше приятелей, нежели в Коннектикуте, но везде они чувствовали себя как дома.
Вплоть до самого июня все было гладко, кампания шла прекрасно, и Чарльз был доволен. В ближайшее время они собирались поехать куда-нибудь на лето и отдохнуть. Но однажды вечером Чарльз появился дома раньше обычного. Он был бледен. Грейс с замиранием сердца подумала, что с кем-то из детей произошло нечто ужасное. Она стремглав кинулась навстречу мужу.
– Что?.. – Она задыхалась. …Наверное, решили вначале позвонить ему… но с кем стряслась беда? Эндрю… Абигайль… Мэтт…
– У меня плохая новость, – грустно сказал Чарльз и шагнул к ней.
– Господи, да что случилось? – Она стиснула ему руку.
– Мне только что позвонил наш человек в Ассошиэйтед Пресс…
– Слава Богу, с детьми ничего дурного!
– Грейс… Им известно все о твоем отце… и о Дуайте. Ему невыносимо тяжело было говорить ей об этом, но подготовить ее он был обязан. Он лишь мучительно сожалел, что это из-за него она попала в беду. Лишь теперь он отчетливо осознавал, что не должен был ударяться в большую политику. Как он был глуп, как эгоистичен, как наивен! А страдать будет она. Пресса безжалостно растерзает ее.
– О-о-о… – Она уставилась на него. – Я… ну ладно. – И вдруг обеспокоенно взглянула на мужа: – А насколько это серьезно для тебя?
– Не знаю. Но дело вовсе не в этом. Я не хотел, чтобы ты прошла через все это.
Он нежно обнял ее за плечи и бережно повел в гостиную.
– Все станет достоянием гласности ровно в шесть часов, в ближайшем выпуске новостей, но нам предложено предварительно дать пресс-конференцию, если мы согласны…
– Я… должна? – Лицо Грейс стало серым.
– Нет, ты ничего не должна. Просто подождем и посмотрим, насколько все серьезно, а разбираться будем уже потом.
– А дети? Что я им скажу? – Грейс уже овладела собой, но была очень бледна, да и руки у нее тряслись.
– Лучше рассказать им правду.
Они вместе заехали за детьми в школу, а потом все сели за стол в гостиной. Первым заговорил Чарльз.
– Мама и я должны кое-что рассказать вам, – тихо начал он.
– Вы разводитесь? – округлил глаза Мэтт. Все родители его приятелей в последнее время только и делали, что разводились.
– Нет, разумеется… – Отец невольно улыбнулся. – Но то, что вы сейчас услышите, немногим лучше. Это касается мамы – у нее трудная полоса в жизни. Но мы решили, что вам следует знать. – Лицо Чарльза было очень серьезным, он крепко сжимал руку Грейс.
– Ты больна? – нервно спросил Эндрю. Мать его друга недавно скончалась от рака.
– Нет, я прекрасно себя чувствую. – Грейс глубоко вздохнула, чувствуя стеснение в груди – почти уже позабытое ощущение… Она даже не помнила, когда пользовалась последний раз ингалятором. – Просто давным-давно со мной случилась одна история… это очень трудно объяснить, а еще труднее – понять… Это нужно видеть, пережить… – Она мужественно боролась со слезами, а Чарльз нежно сжимал ее руку.
– Когда я была маленькой – вот как Мэтти сейчас, – мой папа очень дурно обращался с моей мамой… он часто ее бил, – заговорила она спокойно, но очень печально.
– Что, по-настоящему бил? – поразился Мэтт.
Грейс мрачно кивнула:
– Да. Очень сильно, по-настоящему. И причинял ей много боли. Это продолжалось очень, очень долго, а потом она заболела.
– Из-за того, что он бил ее? – снова спросил Мэтт.
– Возможно, и нет. Просто заболела. У нее обнаружился рак… как у мамы Зэка. – Имя друга Эндрю хорошо известно было всем в доме. – Она тяжело и долго болела… четыре года. А пока она болела, он стал бить и меня… он делал много страшных вещей… а порой бил и ее, больную… Но я считала, что если позволю ему терзать себя… – Глаза ее наполнились слезами, голос сорвался. Чарльз только еще крепче сжал ее руку, чтобы придать ей мужества. – Я думала, что, если позволю ему издеваться надо мной, он не будет так жесток с ней… и вот, я позволяла ему делать со мной все, чего ему хотелось… как это было ужасно… А потом она умерла. Мне было семнадцать лет. И вот, вечером после похорон…
Она на секунду закрыла глаза. Она была тверда в своем решении поведать детям историю, которую прежде наивно надеялась скрыть навеки. Она должна была сделать это первой – прежде, чем добрые дяди и тети с телевидения об этом позаботятся…
– Вечером, после похорон, он снова побил меня… он страшно меня избил… мне было невыносимо больно, и я была до смерти напугана… и тут вспомнила про револьвер, который мама держала в ящике ночного столика, и я схватила его… думаю, я просто хотела его припугнуть…
Теперь она уже рыдала, а онемевшие дети в ужасе смотрели на нее.
– Не знаю, о чем я думала… просто была испугана и не хотела, чтобы он и дальше продолжал меня мучить… помню, мы вырывали друг у друга револьвер… оружие случайно выстрелило, и… отец умер той же ночью.
Она судорожно вздохнула. Потрясенный Эндрю во все глаза смотрел на мать.
– Ты застрелила своего папу? Ты убила его? – спросил старший сын.
Грейс лишь кивнула. Они вправе знать обо всем. Вот только об изнасиловании она не хотела рассказывать им…
– И тебя посадили в тюрьму? – спросил заинтригованный Мэттью. Все это смахивало на крутой полицейский боевик. Его смущало лишь то, что этот тип избивал маму.
– Да, посадили, – тихо ответила Грейс, поглядывая на дочь – та ни единого слова не проронила. – Я пробыла в тюрьме два года, а потом еще два года у меня был испытательный срок… в Чикаго. Потом все закончилось. Я переехала в Нью-Йорк, встретила вашего папу, мы поженились. Потом родились вы, и все мы были счастливы, пока…
Последние пятнадцать лет все шло гладко, а теперь снова начнутся муки. Но ничего уже нельзя поделать. Они дорого заплатят за блестящую политическую карьеру Чарльза.
– Не верю… – Абигайль смотрела на мать широко раскрытыми глазами. – Ты была в тюрьме? А почему раньше ты никогда про это не рассказывала?
– Я не думала, что должна сделать это, Эбби. Тут ведь нечем гордиться… И потом, мне от этого очень больно.
– Ты говорила, что твои родители умерли, но не признавалась, что убила их! – с упреком воскликнула Абигайль.
– Я не убивала их обоих. Только отца, – пыталась объяснить Грейс.
– Но ведь из твоего рассказа следует, что ты защищалась, – спорила дочь.
– Да, это так.
– Но раз это была самозащита, почему тебя упекли за решетку?
Грейс горестно кивнула:
– Да, я защищалась – но на суде мне никто не поверил.
– Я поверить не могу, что ты была в тюрьме! – Девочка думала лишь о том, что станут теперь говорить ее подруги. Хуже этого она и представить себе ничего не могла!
– А родителей папы тоже ты убила? – спросил заинтригованный Мэтт.
– Разумеется, нет! – улыбнулась сквозь слезы Грейс. Он был еще слишком мал, чтобы понять.
– А зачем ты нам сейчас об этом рассказываешь? – печально спросил Эндрю. Абигайль была права. Это жуткая история. И с друзьями у них наверняка теперь будут неприятности.
– Потому что история просочилась в прессу, – ответил Чарльз. Это были первые его слова. Он хотел, чтобы Грейс рассказала обо всем сама так, как считала нужным, и она прекрасно справилась. Но осознать происшедшее было бы нелегко любому – не говоря уж о детях, узнавших такое о собственной матери. – Об этом сегодня будет репортаж в выпуске новостей, и мы хотели, чтобы вы заранее обо всем знали.
И тут Абигайль взорвалась:
– Ха-ха-ха! Спасибо! За десять минут до того, как на всех экранах страны… И вы предлагаете мне завтра как ни в чем не бывало идти в школу? Благодарю покорно!
– И я не пойду, – твердо заявил Мэтт. Это для него было прекрасным предлогом побездельничать. Мальчик с любопытством взглянул на мать и спросил: – А крови тогда много было?
Грейс, не удержавшись, рассмеялась. Чарльз улыбнулся. Да, для мальчишки все это не более чем детектив…
– Это не важно, Мэтт, – с упреком сказал отец.
– А сильно он кричал?
– Мэттью!
Абигайль неожиданно разрыдалась:
– Не верю! Не могу поверить… Ты ни о чем никогда нам не говорила, а теперь вся страна об этом узнает! Все узнают, что ты убийца, что ты «тюремная пташка»…
– Абигайль, ты ничего не поняла! – сказал Чарльз. – Ты не можешь даже вообразить, что довелось пережить твоей матери! Ты никогда не задавала себе вопроса, откуда у нее такая тяга помогать несчастным детям, женщинам?
– Чистейшая показуха! – зло бросила Абигайль. – Кстати, а тебе-то откуда все так хорошо известно? Ты что, был там, когда она… И потом, если бы не эта твоя дурацкая предвыборная кампания, мы жили бы сейчас припеваючи! Если бы мы не переехали в Вашингтон, ничего бы этого не случилось!
Это была чистейшая правда. Чарльз терзался отчаянно, а упрек Абигайль причинил ему лишь еще более острую боль. Но прежде чем он успел раскрыть рот, она вскочила, убежала наверх и с треском хлопнула дверью своей спальни. Грейс встала, намереваясь пойти к дочери, но Чарльз удержал ее.
– Пусть она немного успокоится, – рассудительно сказал он.
Эндрю широко раскрыл глаза.
– Вот маленькая дрянь! Почему вы с ней так цацкаетесь?
– Потому что мы любим ее и всех вас, – отвечал Чарльз. – Нам всем сейчас очень нелегко. Нам надо сообща справиться со всем этим, надо поддерживать друг друга. А когда алчная пресса начнет разрывать вашу маму на куски, будет еще тяжелее.
– Мы с тобой, мам, – ласково сказал Эндрю и обнял Грейс.
Но Мэттью глубоко задумался – все услышанное подстегнуло его фантазию. Ему это даже понравилось.
– Может, Эбби застрелит тебя, пап? – заинтересованно спрашивал малыш.
Чарльз расхохотался:
– Надеюсь, что нет, Мэтт. Никто из нас ни в кого стрелять не будет.
– Но мама же стреляла…
Грейс грустно улыбнулась, глядя на младшего сына:
– Помни об этом, когда в следующий раз я велю тебе прибраться в комнате или поскорей доесть первое!
– Угу… – широко улыбнулся мальчик, обнаруживая отсутствие двух верхних зубов. Удивительно, но в отличие от старших он вовсе не был огорчен. Но он был еще слишком мал, чтобы понять, что на самом деле произошло и чем это грозит.
Вскоре Грейс поднялась и постучалась в дверь Абигайль, но та наотрез отказалась ее впустить. А в шесть часов вечера все собрались внизу и включили телевизор. Даже Эбби тихо, словно мышка, спустилась к ним. Ни слова не говоря, она села в уголок.
Телефон разрывался вот уже два часа, но Грейс решительно включила автоответчик. Она ни с кем не желала сейчас разговаривать. Но был и еще один телефон – по нему звонили коллеги Чарльза. Было уже несколько звонков, и все в один голос предупреждали, что история весьма серьезна.
И вот во весь экран появились тюремные фотографии Грейс. Более всего поразило ее то, что на них она выглядит совершеннейшим ребенком. Тогда она была всего тремя годами старше Эндрю, а выглядела даже моложе Абигайль.
– Ой, мам! Это ты?
– Ш-ш-ш, Мэттью! – В один голос сказали все и продолжали следить за репортажем, объятые ужасом.
Все было отвратительно. Сразу же было объявлено, что Грейс Маккензи, супруга конгрессмена Чарльза Маккензи, кандидата на пост сенатора, будучи семнадцати лет от роду, застрелила своего отца во время ссоры на почве секса, за что была приговорена к двум годам тюрьмы. Затем показали еще фотографии: Грейс в зале суда, в наручниках, затем портрет ее красавца отца. О нем сказали, что он был самым уважаемым человеком в городе и душой общества. Потом объявили, что дочь обвинила его в изнасиловании и застрелила из дамского револьвера, а на суде утверждала, что действовала с целью самозащиты, но это показалось суду малоубедительным.
Затем опять показывали фотографии: Грейс, выходящая . из зала суда в наручниках и кандалах, затем Грейс в камере Исправительного центра в Дуайте. Тщательно лепился образ отъявленной бандитки. Следом объявили, что, проведя два года в Исправительном центре в Дуайте, штат Иллинойс, она была условно освобождена и два года жила под наблюдением полиции в Чикаго. Также было отмечено, что в последующие годы у нее не было проблем с властями, но в то же время сказали, что сейчас это тщательно выясняется компетентными органами.
– Компетентными органами? О чем это они? – Грейс была потрясена, но Чарльз жестом попросил ее умолкнуть – он не хотел упустить ни единого слова.
Снова говорили о том, что никто в городке не поверил в байку о сексуальном насилии со стороны столь уважаемого всеми гражданина. Затем показали коротенькое интервью с шефом полиции, арестовавшим Грейс. Он все еще занимал этот пост – двадцать один год спустя! Стареющий служака утверждал, что помнит ночь ее ареста до мельчайших подробностей.
– Обвинитель посчитал, что она пыталась… – Полицейский осклабился, и Грейс ощутила приступ тошноты. – Скажем так, возбудить своего отца, соблазнить его, а когда он должным образом не отреагировал, пришла в бешенство. Она была испорченной девчонкой, притом слегка ненормальной, впрочем, ничего не знаю о том, какова она сейчас. Но ведь леопард всю жизнь остается пятнистым, правда?
Она ушам своим не верила. Неужели так просто оказалось заставить его плясать под их дудку?
Потом вновь повторили – для тех, кто пропустил начало выпуска, что она была осуждена, и осуждена как убийца. Снова показали тюремные фотокарточки. И сразу же во весь телеэкран фотографию, где Грейс с совершенно идиотским выражением лица стоит позади Чарльза, приносящего торжественную клятву в конгрессе… Затем объяснили, что Чарльз Маккензи теперь баллотируется на пост сенатора. Когда же все кончилось и на экране замелькали другие сюжеты, Грейс без сил откинулась на спинку кресла. Увиденное потрясло ее до глубины души. Она была выжата, словно губка. Все, все стало достоянием гласности: ее фотографии в тюрьме, ее страшная история, отношение к ней сограждан, глашатаем которого выступил шеф полиции.
– Да они же… они же заявляют, что это я изнасиловала его! Ты слышал, что говорил этот выродок? – Грейс особенно возмущало заявление шефа полиции и то, что он назвал ее «ненормальной», «дрянной» и посмел вслух сказать, что она пыталась «возбудить» своего отца. – А мы не можем привлечь их к ответственности за клевету?
– Возможно, – сказал Чарльз. Он изо всех сил старался казаться невозмутимым – ради нее, ради детей… – Но сначала поглядим, что произойдет дальше. Шума, уверен, будет еще предостаточно. Мы должны быть к этому готовы.
– А разве может быть хуже? – зло бросила Грейс.
– Еще как… – Ему это было известно лучше, чем кому-либо другому. Об этом предупреждали его и друзья, и даже политические соперники, да он и сам знал, на что способна пресса. Историю с шумихой вокруг своей первой жены он помнил прекрасно.
К семи часам вокруг их дома были уже установлены телекамеры. А представители одного телеканала прибегли даже к помощи громкоговорителя: они обратились непосредственно к Грейс, потребовав, чтобы она вышла к ним и дала интервью. Чарльз тотчас же вызвал полицию, но власти сумели лишь изгнать репортеров с территории их частной собственности. Теперь вся эта братия толпилась на противоположной стороне улицы. А две камеры скрывались в кронах деревьев, и объективы их устремлены были прямо в окна спальни. Чарльз спокойно направился наверх и задернул шторы. Это была настоящая осада.
– И долго это продлится? – горестно воскликнула Грейс, когда дети уже спали. Толпа на улице и не думала расходиться.
– Ну, еще какое-то время… Возможно, даже достаточно долго.
Потом, когда они вдвоем, вконец вымотанные, сидели ;на кухне, Чарльз осторожно спросил, не хочет ли она выйти и поговорить с ними немного. Может быть, считал он, ей следовало рассказать всю эту историю по-своему.
– А для чего? Меня больше интересует, можем ли мы обвинить телекомпанию в распространении клеветы!
– Я ничего пока не знаю. – Он уже успел позвонить двум виднейшим юристам, занимающимся делами такого рода – но прекрасно понимал, что их домашний телефон скорее всего уже прослушивается, и не хотел разговаривать с ними ни из дома, ни тем паче из конторы. По крайней мере сейчас казалось, что случилось непоправимое.
Наутро репортеры все еще были на своем посту. Имена Чарльза и Грейс сладострастно обсасывались различными телепрограммами. Грейс мгновенно «прославилась» на всю страну.
Успели уже взять интервью у двух охранников из Дуайта, которые в один голос заявляли, что знали ее как облупленную. Но оба были слишком уж откровенно молоды, и Грейс прекрасно понимала, что это сущий блеф.
– Я их ни разу в глаза не видела! – Она без сил прислонилась к Чарльзу. Он остался с ней дома, чтобы поддержать ее. Грейс оказалась в западне. А Эбби наотрез отказывалась вставать с постели. Но друзья предложили отвезти в школу Эндрю и Мэтта, и Грейс почувствовала облегчение, когда они уехали. Ей было довольно проблем с Эбби.
А охранники тем временем вешали, что Грейс была членом тюремной банды «крутых девчонок», и намекали довольно прозрачно на то, что она баловалась на нарах наркотиками…
– Боже, за что они это делают со мной! – Она судорожно разрыдалась и закрыла лицо руками. Она ничего не понимала. Зачем всем этим людям так беззастенчиво обливать ее грязью?
– Грейс, им просто хочется покрасоваться перед телекамерой! Погреться в лучах славы – пусть сомнительной, но все же… Все очень просто. Им хочется, чтобы их показали по телевизору – вот как тебя…
– Но я же вовсе не знаменитость! Я домашняя хозяйка! – наивно воскликнула Грейс.
– А вот в их глазах ты настоящая знаменитость. – В этих делах Чарльз был куда опытнее.
По другому каналу снова повторяли интервью с шефом полиции. А в репортаже из Ватсеки некая женщина, утверждавшая, что она была лучшей школьной подругой Грейс, заявляла, что Грейс все время твердила ей о том, как она любит своего папочку и как сильно ревнует его к матери. Эту женщину Грейс, естественно, тоже впервые видела. Но телевизионщики непреклонно, не стесняясь в средствах, лепили версию «убийства в припадке ревности».
– Кто сошел с ума – все эти люди или я сама? Да эта женщина вдвое старше меня! Я не знаю вообще, кто она такая! – Даже фамилия ее была незнакома Грейс.
Затем показали интервью с одним из офицеров, арестовывавших ее в ночь убийства, – теперь это был уже старик, но Грейс узнала его. Он признался, что девушка выглядела насмерть перепуганной и что ее трясло с головы до ног.
– А не показалось ли вам, что она была изнасилована? – беззастенчиво спросил репортер.
– Об этом нелегко судить с первого взгляда. И потом, я не доктор, – смущенно отвечал старик. – Но одежды на девочке не было.
– Так она была голая? – Репортер, разыгрывая потрясение, смотрел прямо в объектив телекамеры.
Старый полицейский кивнул:
– Да, но, по-моему, врачи потом отмели версию об изнасиловании. Они просто сказали, что она той ночью занималась с кем-то любовью – ну, может, со своим парнем или еще с кем. Может, отец их застукал.
– Благодарю, сержант Джонсон.
А по другой программе… Грейс просто онемела. Постаревший Фрэнк Уилле, выглядевший еще отвратительнее, чем двадцать лет назад, – Грейс слабо изумилась тому, что такое оказалось возможно, – откровенно заявлял, что Грейс всегда была странным ребенком, что всегда стремилась завладеть деньгами отца…
– Что??? Да он заграбастал себе все, что у нас было! Правда, оставалось не так уж много… – отчаянно закричала она Чарльзу, потом в полном отчаянии запрокинула голову.
– Грейс, возьми себя в руки – нельзя сходить с ума из-за каждой подлой лживой фразы! Ты должна понять: им не нужна правда! Да с какой стати?
…Где Дэвид Гласе? Молли больше нет. Почему никто не скажет о ней доброго слова? Почему никто ее не любит? Ну почему? Почему умерла Молли, почему исчез Дэвид? Куда он запропастился?!
– Я не могу больше! – Грейс была близка к истерике. Спастись было невозможно, и это казалось невыносимым. Они затравили ее, словно дикого зверя, и ей не будет пощады.
– Тебе придется это выдержать, – спокойно ответил Чарльз. – Учти, это еще долго продлится. – Он прекрасно понимал, что история эта чересчур шумная и сенсационная, чтобы волнение скоро утихло.
– Но почему, почему я должна это терпеть! – в слезах спрашивала она.
– Потому что публика любит мясцо с душком. И с аппетитом его поглощает. Когда я был еще женат на Мишель, бульварные газетенки постоянно писали о нас – репортеры лгали, стряпали чудовищные сплетни. Они находили все новые и новые способы помучить ее. Тебе придется смириться. Такова, к сожалению, жизнь…
– Не могу. Она была кинозвездой, нуждалась во внимании к своей персоне. Может быть, ей это все было на руку.
– Иными словами, ты хочешь сказать, что поскольку я политик, то и мне это выгодно?
Они около часа просидели внизу. Чарльз терпеливо утешал Грейс, а потом она поднялась наверх и попыталась поговорить с Абигайль. Но та и слышать ни о чем не желала. В комнате у нее был телевизор, и она была в курсе последних новостей.
– Как ты могла? Как могла ты делать такие жуткие вещи! – рыдала Абигайль.
Грейс в ужасе смотрела на дочь.
– Это ложь, – сквозь слезы сказала она. – Да, я была несчастна, была одинока, была напугана… я боялась отца до судорог… он колотил меня… он насиловал меня четыре года подряд! И я ничего не могла поделать. Я даже не собиралась тогда его убивать. Просто так вышло. Я была словно раненый зверь. Мне нужно было любой ценой спастись… У меня не было выбора, Эбби. – Она всхлипывала, а Эбби в ужасе смотрела на мать. Девочка тоже навзрыд плакала. – Но почти все, что наговорили обо мне, – наглая ложь! -
Грейс преисполнилась жгучей ненависти к этим ловцам сенсаций за боль, причиненную дочери. – Все это гад-, кие выдумки. Я даже никого из этих людей не знаю, кроме разве что компаньона моего отца, но он беззастенчиво лжет. Он унаследовал все, что осталось от денег и имущества отца. Я получила лишь жалкие крохи, да и те отдала на благотворительность. Всю жизнь я как могла старалась помочь таким же несчастным, как я сама, – помочь выжить, выстоять… Я никогда не забывала того, что пережила. И… о Господи, Эбби, – она обвила руками шею дочери, – я так люблю тебя, девочка… и не хочу, чтобы ты так страдала из-за меня. У меня сердце разрывается, когда я вижу, как тебе плохо. Эбби, у меня было страшное детство. Ни одна душа не была по-настоящему добра ко мне, пока я не встретила твоего отца. Только тогда я поняла, какой может быть жизнь. Он подарил мне свою любовь и всех вас. Он – один из тех немногих, кто отнесся ко мне с участием… Эбби… – Она отчаянно рыдала, а дочь прижималась к ней всем телом, тоже содрогаясь от слез. – Прости меня… прости… я так люблю тебя… пожалуйста, прости меня!
– Это ты прости меня, мамочка… я вела себя отвратительно, мерзко… прости, мамочка.
– Все хорошо, хорошо… я люблю тебя.
Чарльз исподтишка наблюдал за ними, стоя в дверях спальни, и слезы катились у него по щекам. Потом он на цыпочках спустился вниз и снова принялся звонить адвокату. Но когда вечером один из них явился, он ничего утешительного сообщить им не смог. Знаменитости вроде политиков или кинозвезд лишены права на то, чтобы их частная жизнь охранялась от посягательств прессы. Каждый мог сделать любое заявление в их адрес, не заботясь о доказательствах своей правоты. А если знаменитости хотят восстановить попранную справедливость, то им придется долго доказывать, что их оклеветали, а это зачастую весьма непросто сделать… Им необходимо также убедительно доказать, что клевета повлекла за собой резкое сокращение их доходов или вообще лишила их возможности заработать на жизнь – они должны представить убедительные доказательства того, что клеветник действовал со злым умыслом. А супруги знаменитостей, будь то мужья или жены, в особенности если сами бывают на виду у публики, а в случае с Грейс это было именно так, автоматически лишаются права на конфиденциальность. И теперь Грейс совершенно бесправна.
– А означает это следующее, – объяснял адвокат. – Вы ничего не можете предпринять против этой лжи. Если они утверждают, что вы убили своего отца, а вы его не убивали, – что ж, вот тогда другое дело. Хотя даже в этом случае они вправе утверждать, что вы были осуждены за умышленное убийство. Но вот если говорят, что вы состояли в тюремной банде, вам предстоит доказать, что это не ложь. А как вы собираетесь это сделать, миссис Маккензи? Заручитесь письменными показаниями ваших сокамерниц? Вам нужно убедительно доказать, что все это было сказано намеренно, с целью оскорбить и унизить вас, и что в результате вы лишились возможности нормально существовать.
– Иными словами, они могут творить со мной все, что хотят, и, пока я не докажу, что они лгут, я бессильна что-либо предпринять против них? Так ли я вас поняла?
– Совершенно верно. Вы угодили в ловушку. Можете утешаться лишь тем, что любая знаменитость точно в таком же положении, как и вы. Мы живем в жестокий век – век торжества бульварной прессы. А им только палец протяни – всю руку оттяпают. Они твердо уверены в том, что публика любит не только грязь, но и кровь. Они наслаждаются своей властью – властью делать имена, потом пятнать их несмываемой грязью, разрывать людей на части и по кусочку скармливать падкой до дешевых сенсаций публике. Лично вы тут ни при чем – дело тут только в деньгах. Газетчики неплохо подзаработают на вашем растерзанном трупе. Это просто стервятники. Известно ли вам, что они ухнули на всю эту шумиху порядка ста пятидесяти тысяч долларов? А все эти, с позволения сказать, «свидетели» что угодно скажут за приличную плату и за право покрасоваться в лучах осветителей. Скажут, что вы плясали нагишом на могиле отца – и отыщется с десяток свидетелей, видевших, как вы это делали. Еще бы, они попадут на телеэкран, они зашибут кучу баксов! Извините, но такова суровая реальность. А так называемая большая пресса ведет себя, в сущности, точно так же – Большой прессы не существует в наши дни – кругом одна дешевка. Это омерзительно. Жертвами становятся невинные люди вроде вас и вашей семьи, их терзают перед объективами и на страницах газет. Это очень жестокие игры, но доказать наличие «злого умысла» невероятно сложно. Это уже даже не злоба, это алчность и полнейшее безразличие к людям.
Вы с лихвой заплатили за то, что совершили, много страдали. Вам было всего семнадцать. И вы не заслужили этих мучений – ни вы, ни ваш муж, ни ваши дети. Но я так мало могу для вас сделать. Мы будем внимательно следить за всем происходящим, и если будет за что ухватиться, чтобы обвинить прессу в клевете, мы тотчас же это сделаем. Но будьте готовы к тому, что все провалится. Вмешательство юристов лишь разыграет аппетит хищников. Акулы обожают кровь.
– Вы не слишком обнадежили нас, мистер Голдсмит,– убитым голосом сказал Чарльз.
– Увы, да, – смущенно улыбнулся адвокат. Чарльз был ему глубоко симпатичен, а Грейс он искренне соболезновал. Но таков уж был закон, он был не на стороне таких людей. Напротив, именно закон превращал их в беспомощных и безответных жертв.
Аппетит у хищников был отменным. Дети, хотя и неохотно, вернулись в школу. К счастью, до летних каникул оставалась всего неделя, и все семейство на лето переехало в Коннектикут. Но здесь их ждали все те же терзания – бульварные газетенки, репортеры, фотографы… На телеэкранах вновь замелькали интервью с людьми, заявлявшими, что они самые что ни на есть близкие друзья Грейс. Ни одного из них она, разумеется, и в глаза не видела. Единственной радостью было то, что объявился наконец Дэвид Гласе. Он позвонил ей сам – рассказал, что живет в Ван-Нойсе, что у него уже четверо детей. Он искренне сочувствовал Грейс. Сердце его снова разрывалось, когда он видел, что муки ее не окончены. Но никто не мог остановить поток лжи и сплетен, наводнивших прессу. Дэвид очень хорошо понимал, что, начни он давать телевизионщикам интервью в ее защиту, каждое его слово обращено будет против нее. Но с другой стороны, он был рад узнать, что она замужем и счастлива, что у нее прекрасные дети. Он просил прощения за то, что исчез так надолго. Теперь он был главой фирмы, принадлежавшей прежде его покойному тестю. А потом он смущенно признался, что Трейси, его жена, отчаянно ревновала его к Грейс, именно поэтому и настаивала так на переезде в Калифорнию. Отчасти по этой причине он и перестал ей писать. Но он был искренне рад слышать ее голос – почувствовал, что просто обязан позвонить ей. Грейс тоже была до слез рада. Она согласилась с тем, что прессе вовсе не нужны ни факты, ни истина – им подавай лишь скандалы да сенсации. Они рады были бы услышать, что она, находясь в тюрьме, всячески ублажала мужчин-охранников, что вовсю спала с лесбиянками. Они знать не желали, насколько беззащитна она была, насколько запугана, травмирована, молода и чиста. Нужны были лишь мерзости – и побольше. И Дэвид, и Чарльз были совершенно согласны друг с другом: нужно отступить, дать хищникам насытиться и ничего пока не предпринимать.
Но даже месяц спустя шумиха не унималась. Заголовки «желтой прессы» вовсю кричали о ней на разные голоса. Второсортные телешоу приглашали всех подряд посплетничать о ней – всех, не исключая даже тюремную уборщицу. И вот Грейс почувствовала, что настало время и ей сказать свое веское слово. Они с Чарльзом целый день проговорили с ответственным за предвыборную кампанию Чарльза, и тот согласился устроить для нее пресс-конференцию. Может быть, это их наконец остановит.
– Ты же сама знаешь, что этого не будет, – сказал Чарльз. Впрочем, он полагал, что если подойти к делу с умом, то ничего дурного это тоже не сулит.
Пресс-конференция должна была состояться ровно за неделю до ее дня рождения – с большой помпой, транслировать ее собирались по одной из главных телевизионных программ. Реклама сделала свое дело, и возле их дома уже накануне снова появились люди с телекамерами. Дети были в ужасе. Они теперь старались никого к себе не приглашать, нигде не бывать, даже поменьше разговаривать с друзьями. Ах, как Грейс все это было близко и понятно! Стоило ей самой выйти в бакалейную лавку, как к ней тотчас же подходил кто-нибудь и начинал невинный разговор, неизменно кончавшийся допросом с пристрастием о ее жизни в тюрьме. И даже если с ней заговаривали о тыквах или автомобиле, то рано или поздно собеседник намертво вцеплялся в Грейс и спрашивал, правда ли, что родной отец ее насиловал или что ощутила она, застрелив его, а одна кумушка позарез желала знать, много ли лесбиянок было в тюрьме.
– Да ты шутишь! – Чарльз все еще не мог в это поверить. Ведь такое случалось, лишь когда Грейс выходила одна или с детьми. Она постоянно жаловалась мужу. А однажды на заправочной станций к ней подлетела неизвестная женщина и заорала ей прямо в лицо: «Бах-бах, Грейс! Замочила папочку, да?»
– Я чувствую себя и Бонни, и Клайдом одновременно… – горько улыбалась Грейс. Это было абсурдно, это было дико… Правда, Чарльзу тоже порой задавали щекотливые вопросы, но никто не смел травить его столь азартно и открыто, как Грейс. Казалось, весь мир задался целью замучить ее. Грейс даже получила взволнованное письмо от Шерил Свенсон из Чикаго – та писала, что уже ушла на покой, что развелась с Бобом (Грейс это, впрочем, не удивило) и изумлялась тому, что Грейс скрыла от нее свое тюремное прошлое.
– Наняла бы она меня тогда на работу, как же… – сказала Грейс, протягивая письмо Чарльзу.
Почта ее теперь была обширной и весьма своеобразной, а однажды она извлекла из конверта листок, запятнанный кровью, с единственным словом: «Убийца!» Эту гадость они тотчас же отнесли в полицию. Но во всем этом потоке обнаружилось вдруг сердечное послание от Винни, из Филадельфии, с заверениями в искренней любви и обещанием всячески поддержать. Потом пришло письмо от отца Тима – он жил теперь во Флориде и служил капелланом в доме престарелых. Он писал, что любит ее и молится за нее, и напоминал, что она дитя Господне, и что Он тоже любит ее.
В день пресс-конференции Грейс не переставая повторяла про себя эти слова священника. Программа интервью была тщательнейшим образом спланирована, и люди Чарльза просмотрели заранее весь список вопросов. Казалось, все в полном порядке. Но перед самым началом пресс-конференции список этот бесследно исчез, и первым вопросом, заданным Грейс, оказался следующий:
– Скажите, что значило для вас сожительство с родным отцом?
– Что это для меня значило? – Грейс с изумлением смотрела на журналиста. – Что это значило для меня? Послушайте, вы смотрели когда-нибудь в глаза жертве насилия? Разговаривали с такими людьми? А видели своими глазами, что изуверы творят с детьми? Они насилуют их, избивают, убивают! Они пытают малышей, тушат сигареты об эти крошечные ручки и ножки… поджаривают детей на радиаторах… и много чего еще… Спросите кого-нибудь из этих несчастных, какое для них имело значение то, что им плескали кипятком в лицо или вырывали руки из суставов! Это значит, что ни одна душа на целом свете не любит их, что они каждую минуту в смертельной опасности… это значит, что они все время живут в состоянии ужаса! Вот что это значит… вот что это значило для меня.
Слова Грейс настолько потрясли всех присутствующих, что журналист стушевался:
– На самом деле я… мы… думаю, все хотели бы знать, что чувствуете вы теперь, когда ваше уголовное дело стало достоянием гласности…
– Это грустная история… Я была жертвой чудовищного преступления, тщательно и успешно скрываемого за благополучным семейным фасадом. И я, в свою очередь, совершила страшное – замарала руки кровью. Но я уже расплатилась за содеянное и тогда, и потом… И я считаю, что выносить сор из избы сейчас, упиваться скандалом, пережевывать трагедию моей семьи да к тому же терзать моих детей и мужа – сущая бессмыслица. Ведь все выглядит так, будто главная ваша цель затерроризировать нас, а вовсе не информировать публику.
Потом она долго комментировала многочисленные интервью с совершенно неизвестными ей людьми, а также ту ложь, к которой они радостно прибегли, чтобы сделаться «важными птицами». Она не упоминала названий газет, но перечисляла заголовки, представлявшие собой чудовищную клевету. Журналист улыбнулся:
– Но ведь не думаете же вы, миссис Маккензи, что люди верят тому, о чем пишут бульварные газетенки?
– Тогда зачем работают типографии, печатающие их? – отпарировала Грейс.
Ей задали еще немало щекотливых вопросов, но вот наконец соизволили вспомнить и организацию «Помогите детям!» и попросили поподробнее рассказать о ее работе с детьми – жертвами домашнего насилия. Грейс рассказала о госпитале Святой Марии, о приюте Святого Эндрю… Потом обратилась непосредственно к детям: она умоляла их бороться и быть сильными, чтобы им не пришлось испытать все то, что в свое время выпало на ее долю… И невзирая на совершенно определенную позицию ведущего, исключавшую всякую симпатию к ней, Грейс сумела растрогать телезрителей и вызвать к себе искреннее сочувствие. А потом все наперебой поздравляли ее. Особенно гордился ею Чарльз, а когда репортеры удалились восвояси от их дома, они вдвоем провели мирный и спокойный вечер, беседуя обо всем, что произошло. Да, это было тяжким испытанием для Грейс, но она сказала наконец все, что хотела…
День ее рождения они отпраздновали дома. Абигайль даже пригласила подружек, но лишь по настоянию родителей. Ведь и у дочки был день рождения… А странно молчаливая Грейс сидела на лужайке возле бассейна подле Чарльза. Ей все еще было не по себе, и она боялась где-нибудь появляться. Ее продолжали преследовать: даже в банке или в общественном туалете находились желающие сказать свое веское слово… Куда уютнее ей было дома, и она наотрез отказывалась куда-то выходить, даже в сопровождении Чарльза. Но за исключении всего этого, лето выдалось относительно спокойным…
Уже в августе явственно ощущалась потеря интереса публики к их семейству. Фотографы уже не толпились под окнами, имя ее неделями не появлялось на страницах газет…
– Послушай, ты теряешь популярность! – дразнил ее Чарльз. Он ухитрился урвать недельный отпуск, чтобы побыть с ней, и очень был этому рад. Ее снова мучила астма, впервые за много лет она чувствовала себя нездоровой. Чарльз уверен был, что все дело в пережитом стрессе, но на этот раз она первая догадалась, в чем дело. Она снова была беременна.
– Как? И это в разгар всей этой круговерти? Да как ты ухитрилась? – Чарльз был изумлен и очень обрадован. Ведь самой большой радостью за все годы их совместной жизни были именно дети… Правда, его беспокоило, как будет чувствовать себя Грейс в разгар его предвыборной кампании. Малыш должен был появиться в марте, она была на втором месяце беременности, а это значило, что ко дню выборов она будет уже на пятом… Чарльз умолял ее не воспринимать все чересчур серьезно и не расстраиваться, если в прессе вновь появится что-то гадкое, когда они вернутся в Вашингтон. И тут он вдруг схватился за голову и простонал:
– Когда малыш родится, мне будет уже пятьдесят девять! А когда он или она закончит колледж, мне стукнет семьдесят! О Боже… Тут он горестно улыбнулся, а Грейс принялась его бранить.
– Ох, заткнись, пожалуйста! Я теперь, пожалуй, выгляжу старше тебя и прошу мне не жаловаться! Тебе на вид можно дать лет тридцать…
Это была почти что правда. Если не за тридцатилетнего, то уж сорокалетнего его легко можно было принять. Время было весьма милостиво к Чарльзу, но и Грейс в свои тридцать девять выглядела великолепно…
В сентябре они возвратились в Вашингтон. Если не считать предвыборной кампании, то лето было очень спокойным. Они бывали лишь у ближайших друзей в Гринвиче, а по причине июньской шумихи и беременности жены Чарльз занимался своими делами, стараясь не прибегать к ее помощи.
Абигайль была уже совсем взрослой. Эндрю тоже, у него появилась новая подружка – дочка французского посла. А Мэтт пошел в третий класс и был всецело поглощен проблемами нового рюкзачка, пенала, ручек и фломастеров… Он никак не мог решить, завтракать ли ему в школе или брать еду с собой – словом, для Мэтта каждый новый день был потрясающим приключением.
Грейс и Чарльз еще не объявили детям, что ждут малыша, – они справедливо считали, что еще рановато. Она была всего на третьем месяце и решила, что они поговорят обо всем этом после дня рождения Мэтта. Грейс собиралась устроить в его честь настоящий пикник. И вот, мало-помалу, она стала вновь появляться с Чарльзом в обществе. Это было тяжело – ведь она каждую минуту помнила, что ее трагедию вовсю обсуждают за ужином чуть ли не в каждом доме. Но уже давно газеты не писали о ней, и она чувствовала себя виноватой в том, что покинула мужа в разгар предвыборной кампании…
И вот жарким субботним вечером, как раз накануне пикника в честь Мэтта, Грейс пошла за покупками – надо было запастись мороженым, лимонадом, пластмассовыми вилками и ножами. И, стоя в очереди у кассы, она вдруг чуть было не лишилась сознания: она увидела на стенде последний номер дешевого журнальчика под названием «Клубничка». На сей раз Чарльза никто не предупредил… На обложке красовалась фотография Грейс, обнаженной, с запрокинутой головой и закрытыми глазами… Груди ее были слегка прикрыты какими-то черными коробочками, такая же коробочка красовалась на лобке – больше на ней не было ничего. Все было предельно откровенно – ноги широко раздвинуты и казалось, она содрогается в пароксизмах страсти. Заголовок гласил: «Жена сенатора, бывшая чикагская порнозвезда». Она сгребла журналы, чувствуя, что ее сию же минуту вырвет, и протянула кассирше стодолларовую банкноту. Рука ее дрожала. Она не понимала даже, что делает…
– Вы забираете все? – Кассирша округлила глаза.
Грейс кивнула. Говорить она не могла – в груди явственно слышались хрипы. Но ингалятор теперь неизменно был при ней…
– У вас есть еще? – хрипло выдавила она. Кассирша кивнула:
– Конечно. На складе. Их тоже принести?
– Да…
Грейс купила пятьдесят журналов, заплатила за угощение для пикника и побежала к машине. В ту минуту ей казалось, что в ее руках весь тираж и эту мерзость нужно поскорее спрятать от посторонних глаз… Но когда она, рыдая, ехала по шоссе к дому, она уже понимала, какая она дура. Разве можно вычерпать океан кофейной чашечкой?
Она стремглав вбежала в дом, успев лишь заглушить мотор, и увидела на кухне Чарльза. Потрясенный, он сидел за столом, сжимая в руке номер «Клубнички». Его старший помощник только что увидел его в киоске, тотчас же купил и привез шефу. Никто их заранее не предупреждал. Помощник Чарльза, увидев лицо Грейс, немедленно ретировался, а Чарльз устремил на нее глаза, полные ужаса. Впервые она заметила такое выражение на его лице… Она никогда прежде не видела его таким растерянным, таким несчастным, и ей захотелось умереть.
– Что это, Грейс?
– Я не знаю. – Содрогаясь и рыдая, она села рядом с ним. Не знаю…
– Этого не может быть… это не ты!
Но как же эта девушка на нее похожа! Лицо видно очень отчетливо. Несмотря на закрытые глаза, узнать ее не составляет труда. И тут она все поняла… значит, он все-таки раздел ее тогда… раздел догола… На шее у нее красовалась какая-то дурацкая черная бархотка. Наверное, он нацепил на нее эту гадость «для пущей сексуальности», пока она спала… Держателем авторских прав на эти снимки действительно был Маркус Андерс. Когда она прочла его имя, то совсем побелела. Чарльз заметил ее остановившийся взгляд и тотчас же понял, что дело тут не такое простое…
– Тебе известно, кто тебя снимал?
Она кивнула, моля Бога о смерти, – ради него, ради Чарльза хотела она умереть сейчас. Она отчаянно жалела, что повстречала его, что родила ему детей…
– Что все это значит, Грейс? – Впервые за все шестнадцать лет их совместной жизни тон его был ледяным. – Когда ты это сделала?
– Я не знаю точно, что именно я сделала. – Она заикалась и давилась словами. – Я… я какое-то время дружила с одним чикагским фотографом. Я рассказывала тебе о нем. Он сказал, что хочет поснимать меня, все в агентстве уговаривали меня стать фото моде лью… – Она запнулась.
Чарльз был потрясен:
– Они хотели, чтобы ты снималась на порно? Что же это было за агентство?
– Агентство фотомоделей…
Жизнь, казалось, покинула ее. Она не могла больше сражаться. Нельзя же всю жизнь только и делать, что защищаться! …Она уйдет, если он этого захочет. Она сделает ради него все, все…
– Они хотели сделать из меня фотомодель… а он сказал, что сделает несколько снимков просто на память. Мы были друзьями. Я доверяла ему… он мне нравился. Это был первый мужчина, с которым я начала встречаться… Мне был двадцать один год. Опыта никакого… Мои соседки терпеть его не могли, о, они были куда умнее! Он пригласил меня к себе в студию, включил музыку, налил мне вина… и подмешал туда наркотик. Я уже рассказывала тебе эту историю давным-давно… – Но Чарльз успел уже об этом позабыть. – Скорее всего я лишилась чувств. Я ничего, совсем ничего не помню – кажется, он снимал меня, пока я была без сознания… но на мне была белая мужская рубашка… даже трусики… Я ведь так и не разделась…
– А почему ты в этом так уверена?
Она прямо и открыто смотрела в глаза мужу. Она никогда прежде ему не лгала и теперь не собиралась.
– Не знаю… я ничего не знаю. Сначала я даже думала, что он мной овладел, но этого не случилось. Моя подруга-соседка быстро отвела меня к врачу, и… словом, ничего не было. Я пыталась добыть у него негативы, но он их мне не отдал. А потом мои соседки просто посоветовали мне обо всем забыть. Чтобы воспользоваться снимками, ему необходимо было письменное разрешение с моей подписью – это в том случае, если на фотографии легко можно меня узнать… Ну а если нельзя – тогда какая, в сущности, разница? Я очень хотела получить негативы, но у меня не вышло… Поначалу он даже прозрачно намекнул, что я подписала необходимые бумаги, а потом рассмеялся и сказал, что пошутил… Я была как мертвая тогда, ну, от отравы… Когда я уходила от него, у меня в глазах было черно… А потом он показал карточки руководителю агентства, и тот стал приставать ко мне. Говорил, что карточки необычайно волнующие, правда, упомянул, что на них я в длинной рубашке… вот я и подумала, что самого ужасного все же не произошло… Я ни разу не видела эти карточки… ни единой! И Маркуса никогда больше не встречала. Я ведь и подумать не могла, что стану женой политика… и что мы будем так беззащитны…
…А теперь этот мерзавец делает что хочет. Фотографии были просто ужасны. Это была самая настоящая порнография. На Грейс была лишь эта дурацкая черная ленточка на шее – ленточка, которой она никогда и в глаза не видела… Внимательнее присмотревшись к снимку, Грейс увидела, что она выглядит просто полусонной. Ей искренне казалось, что это заметно всем. Но для тех, кто захотел бы увидеть мерзость и грязь, это было как раз то, что нужно… Грейс поверить не могла, что с ней поступили столь безжалостно. Маркус покончил с ней и с ее жизнью, и все это лишь с помощью какой-то жалкой фотокарточки… Она сидела молча, во все глаза глядя на Чарльза, и плечи ее беспомощно опустились, когда она увидела его лицо, искаженное болью… То, что она, защищаясь, застрелила отца, было ужасно, но как он это объяснит своим коллегам, детям?..
– Не знаю даже, что и сказать. Я не могу поверить, что ты на такое способна. – Подбородок его предательски дрожал. Он не в силах был смотреть на жену, просто отвернулся и заплакал. Страшнее этих слез ничего нельзя было себе вообразить. Лучше бы он ударил ее, убил…
– Я не делала этого, Чарльз… – слабым голосом, заливаясь слезами, сказала она. Она уже понимала, что их браку пришел конец. Маркус сделал свое грязное дело… – Я была одурманена…
– Какой же ты была дурочкой… какой дурочкой… – Да Грейс этого и не отрицала. – Но какой же он сукин сын, какой отъявленный подонок!
Она кивнула молча, уже не в силах ничего сказать в свою защиту. А минуту спустя Чарльз поднялся и, сжимая в руке журнал, медленно стал подниматься наверх, в спальню. Грейс не пошла следом за ним… У нее просто не было сил подняться, но одно она уже знала твердо. В понедельник, после пикника, она уйдет. Она должна оставить их всех… Она не имеет права принуждать их все это выносить из-за нее…
Фотографию показали в вечернем выпуске новостей, и разгорелся новый скандал, да такой, что телевидение и радио просто с цепи сорвались… Об этом кричали на каждом углу. Партнеры и помощники Чарльза отчаянно пытались объяснить, что произошла ошибка, что девушка на фотографии просто очень похожа на миссис Маккензи, но сама миссис Маккензи хранила молчание. А на следующий день показали интервью с Маркусом. Волосы его совсем побелели, и вообще он выглядел довольно жалко, но со злобной ухмылкой подтвердил, что на фотографиях не кто иной, как Грейс Маккензи, урожденная Адамс, и что у него имеется письменное разрешение, которое он может предъявить в качестве доказательства своей правоты. Он развернул бумагу, продемонстрировал ее всем и объяснил, что она позировала ему в Чикаго восемнадцать лет назад.
– Это была горячая девчонка… – улыбаясь, сказал он. И, глядя на фотографии, в это легко было поверить.
– Она сильно нуждалась в деньгах в то время? – спросил журналист, пытаясь сделать вид, что ищет оправданий для ее «морального падения».
– Вовсе нет. Просто ей все это ужасно нравилось, – с той же улыбочкой ответил Маркус. – Знаете, некоторым женщинам это доставляет наслаждение…
– А она дала вам разрешение на коммерческое использование фотографий?
– Конечно! – Вопрос этот, казалось, глубоко оскорбил его.
Потом снова возникла .фотография во весь экран и замелькали другие сюжеты… Грейс смотрела на экран, не скрывая ненависти. Она никогда не давала ему никакого разрешения, никогда ничего не подписывала… Когда же днем позвонил адвокат Голдсмит, она напрямик заявила, что не давала Маркусу Андерсу никакого разрешения.
– Поглядим, что можно сделать, Грейс. Но если ты все же позировала, а тем паче дала ему разрешение, тогда мы бессильны…
– Я не давала ему никаких разрешений! Я ничего не подписывала!
– Может быть, он подделал бумаги. Я сделаю все, что смогу. Но колокол уже прозвонил, Грейс. Все видели фотографию. Ты уже ничего не исправишь… А если ты и впрямь позировала для него восемнадцать лет назад, то должна была бы знать, что рано или поздно все выйдет наружу. Призраки прошлого неумолимы. – И вдруг адвокат обеспокоенным тоном спросил: – А есть другие фотографии? Ты помнишь, сколько кадров он отснял?
– Понятия не имею… – почти простонала она.
– Если журнал приобрел у него эти фотографии официально и если он предъявил им разрешение, тогда все вполне законно и тут ни к чему не придерешься.
– Ну почему в безопасности все, кроме меня? Почему я всегда виновата во всем?
…Ее снова изнасиловали, снова избили! Она снова превратилась в жертву. Это было ровно то же самое, что и каждодневные отцовские измывательства. Вот только отец никогда больше не сделает этого с ней, зато теперь настал черед всех остальных. Она пошла по рукам! Это же несправедливо… И все это лишь потому, что Чарльз стал видным политиком? Значит, это дает им право методично уничтожать и ее, и всю их семью? Они прожили вместе шестнадцать восхитительных лет, и вдруг наступили страшные времена. И Грейс вновь спустилась в преисподнюю, вновь обречена была на муки… Перед этой ложью она была беззащитна. Правда ничего не значила. Все, что она сделали в жизни, все, что создала кропотливым трудом, – все в одночасье рухнуло…
А вечером она увидела копию официального разрешения – и не смогла отрицать, что под документом стояла ее подпись. Правда, буквы были кривоваты, и ясно было, что подпись сделана дрожащей рукой, но даже Грейс признала, что это именно ее подпись… Она не могла в. это поверить. Значит, он все же заставил ее сделать это, когда она была почти без сознания…
День рождения Мэтта был испорчен. Родители всех его друзей либо видели фотографию, либо уже слышали о ней. Все одаривали Грейс странными взглядами, или ей так казалось… Чарльз был тут же, встречая гостей, но со вчерашнего вечера они и слова друг другу не сказали. Ночь он провел в гостиной, на диване. Ему необходимо было время, чтобы подумать, чтобы осознать, что произошло…
А наутро они собрали детей и обсудили историю с фотографиями. Мэттью, правда, еще не вполне понимал, что к чему, в отличие от Абигайль и Эндрю… Эндрю был потрясен, Абигайль снова принялась истерически рыдать. Как могла мама подвергнуть их такому испытанию? Как она могла?
– Да как ты смеешь читать нам лекции о морали и нравственности? Как можешь говорить мне, что спать с мальчиками нехорошо, раз сама вытворяла такое? Надеюсь, тебя силой заставили, ну, как тогда, твой отец… Кто на сей раз применил силу, мама?
На сей раз Грейс потеряла контроль над собой и наотмашь ударила дочь по лицу. Потом она пыталась извиняться… Но она уже просто выдохлась. Она устала от бесконечной лжи, и потом, слишком долго и дорого им всем приходилось расплачиваться за ее прошлое…
– Я никогда не делала этого, Абигайль. По крайней мере сознательно. Меня опоил наркотиками и обманул один фотограф из Чикаго – я тогда была очень молода и глупа. Но я совершенно не помню, чтобы позировала ему вот так…
– Да-да, еще бы! Разумеется, мамочка!
Насмешка в голосе дочери разорвала ей сердце. Грейс умолкла. А полчаса спустя Абигайль ушла, чтобы провести вечер с подругой. Потом Эндрю ушел к своей новой девушке…
Мэттью же ни о чем, кроме праздника, и думать не мог. Грейс приготовила мальчику вкусный обед. Потом позвонила Эбби и заявила, что останется ночевать у подруги. Грейс даже не стала возражать… Эндрю явился в десять и тихонечко прокрался к себе.
Чарльз заперся в библиотеке и погрузился с головой в работу. Грейс уже знала, что делать. Когда Чарльз некоторое время спустя зашел в спальню за какими-то бумагами, он увидел, что жена собирает чемодан.
– Это еще что значит? – непринужденно спросил он.
– Просто считаю, что на твою долю довольно… – не оборачиваясь, отвечала Грейс. Она приготовила два больших чемодана, что всерьез обеспокоило Чарльза. Да, это правда, он был с ней холоден в последние дни… Но ему было от чего расстроиться! Любой бы на его месте был шокирован. Но и на этот раз он искренне хотел, чтобы прошлое умерло, ушло безвозвратно и не терзало их больше, он просто не успел ей об этом сказать, но уже собирался… Кое с чем трудно бывает смириться. Ему просто необходимо было время, чтобы подумать и успокоиться. Он считал, что она все понимает, но ошибался..
– Куда ты собралась? – тихо спросил он.
– Не знаю. Наверное, поеду в Нью-Йорк.
– Будешь искать работу? – Он улыбнулся, желая обратить все в шутку. Но Грейс не приняла игры.
– Да! Стану порнозвездой. Мне сделали изумительную рекламу.
– Ну-ну, Грейс… – Он подошел к ней поближе. – Не шути…
– Не шути? Так ты считаешь это шуткой? Полагаешь, что вся эта история не более чем чья-то злая шутка? А угробить политическую карьеру мужа и дожить до того, что дети почти возненавидели меня – тоже шутка?
– Они не понимают… Никто из нас не понимает. Очень трудно понять, отчего весь мир стремится причинить нам боль…
– Просто мир таков, каков он есть! Меня терзали всю жизнь. Пора бы мне привыкнуть! Подумаешь, большое дело! А ты не беспокойся, когда меня не будет, ты преспокойно победишь на выборах.
– Но ты для меня куда важнее… – нежно сказал он.
– Чушь собачья! – грубо бросила Грейс. В этот момент она ненавидела себя за все, что причинила ему, даже за то, что полюбила его… за то, что наивно полагала, будто прошлое останется прошлым… Ничто не забылось. Прошлое гналось за ней, оно было неизменным ее спутником, словно пустая консервная банка, привязанная к кошачьему хвосту, оно отчаянно гремело… гремело на весь свет обо всем гадком, мерзком…
Тогда Чарльз снова спустился вниз, решив, что ей надо побыть одной, и ночь они снова провели врозь.
Утром она приготовила завтрак для мужа, Эндрю и Мэтта, а за столом Чарльз попытался снова начать уговаривать ее никуда не уезжать. Он не упоминал о прошлой ночи, о ее чемоданах, и Грейс сделала вид, что ничего не поняла. В присутствии мальчиков ей не хотелось об этом говорить. В тот день Чарльзу предстояло множество важных дел, и до полудня у него просто не было свободной минуты, чтобы позвонить домой. А когда он наконец позвонил, трубку никто не взял…
Грейс уже давно не было дома. Она написала письма всем еще накануне вечером, сидя в постели, обливаясь слезами, она рвала бумажки и начинала снова и снова… Она писала, как любит их всех, как терзается оттого, что причинила им столько страданий… Она просила детей позаботиться о папе, быть с ним ласковыми, поддержать его. Труднее всего было написать письмо для Мэтта… Он был все еще слишком мал. Возможно, он так и не поймет, почему мама уехала. Не поймет, что она делает это ради их же блага. Она была той самой раненой жертвой, кровь которой привлекала кровожадных акул, и теперь ей надо было как можно скорее убраться подальше от близких, родных и любимых, чтобы отвести от них беду… Она собиралась пробыть пару дней в Нью-Йорке – просто чтобы немного опомниться. Письма она оставила в кабинете Чарльза с короткой запиской, в которой просила передать их детям.
А из Нью-Йорка она поедет в Лос-Анджелес… До рождения ребенка еще далеко – она успеет найти работу. А малыша она отдаст потом Чарльзу… впрочем, может быть, он позволит ей оставить его себе… Уезжала она заплаканная и дрожащая. Домработница видела, что хозяйка куда-то собирается, и слышала ее душераздирающие рыдания, доносившиеся из гаража, но побоялась влезть не в свое дело. Она прекрасно понимала причину расстройства, по крайней мере ей так казалось. Добрая женщина и сама расплакалась, увидев обложку журнала…
Но Грейс не воспользовалась своей машиной. Она заранее вызвала такси и теперь поджидала его у ворот. Домработница из окна видела, что от дома отъехало такси, но не заметила, кто в него садился. Она полагала, что Грейс все еще в гараже и собирается поехать по делам, а уж потом заехать в школу за Мэттом. На самом же деле Грейс попросила подругу взять мальчика, а Чарльза ожидало отчаянное письмо, и еще три, не менее горькие, адресованные детям…
Таксист гнал как сумасшедший, и при этом ухитрялся еще болтать, не закрывая рта. Он оказался родом из Ирана, и все время повторял, что в Америке счастлив до чертиков и что у его жены вот-вот родится малыш… Но Грейс его не слушала. Она случайно увидела на переднем сиденье небрежно брошенный номер «Клубнички» – тот самый, – и ей стало нехорошо. А таксист все время оборачивался к ней, и вот машина с грохотом врезалась в капот автомобиля, двигавшегося впереди… Тотчас же в капот его собственного такси врезалась машина, ехавшая сзади. Образовавшаяся пробка рассасывалась не менее получаса. Появился патруль, но сразу же выяснилось, что шуму было больше, чем дела, – никто не пострадал, и все ограничилось проверкой документов и прав, а также обменом адресами страховых компаний. Но Грейс эти полчаса показались бесконечными. Впрочем, она всегда могла улететь ближайшим рейсом, если опоздает на самолет.
– Вы в порядке? – Водитель искренне переживал. К тому же он боялся, чтобы пассажирка не пожаловалась его начальству, но Грейс пообещала, что не сделает этого.
– Эй! – вдруг сказал парень, тыча пальцем в номер «Клубнички». – Да вы на нее до ужаса похожи! Ну просто одно лицо! – К горлу Грейс подкатил комок. Водитель просто хотел сделать ей комплимент – ах, если бы он только знал… – Правда, красивая девчонка? Потрясающая женщина! – Он восхищенно рассматривал фотографию. – Теперь замужем за конгрессменом… Вот повезло парню!
Так вот, значит, как смотрят на это простые люди! «Повезло парню!» Жаль только, что Чарльз иного мнения, но кто бы смог его в этом упрекнуть?
Он высадил Грейс в аэропорту. У нее сильно болела шея – во время столкновения она все же ударилась затылком, – и все тело словно онемело. Но этим все и ограничивалось. Она искренне не желала парню неприятностей, ведь ему вот-вот предстояло стать отцом. И на свой рейс она все же успела. И лишь в Нью-Йорке она заметила следы крови на нижнем белье… Но и в этом не было ничего страшного. Если она побыстрее доберется до отеля и приляжет, все пройдет. У нее такое бывало и прежде, когда она была беременна Эндрю, а потом Мэттом. Доктор просто укладывал ее в постель, и наутро кровотечение прекращалось.
Она дала водителю адрес отеля «Карлайль» на углу Семьдесят шестой улицы и Мэдисон-авеню. Номер она зарезервировала еще из самолета. Когда-то она жила неподалеку, и это было ей приятно. А в отеле она несколько раз бывала с Чарльзом – какие сладкие воспоминания… Вплоть до того самого рокового июня жизнь их была сущей идиллией.
В отеле ее уже ожидали, и она зарегистрировалась под именем Грейс Адамс. Ее поселили в очаровательный номер с обоями в мелкую розочку. Мальчик-носильщик нес за ней тяжелые чемоданы. Она поблагодарила его, и он вышел – вышел, даже не сказав, как потрясающе похожа она на порнозвезду с обложки…
Без сил опускаясь на постель, Грейс думала, что Чарльз, наверное, уже дома. Наверное, он уже обнаружил письма. Но звонить домой она не будет. Если бы она услышала голос Чарльза или Мэтта, ее решимость была бы сломлена…
Грейс в изнеможении лежала, думая о них, – она была выжата и опустошена, все еще побаливала шея, и еще странноватые боли внизу живота и в пояснице слегка беспокоили ее… Впрочем, они быстро прошли. Ничего страшного. Сил дойти до ванной у нее просто не было. И она продолжала лежать, измученная и печальная, когда вдруг все поплыло у нее перед глазами, комната словно полетела куда-то, и все вокруг почернело…
Она очнулась в четыре часа утра от резкой боли – на сей раз она почувствовала, что дело плохо. Боли были уже нестерпимыми. Но еще долгое время она пролежала, свернувшись калачиком, все еще надеясь их унять. Потом взглянула на постель… Простыни насквозь промокли от крови, и брюки были насквозь мокры… Она поняла, что надо незамедлительно что-то делать, пока она снова не лишилась сознания. Она попыталась встать, но ощутила такую невыносимую боль, что чуть было не рухнула без чувств. Но она справилась с собой, схватила сумочку, почти ползком добралась до двери, сдернула с вешалки плащ, набросила его на плечи… Потом, шатаясь, вышла в холл и вызвала лифт. В лифте она ехала, съежившись, только что не согнувшись в три погибели, но лифтер ничего ей не сказал.
Она знала, что больница совсем близко и что ей надо как можно скорее туда добраться. Портье в холле уставился на нее. Грейс, не заметив его, вышла на улицу и вдохнула полной грудью. Она почувствовала, что ей немного полегчало.
– Такси, мисс? – спросил привратник, но она отрицательно покачала головой и попыталась выпрямиться, но не смогла… От страшной боли перехватило дыхание, колени вдруг подломились, и привратник едва успел подхватить ее под руки.
– Что с вами?
– Все в порядке… у меня просто… легкое недомогание… Сначала привратник решил, что женщина пьяна, но тут увидел ее лицо – оно было искажено от невыносимой боли. Это лицо показалось ему смутно знакомым. Впрочем, здесь бывает так много кинозвезд и прочих известных лиц, что запомнить, кто есть кто, попросту невозможно…
– Я собиралась… в больницу…
– Почему вы не взяли такси? Да вот оно! Вас доставят туда в две минуты. Я бы сам проводил вас, но мне нельзя покидать поста, – извиняющимся тоном сказал привратник.
Грейс уже согласна была ехать на такси… да что там, на чем угодно. Теперь она уже шла с огромным трудом. Привратник велел гнать в Леннокс-Хилл, а Грейс дала привратнику и таксисту по пять долларов.
– Огромное спасибо. Со мной все будет в порядке, – уверяла она их. Но, глядя на нее, в это верилось с трудом. Машина пересекла Парк-авеню и въехала на территорию больницы. Подрулив к приемному покою, шофер оглянулся, чтобы посмотреть на пассажирку, и не увидел ее. Грейс соскользнула с сиденья, и теперь лежала на полу без сознания…




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Злой умысел - Стил Даниэла



klasni roman
Злой умысел - Стил Даниэлаlika
19.02.2013, 22.07





ужас....отец насиловал дочь...
Злой умысел - Стил ДаниэлаMasha
19.02.2013, 22.14





Очень грустная,но жизнеутверждающая история.В жизни всегда рядом плохое и хорошее.Главное,что тут победила любовь,а не подлость и жестокость.
Злой умысел - Стил ДаниэлаТатьяна
13.11.2014, 21.35





Очень жизненно 10 б
Злой умысел - Стил Даниэлазлой критик
26.10.2015, 20.52








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100