Читать онлайн Прекрасная незнакомка, автора - Стил Даниэла, Раздел - Глава 3 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Прекрасная незнакомка - Стил Даниэла бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8.39 (Голосов: 31)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Прекрасная незнакомка - Стил Даниэла - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Прекрасная незнакомка - Стил Даниэла - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Стил Даниэла

Прекрасная незнакомка

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 3

Солнце заливало комнату, искрилось на бежевом шелке кровати и обитых им же стульев. Комната была просторная, удобная, высокие стеклянные двери смотрели на залив. Из будуара, примыкавшего к спальне, открывался вид на мост «Золотые ворота». В каждой из комнат было по беломраморному камину, висела строго отобранная французская живопись, бесценная китайская ваза помещалась в углу, вставленная в инкрустированный шкафчик стиля Людовика XV. Близ окон стоял изысканный стол того же стиля, способный преобразить в карликовую любую комнату, но только не эту. Она была красивая, громадная, чистая и прохладная. За будуаром находилось небольшое помещение, наполненное книгами на английском, испанском, французском.
Книги – главная отрада бытия для Рафаэллы, и стоит она именно здесь, застыв на мгновение, чтобы кинуть взгляд на бухту. Девять часов утра. На ней идеального покроя черный костюм, пригнанный точно по фигуре, неназойливо, с особым вкусом подчеркивающий ее изящество и совершенство. Костюм ей сшили в Париже, как по преимуществу и остальной гардероб, не считая того, что она покупала в Испании. В Сан-Франциско она не приобретала одежду. Почти никогда не выходила, не выезжала. Была в Сан-Франциско невидимкой, тут редко вспоминали ее имя, а ее саму вовсе не встречали. Для большинства ее облик трудно было ассоциировать с миссис Джон Генри Филипс. Да еще такой облик! Попробуй представить себе безупречную красавицу-белоснежку с огромными глазами. Когда она выходила замуж за Джона Генри, какой-то репортер написал, что выглядит она сказочной принцессой, и пустился объяснять, из чего это следует. Но в это октябрьское утро на залив смотрела не сказочная принцесса, а очень одинокая молодая женщина, замкнувшаяся в своем мире одиночества.
– Ваш завтрак подан, миссис Филипс.
Горничная в накрахмаленном одеянии стояла в дверях, ее реплика прозвучала словно приказ, так подумалось Рафаэлле. Всегда на нее производила такое впечатление прислуга Джона Генри. То же самое ощущалось и в доме отца в Париже, и в доме деда в Испании. Не могла она отделаться от чувства, что командуют именно слуги – когда ей вставать, когда одеваться, когда обедать и когда ужинать. «Мадам, вам подано» – так объявлялся ужин в парижском отцовском доме. А если мадам не желает таковой «поданности»? Если хочет просто бутерброд, хочет съесть его, сидя на полу у огня? Или если ей хочется на завтрак получить блюдце мороженого, а не гренки с омлетом? Сама эта идея заставила улыбнуться Рафаэллу на обратном пути в спальню. Она убедилась, что все готово. Чемоданы аккуратно составлены в углу, все шоколадного цвета, из замши, мягкой, как для перчаток; здесь же вместительная сумка, в которой Рафаэлла повезет подарки для матери, тети, кузин, свою бижутерию, чтение на самолетный рейс.
Осматривая свой багаж, она не ощутила сладости предвкушаемого путешествия. С некоторых пор такого предвкушения уже не получалось. Ничего ей в жизни не осталось. Сплошная полоса автомагистрали, ведущей к чему-то невидимому и незнаемому, что тебя и занимать-то перестало. Она жила в убеждении, что всякий новый день будет неотличим от предыдущего. Ежедневно делаешь одно и то же седьмой год кряду, за исключением одного месяца в лето, проводимого в Испании, да немногих дней в Париже, в гостях у отца. Случалось еще ездить на встречу с родней из Испании, посещавшей Нью-Йорк. Кажется, давным-давно не была она там, с тех пор как оставила Европу, как стала женой Джона Генри. Теперь все иначе, чем было поначалу.
А начиналось будто волшебная сказка. Или сделка. Понемногу того и другого. Бракосочетание парижско-миланско-мадридско-барселонского банка Малля с калифорнийско-нью-йоркским банком Филипса. Обе империи включали в себя инвестиционные банки крупнейшего международного уровня. Первое гигантское совместное начинание отца Рафаэллы с Джоном Генри принесло им в содружестве попадание на обложку «Тайм» и сблизило обоих той весной. Их замыслы осуществлялись успешно, как и ухаживания Джона Генри за единственной дочерью Антуана.
Рафаэлла прежде не встречала кого-либо похожего на Джона Генри. Высок, ладен, привлекателен, солиден, притом благороден, добродушен, негромок, а в глазах непременно искрятся смешинки. Проглядывала в них и хитринка, со временем Рафаэлле открылось, до чего ж он любит дразнить и разыгрывать. В нем были недюжинная фантазия и творческий дух, сильный ум, истинное красноречие, высший класс. Все, чего только могла бы пожелать она или любая девушка на ее месте.
Единственное, чего Джону Генри Филипсу недоставало, так это молодости. Да и поначалу об этом не думалось, стоило лишь глянуть на умное, ухоженное лицо или обратить внимание на силу рук, когда он играет в теннис или занимается плаванием. Его стройному красивому телу могли позавидовать те, кто был вдвое моложе.
Разница в возрасте поначалу удерживала его от ухаживания за Рафаэллой, но шло время, он все чаще наезжал в Париж и раз от разу находил ее еще очаровательнее, раскованнее, восхитительнее. Невзирая на строгость своего подхода к дочери, Антуан де Морнэ-Малль не возражал против перспективы выдать за своего старого друга свое единственное дитя. Сам он не мог не замечать красоту дочери, ее ласковость и открытость, ее невинный шарм. Не мог не сознавать и то, сколь редкостное приобретение для любой женщины будет Джон Генри Филипс, какая там ни будь разница в возрасте. Не мог не узреть, что это будет означать для будущности его банка, весомость этого соображения была для него не из последних. Собственный его брак основывался некогда и на увлечении, и одновременно на добротных деловых мотивах.
Стареющий маркиз де Квадраль, отец его жены, царил в мадридском финансовом мире, а вот сыновья не унаследовали его страсти к области финансов и по преимуществу посвятили себя иным занятиям. Долго приглядывался пожилой уже маркиз, не унаследует ли кто из них его интереса к банковской ниве, которую он долгий срок расширял. Взамен произошло так, что он натолкнулся на Антуана, и в итоге, после усердного приглядывания друг к другу, Малль-банк в многочисленных операциях стал соединять свои средства с Квадраль-банком. Содружество скоро увеличило вчетверо влияние и состояние Антуана, возрадовало маркиза и вовлекло его дочь Алехандру, маркизу де Сантос-и-Квадраль. Антуана часто можно было застать в обществе светловолосой, голубоглазой красавицы испанки, он стал подумывать, не пора ли ему жениться и обзавестись наследником.
До тридцати пяти лет он был слишком занят сотворением империи из фамильного банковского предприятия, а теперь приобрели вес и другие соображения. Алехандра виделась преотличным решением проблемы, да еще таким хорошеньким. В свои девятнадцать лет была она на удивление красива, такого разоружающе любопытствующего личика Антуану не попадалось. Рядом с ней скорее он, черноволосый и темноглазый, мог быть сочтен испанцем. Вместе они составили великолепную пару.
Их свадьба, семь месяцев спустя после первой встречи, стала главным событием сезона в свете, затем они провели медовый месяц на юге Франции. Далее не замедлили послушно явиться в загородное поместье маркиза, Санта-Эухения, на побережье Испании. Усадьба была под стать дворцовой, и Антуану приоткрылось, что несет с собой супружество с Алехандрой. Он стал членом семьи, как бы еще одним сыном престарелого маркиза. Посему должен часто бывать в Санта-Эухении и при первой возможности заглядывать в Мадрид. Это явно входило в планы Алехандры, а когда настал им срок возвращаться в Париж, она упросила мужа позволить ей задержаться в Санта-Эухении еще недели на две. А когда вернулась к нему в Париж на полтора месяца позже обещанного, Антуану со всей ясностью открылось, что ждет его впереди. Алехандра намеревалась проводить время по преимуществу так, как прежде, в кругу родного семейства, в их владениях в Испании. Все годы войны провела она там взаперти, а теперь уж и после войны, и, будучи замужем, желала по-прежнему жить в привычной обстановке.
Как положено, к первой годовщине свадьбы Алехандра произвела на свет первенца, сына назвали Жюльен. Антуан не скрывал радости. Объявился наследник его банковской империи, и, прогуливаясь часами вместе с маркизом по аллеям Санта-Эухении, Антуан, хотя ребенку исполнилось всего-то месяц, мирно обсуждал с тестем свои замыслы, касающиеся банка и сына. Тесть целиком доверял ему, за год и Малль-банк, и Квадраль-банк прибавили в весе.
Алехандра осталась на лето со своими братьями и сестрами, их детьми, кузинами, племянницами и друзьями. Не успел Антуан вернуться в Париж, она уже вновь была беременна. На сей раз случился выкидыш, а в следующий Алехандра разрешилась близнецами, недоношенными и мертворожденными. Затем последовала краткая передышка, полгода, проведенные ею в семейном кругу, в Мадриде. После чего Алехандра вернулась в Париж к мужу и опять забеременела. Эта четвертая беременность подарила Рафаэллу, с двухлетней разницей с Жюльеном. Произошли еще два выкидыша и второе мертворождение, после чего цветущая красавица Алехандра заявила, что ей не подходит парижский климат и что сестры полагают более полезным для ее здоровья жить в Испании. Насмотревшись на неуклонное ее стремление туда во все время их супружества, Антуан безропотно подчинился. Так заведено у дам в той стране, стоит ли встревать в битву, которую никогда не выиграть.
С тех пор он удовлетворялся лицезрением ее в Санта-Эухении или в Мадриде, окруженной кузинами, сестрами и дуэньями, совершенно удовлетворенной постоянным кругом родни, избранных приятельниц, горстки их неженатых братьев, вывозивших дам на концерты, на оперные и драматические спектакли. Алехандра оставалась в числе видных красавиц Испании, тут вела она прекрасную, излюбленную жизнь, в праздности и роскоши. Антуану не составляло особых проблем то и дело прилетать в Испанию, когда можно было отлучиться из банка, но делал он это все реже и реже. Вовремя он убедил жену отпустить детей обратно в Париж на учебу, с условием, конечно, что те будут наведываться в Санта-Эухению каждые каникулы и проводить здесь лето. Изредка Алехандра решалась навестить его в Париже, хотя постоянно жаловалась на разрушительные последствия французского климата для ее здоровья. Последнее мертворождение привело к тому, что детей больше не появлялось, и Алехандру с мужем соединяло лишь платоническое взаимное чувство, что, по уверениям ее сестер, было совершенно нормальным.
Антуан без всяких возражений предоставил событиям течь своим ходом, и когда маркиз умер, брак себя оправдал. Никого не удивило принятое решение. Алехандра и Антуан совместно унаследовали Квадраль-банк. Ее братья получили внушительную компенсацию, зато Антуану досталась вся империя, которую он горячо желал присовокупить к своей собственной. Теперь, продолжая ее созидание, он строил расчеты на сына, однако единственному сыну не суждено было вступить в права наследства. В шестнадцать лет Жюльен де Морнэ-Малль случайно погиб, играя в поло в Буэнос-Айресе, и оставил мать потрясенной, отца скорбящим, Рафаэллу – единственным отпрыском.
Именно Рафаэлла старалась утешить отца, полетела вместе с ним в Буэнос-Айрес, чтобы привезти тело юноши во Францию. Она не выпускала отцову руку из своей в те бесконечные часы, вместе не сводили они глаз с гроба, когда в печали снижались на посадку в Орли; Алехандра появилась в Париже отдельно, в сопровождении сестер, кузин, одного из братьев, нескольких близких подруг, так что ее сопровождали, опекали, как и в течение всей предшествующей жизни. И упрямо уговаривали после похорон возвратиться вместе с ними в Испанию, а она, в слезах, уступая, позволила им увезти себя назад. У Алехандры была внушительная армия опекунов, у Антуана же – никого, только четырнадцатилетнее дитя.
Однако в дальнейшем эта трагедия породила особые узы меж ним и Рафаэллой. Нечто не обсуждаемое, но неизменно присутствующее. Эта беда породила и особый контакт меж ее отцом и Джоном Генри, когда те выяснили, что их постигла одинаковая потеря – смерть единственного сына. У Джона Генри сын погиб в авиакатастрофе, двадцати одного года, пилотируя собственный самолет. Жена тоже умерла, пятью годами позже. Но для каждого из обоих мужчин невыносимым ударом было лишиться сына. Антуана могла утешить Рафаэлла, у Джона Генри других детей не было, и после смерти супруги он так и не женился.
В самом начале делового сотрудничества двух банкиров, когда бы ни появлялся в Париже Джон Генри, Рафаэлла оказывалась в Испании. Он поддразнивал Антуана – дочь, мол, у него воображаемая. Это превратилось в расхожую шутку, пока однажды швейцар не привел Джона Генри в кабинет Антуана, а там гость увидел не Антуана, а темные глаза ослепительно красивой юной девушки, с дрожью глядевшей на него, словно перепуганная серна. Появление незнакомца в комнате повергло ее чуть ли не в ужас. Она готовила уроки и должна была воспользоваться справочниками, которые лежали здесь у отца. Черные кудрявые волосы ниспадали шелковистыми потоками. На миг он застыл в молчании и благоговении. Затем взял себя в руки, послал ей теплый взгляд, убеждающий, дружественный. Но ведь за месяцы, что она ходила на занятия в Париже, виделась она со считанными людьми, а в Испании так ее берегли и охраняли, что совсем редко случалось ей оказаться наедине с незнакомым мужчиной. Она, кажется, не имела понятия, как поддерживать с ним разговор, но после его легких шуточек и подмигиваний, рассмеялась. Антуан присоединился к ним лишь через полчаса, с глубокими извинениями, что, мол, в банке задержался. Пока ехал в машине домой, он прикидывал, познакомился ли, наконец, Джон Генри с Рафаэллой, и потом сознался себе, что надеялся на это.
После прихода отца Рафаэлла почти сразу удалилась, ее щеки заметно порозовели.
– Господи, Антуан, она же красавица!
Джон Генри недоуменно смотрел на своего друга-француза, и Антуан улыбнулся.
– Значит, тебе понравилась моя воображаемая дочь? Не оробела ли она до невозможности? Мать убеждает ее, что любой мужчина, пытающийся заговорить с девушкой с глазу на глаз, уже замыслил убить ее или по меньшей мере изнасиловать. Порой я тревожусь, читая страх в ее взгляде.
– А чего ты ждал? Всю жизнь ее неотлучно опекают. Едва ли стоит удивляться, что она робеет.
– Ей скоро восемнадцать, и для нее это обратится в проблему, если сидеть безвылазно в Испании. В Париже надо уметь хотя бы перекинуться словом с мужчиной в отсутствии дюжины женщин, заполнивших помещение и состоящих в большинстве своем в родстве с тобой.
Антуан это сказал шутливо, но в глазах была полнейшая серьезность. Долго и упорно всматривался он в лицо Джона Генри, стараясь распознать, что притаилось во взгляде американца.
– Она мила, правда? Нескромно с моей стороны говорить так про собственную дочку, однако… – Он словно в покорности развел руками и улыбнулся.
На сей раз Джон Генри ответил широкой улыбкой.
– Мила – не совсем точное слово.
А затем, чуть ли не как юнец, задал вопрос, от которого стал улыбчивым взгляд Антуана:
– Она сегодня будет с нами ужинать?
– Если у тебя нет особых возражений. Думаю, мы отужинаем здесь, а потом заглянем в мой клуб. Матье де Буржон будет там сегодня вечером. Я ведь с давних пор обещал ему познакомить вас, как только ты приедешь.
– Вот и отлично.
Однако улыбнулся Джон Генри не оттого, что речь шла о Матье де Буржоне. Он успешно разговорил Рафаэллу тем вечером, а также на третий день, когда пришел к ним в дом к чаю. Пришел специально, чтобы увидеть ее, принес ей две книги, о которых упомянул за тем обедом. Она опять вспыхнула и погрузилась в молчание, но теперь он умело растормошил ее, вовлек в беседу, и к концу дня они почти уже стали приятелями. В последующие полгода она привыкла воспринимать его как человека уважаемого и почитаемого почти наравне с отцом, а когда поехала в Испанию, то описывала его матери, словно какого-нибудь дядюшку.
Именно в этот ее приезд Джон Генри появился в Санта-Эухении вместе с Антуаном. Пробыли они всего два дня, но и за этот срок американец успел очаровать Алехандру и прочих, собравшихся в Санта-Эухении в ту весну. Уже тогда Алехандра догадалась о намерениях Джона Генри в отличие от Рафаэллы, которая ни о чем не подозревала до лета. Тогда пошла первая неделя ее каникул, через несколько дней предстоял отлет в Мадрид. Пока же она с удовольствием проводила оставшийся срок в Париже, а когда приехал Джон Генри, позвала его прогуляться вдоль Сены. Беседовали о бродячих артистах, о детях, и она просияла, рассказав ему о своих двоюродных сестрах и братьях, живущих в Испании. Похоже, детей она обожала и становилась особенно красива, когда бросала на него взгляд своих огненных темных глаз.
– А сколько детей хотела бы ты, Рафаэлла, иметь, когда будешь взрослая? – Он всегда без запинки произносил ее имя, что было ей приятно. Ведь американцу трудно это имя выговорить.
– Я уже взрослая.
– Да ну? В восемнадцать-то лет?
Он весело взглянул на нее, но что-то непонятное ей просвечивало в его взоре. Некая усталость, старость, мудрость, печаль, словно он, к примеру, вспоминал сейчас о своем сыне. Он уже поведал ей о нем. Она же рассказала ему про своего брата.
– Да, я взрослая. И собираюсь поступить осенью в Сорбонну.
Они улыбнулись друг другу, и ему не без усилия удалось сдержать себя и не поцеловать ее незамедлительно.
Прогулка продолжалась, и он раздумывал, как бы сделать предложение и не сошел ли он с ума, раз решился на это.
– Рафаэлла, ты не подумывала о том, чтобы поступить в колледж в Штатах?
Они медленно шли вдоль Сены, обходя детей, она задумчиво обрывала лепестки с цветка. Но вот взглянула на спутника и покачала головой:
– Едва ли получится.
– А почему бы нет? Английским ты владеешь отлично.
Вновь она отрицательно повела головой, вновь взглянула на него, в глазах стояла печаль.
– Мама ни за что не отпустит меня. Там… там все слишком не похоже на привычный ей уклад. И это так далеко…
– А тебе по нраву этот уклад? Отец твой живет совсем иначе, чем она. Подойдет ли тебе существование в такой вот испанской манере?
– Сомневаюсь, – сказала она прямо. – Но боюсь, выбора мне не предоставлено. По-моему, папа всегда хотел привлечь Жюльена к делам своего банка, а это соответственно предполагало, что я буду в Испании вместе с мамой.
Провести всю оставшуюся жизнь в окружении дуэний… Мысль о такой перспективе для нее была ему невыносима. Даже на правах друга он желал ей большего. Хотелось видеть ее вольной, оживленной, смеющейся, независимой, а не погребенной в Санта-Эухении вместе с матерью. Не годится такое для этой девушки, чувствовал он душой.
– Тебе, по-моему, не стоит на это соглашаться, если у тебя самой нет такого желания.
Она ответила ему улыбкой, в которой читались послушание и девичья мудрость:
– В жизни существуют обязанности, мистер Филипс.
– Не в твоем же возрасте, малышка. Слишком рано. Ладно, кое-какие обязанности есть. Например, ходить в школу. И слушаться родителей в достаточной мере. Но ты не обязана перенимать чужой уклад, если тебе не нравится такая жизнь.
– А тогда какая? Ничего другого я не знаю.
– Это не довод. Тебе хорошо в Санта-Эухении?
– Иногда. А иногда нет. Порой я нахожу всех тамошних дам нудными. А маме они по сердцу. Она даже берет их с собой в путешествия. Разъезжают целым табором, едут себе в Рио, и в Буэнос-Айрес, и в Уругвай, и в Нью-Йорк; отправится мама в Париж, так и то в их сопровождении. Они постоянно напоминают мне девочек в пансионе, такие… они… – взгляд ее огромных глаз был извиняющимся, – такие они глупые. Правда ведь?
Отвечая на ее взгляд, он согласно кивнул:
– Пожалуй, отчасти так, Рафаэлла…
При этих его словах она замедлила шаги, остановилась и обратила свое лицо к нему, искренняя, совершенно не отдающая себе отчета в собственной красоте; ее стройная изящная фигура склонилась к нему, глаза смотрели в глаза столь доверчиво, что он побоялся сказать больше.
– Да?
Тут выдержка оставила его. Сил не было терпеть. Пришлось…
– Рафаэлла, дорогая, я люблю тебя…
Такие слова столько раз раздавались шепотом в тихом воздухе Парижа… Четко обрисованное, выразительное лицо Джона Генри приблизилось перед тем мгновением, когда он поцеловал ее.
Губы его были ласковы и нежны. Язык ощупывал ее рот, словно от бесконечного голода по ней, но и ее губы тесно прильнули, руки обхватили его шею, она прижалась к нему всем телом, так что вскоре он со всей предупредительностью отстранился, не желая дать ей понять, какое нестерпимое желание он испытывает.
– Рафаэлла… Как долго я желал поцеловать тебя.
Он поцеловал ее снова, и она улыбнулась от удовольствия, которого он прежде никогда не читал на ее лице.
– А я тебя.
Тут она опустила голову, как школьница.
– Влюбилась с первой встречи.
И смело улыбнулась ему.
– Ты такой красивый.
Теперь она его поцеловала. Взяла за руку, чтобы, казалось, повести дальше вдоль Сены, однако он покачал головой и задержал ее руку.
– Прежде нам надо кое о чем договориться. Ты не прочь присесть? – И направился к скамейке.
Она пристально взглянула, и что-то насторожило в выражении его глаз.
– Что-нибудь не так?
– Нет-нет, – усмехнулся он. – Но если ты, малышка, думаешь, будто я отправился с тобой просто миловаться, как говаривали в былые времена, ты ошибаешься. Мне нужно спросить у тебя нечто, и целый день я боюсь это сделать.
– А что именно? – И сердце ее застучало, а голос стал совсем тихим.
Он смотрел на нее какое-то время, показавшееся бесконечностью, крепко держа ее руку в своей.
– Выйдешь ли ты за меня замуж, Рафаэлла? – Расслышав ее короткий вздох, он закрыл глаза и вновь поцеловал ее, затем медленно поднял взгляд, увидел слезы на ее ресницах и улыбку, какой прежде не замечал у нее.
Улыбка делалась все шире, последовал кивок:
– Да… Я согласна…
Свадьба Рафаэллы де Морнэ-Малль-и-де Сантос-и-Квадраль и Джона Генри Филипса IV прошла с редчайшим размахом. Состоялась она в Париже. Был дан завтрак на двести персон в день гражданской церемонии, обед для полутораста родственников и «ближайших друзей» тем же вечером, а назавтра более шестисот человек явилось на венчание в собор Парижской Богоматери. По общему мнению, более роскошного празднества и приема нельзя было припомнить. Знаменательно, что удалось достичь соглашения с прессой, что в обмен на полчаса, в которые Рафаэлла и Джон Генри покажутся перед фоторепортерами и ответят на имеющиеся вопросы, их на все дальнейшее время оставят в покое.
Свои отчеты о свадьбе поместили «Вог», «Вименз вир дейли», а на следующей неделе и «Тайм». Во время бесед с журналистами Рафаэлла в полном отчаянии вцеплялась в руку Джона Генри, глаза ее казались еще больше и темнее на побелевшем как снег лице.
Именно тогда он дал обет оградить ее впредь от бесцеремонного надзора прессы, не желая кому-либо позволять входить с ней в контакт, если это ей мешает или досаждает. Он учитывал, что смолоду ее оберегали со всей заботливостью. Сложность составляло то, что Джон Генри был тем человеком, который постоянно вызывает неусыпное внимание прессы, а когда выяснилось, что новобрачная на сорок четыре года моложе, его жена тоже попала в центр внимания. О состоянии и могуществе Джона Генри почти не было известно, и в восемнадцатилетнюю дочь маркизы и виднейшего французского банкира не очень-то верилось. Уж больно походило это на волшебную сказку, а не бывает волшебной сказки без волшебной принцессы. Однако благодаря усилиям Джона Генри она пребывала в надежном укрытии. Дружно соблюдали они конспирацию столь долгий срок, что это могло показаться невероятным. Рафаэлла даже ухитрялась два года посещать занятия в Калифорнийском университете в Беркли, и это сошло незамеченным.
В течение этих двух лет никому и в голову не приходило, кто она. Рафаэлла отказалась от того, чтоб на занятия ее возил шофер, тогда Джон Генри купил ей малолитражку для поездок в Беркли.
Было увлекательно, находясь среди студентов, беречь свою тайну, иметь дорогого тебе человека. Она вправду любила Джона Генри, а он относился к ней с неизменной нежностью и обожанием. Полагал, что ему даровано нечто драгоценное, чего и коснуться боязно. Как же был он благодарен за новую жизнь, начавшуюся у него с приходом этой ослепительно красивой, неиспорченной юной женщины. Во многом она была ребенком, доверялась ему всем сердцем. Потому-то, наверное, глубоко расстроило его открытие, что острая почечная болезнь, случившаяся с ним десятью годами ранее, сделала его бесплодным. Зная, как горячо желает она иметь детей, он ощущал бремя вины за то, что отнял у нее надежду, что эти желания сбудутся. Она же, узнав об этом, твердила, что это не имеет значения, что у нее и так есть масса детей в Санта-Эухении, которых она может баловать, развлекать и любить. Ей нравилось рассказывать им сказки и покупать подарки. При ней были длинные списки их дней рождения, она непременно выезжала в город, чтобы отослать в Испанию какую-нибудь сногсшибательную игрушку.
И даже его провал по части отцовства не мог разъять узы, связавшие их за эти годы. В этом браке было так, что она преклонялась перед ним, а он боготворил ее, разница же в возрасте, вызывавшая комментарии на стороне, их обоих отнюдь не занимала. Почти каждое утро они вместе играли в теннис, иногда Джон Генри совершал пробежки по Пресидио или вдоль пляжа, а Рафаэлла трусила следом, наступая на пятки, словно малый щенок, хохоча и подбадривая его, а то просто шагала молча, держа его за руку.
Жизнь ее была наполнена Джоном Генри, университетскими занятиями, писанием писем родным в Париж и в Испанию. Это было старомодное существование, и она была счастливой женщиной, скорее счастливой девушкой, до той поры пока ей не исполнилось двадцать пять.
За два дня до своего шестидесятидевятилетия Джон Генри полетел в Чикаго совершать крупную сделку. Не первый год поговаривал он об отставке, но, как это было и с отцом Рафаэллы, конца заботам не предвиделось. Его неодолимо увлекал высший финансовый мир, руководство банками, обретение новых корпораций, покупка и продажа акций громадными пакетами. Он души не чаял в отлаживании гигантских операций с недвижимостью, как та первая сделка с отцом Рафаэллы. Не для него это было – уходить в отставку. Но перед отъездом в Чикаго у него разболелась голова, и хотя Рафаэлла заставила его утром принять таблетки, головная боль становилась все сильнее.
Перепугавшись, его помощник нанял самолет, чтобы в тот же вечер вернуться из Чикаго. Джон Генри прилетел почти в бессознательном состоянии. Рафаэлла отметила, что лицо у него бледно-серое, в тот момент, когда его на носилках опускали на аэродромную полосу. Боль не знала границ, ему было затруднительно сказать ей хоть несколько слов, он лишь сжимал временами ее пальцы на пути в больницу в карете «скорой помощи». Рафаэлла же, видя его таким, мучилась и дрожала, боролась с клокотавшими в горле рыданиями, и тут вдруг разглядела, что нечто странное случилось с его ртом. Часом позже все лицо до неузнаваемости перекосило, скоро он впал в кому – на несколько дней. «Джон Генри Филипс перенес инсульт» – такую новость передали тем вечером. Пресс-релиз подготовили в его службе, оставив Рафаэллу, как всегда, вне пристальных взглядов прессы.
Джон Генри пробыл в больнице около четырех месяцев и перенес еще два микроинсульта, прежде чем выписаться оттуда. Когда его доставили домой, у него было устойчиво потеряно владение правой рукой и правой ногой, моложавое холеное лицо жалобно обвисло вбок, аура мощи и властности улетучилась. Джон Генри Филипс внезапно превратился в старика. С того момента он поник и телом и духом, хотя потом жизнь угасала в нем еще семь лет.
Больше он не покидал свой дом. Сиделка выкатывала его в кресле в сад погреться на солнышке, Рафаэлла часами сидела рядом, но память его не всегда бывала ясной, и все существование, некогда бурное, деловитое, полнокровное, радикально переменилось. От человека осталась одна только оболочка. И с этой оболочкой надлежало жить Рафаэлле, хранить верность, преданность, любовь, вести с ним успокоительные беседы. Сиделки круглосуточно заботились о его сломленном теле, она же пыталась утешить его дух. Но дух в нем был сломлен, а порой ей казалось, что и в ней тоже. Прошло семь лет с первой серии инсультов. За это время случилось еще два удара, что наложило новые последствия, более глубокие, не оставив ему сил на что-либо, кроме как сидеть в кресле-каталке, уставясь, как правило, в пространство, и припоминать невозвратное прошлое. Говорить он мог, но с трудом, а по большей части и сказать ему вроде как было нечего. Жизнь сыграла жестокую шутку с человеком, некогда таким подвижным, а теперь совсем ссохшимся и никчемным. Антуан, прилетев из Парижа повидать его, вышел из комнаты Джона Генри, не тая слез, струившихся по щекам, а его напутствие дочери было недвусмысленным. Она обязана быть рядом с тем, кто любил ее, кого любила и за кого вышла замуж, рядом до конца. Не дурить, не хныкать, не увиливать от своих обязанностей, не жаловаться.
Ясно, в чем ее долг. Так все и соблюдалось. Рафаэлла не хныкала, не перешептывалась и не жаловалась семь долгих лет.
Единственной отдушиной в ее угрюмом житье были поездки в Испанию каждое лето. Проводила она там лишь по две недели, а не месяц, как в прежние времена. Однако Джон Генри настойчиво требовал, чтобы она не отказывалась от этих путешествий. Для него было пыткой сознавать, что ставшая его женой девушка оказалась в тюрьме его недугов не в меньшей степени, нежели он сам. Одно дело укрывать ее от любопытствующего мира и лично ублажать день и ночь. Совсем другое – запереть ее в доме рядом с собой, пока твое тело медленно распадается, высвобождая душу. Если бы он изыскал средство, то покончил бы с собой, не однажды говорил он так своему врачу, чтобы дать волю и себе и ей. Как-то раз обмолвился он об этом и Антуану, которого такое намерение привело в ярость.
– Девочка обожает тебя! – загремел его голос, отдаваясь от стен комнаты, в которой помещался больной. – Ты перед ней в ответе и никакого подобного идиотства не совершишь!
– Но и так нельзя, – отвечал тот прерывисто, но разборчиво. – Преступно по отношению к ней. Нет у меня такого права. – Слезы душили его.
– У тебя нет права отнимать себя у нее. Она тебя любит. Семь лет любила, прежде чем это все произошло. Сразу ничего не отменяется. Не отменяется из-за твоей болезни. А если б заболела она? Уменьшилась бы твоя любовь?
Джон Генри страдальчески покачал головой.
– Надо было ей за молодого выйти, родить детей.
– Ей нужен ты. Она принадлежит тебе. Стала взрослой с тобой. Без тебя она растеряется. Да разве можешь ты думать о том? А если у тебя годы впереди?
Он хотел ободрить Джона Генри, но на лице у того обозначилось отчаяние. Годы… так сколько ж тогда будет Рафаэлле? Тридцать пять? Сорок? Сорок два? А она совершенно не готова будет начать поиски какой-то новой жизни. Натиск таких мыслей терзал его смертной мукой, оставлял бессловесным, в глазах стояли горесть и тревога – не столько за себя, сколько за нее. Он настаивал, чтобы она при любой возможности выбиралась из дому, но, покидая его, она чувствовала себя виноватой, так что отлучки не приносили никакой отрады. Джон Генри не выходил у нее из головы.
Однако он постоянно уговаривал ее почаще вырываться на свободу. Стоило ему услышать от Рафаэллы, что ее мать скоро появится на день-другой в Нью-Йорке по пути в Буэнос-Айрес, или в Мехико, или куда-то еще, вместе с вечной толпой сестер и кузин, он незамедлительно брался за уговоры, чтобы Рафаэлла провела время с ними, будь то сутки или десять. Пусть выглянет на свет Божий хоть на малый срок. Он ведь знал, что в этой толпе ей обеспечены безопасность, защита, постоянное сопровождение. Единственно, когда ей приходилось побыть одной, так это в полете до Европы или Нью-Йорка. Домашний шофер неизменно подвозил ее прямо к самолету в Сан-Франциско, и наемный лимузин обязательно поджидал ее у трапа в конце маршрута. Рафаэлла по-прежнему жила как принцесса, только вот волшебная сказка претерпела ощутимые изменения. Глаза Рафаэллы казались еще больше и спокойнее прежнего, она подолгу могла сидеть в молчании и задумчивости, глядя на огонь или же уставясь на море. Ее смех отошел в область воспоминаний, а если и раздавался вдруг, то словно по недоразумению.
Даже оказавшись в кругу родных в дни их кратковременного появления в Нью-Йорке или где-то в другом городе, она будто бы отсутствовала там. За годы болезни Джона Генри Рафаэлла все более замыкалась в себе, в итоге мало чем отличаясь от мужа. С той лишь разницей, что у нее жизнь по-настоящему и не началась. Лишь в Санта-Эухении, пожалуй, Рафаэлла оживала, когда на коленях у нее сидел кто-то из детишек, другой карабкался туда же, еще трое-четверо копошились вокруг, а она рассказывала им чудесные сказки, отчего они взирали на нее восхищенно и благодарно. Именно рядом с детьми забывалась боль от происшедшего, собственное одиночество, пронзительное чувство потерянности. Со взрослыми она всегда бывала замкнутой и неразговорчивой, будто речи вести уже не о чем, а участвовать в их веселье неприлично. Рафаэлла словно присутствовала на похоронах, которые затянулись на полжизни, точнее – на семь лет. Однако она понимала, насколько сильно переживает ее муж и какую чувствует за собой вину, оказавшись совсем инвалидом в последний год. Поэтому, находясь рядом с ним, она была сама нежность, голос был полон сострадания, тон мягок и еще мягче прикосновение руки. Но то, что он читал в ее взгляде, пронзало сердце. Не столько то, что он умирает, сколько то, что убил он в ней юную девушку и заменил ее грустной, одинокой, еще молодой женщиной с загадочным лицом и огромными незабываемыми очами. Вот какую женщину он сотворил. Вот что сделал для девушки, в которую был влюблен.
Неслышно спускаясь по застланной толстым ковром лестнице на другой этаж, Рафаэлла окинула взглядом холл и увидела, что прислуга уже протирает от пыли длинные старинные столы, размещающиеся в анфиладе бесчисленных помещений. Дом, в котором ей выпало жить, построил дед Джона Генри, прибыв в Сан-Франциско сразу после Гражданской войны. Дом выдержал землетрясение 1906 года и являлся ныне одной из основных архитектурных достопримечательностей города, пятью этажами возвышаясь близ Пресидио и взирая на бухту.
Необычен он был своими текучими линиями и застекленной крышей, одной из лучших здесь, и еще тем, что оставался фамильной собственностью семьи первых своих владельцев, а это большая редкость. Но был дом этот неподходящим для того, чтобы радовать Рафаэллу. Скорее он ей напоминал музей или мавзолей, чем жилище. Холоден и недружелюбен, равно как и штат прислуги, набранный Джоном Генри еще в пору ее переезда сюда. И не было у нее возможности произвести перестановку хотя бы в одной из комнат. Дом поддерживали точно таким, как и прежде. Она прожила в нем четырнадцать лет и все-таки, отлучаясь куда-нибудь, непременно ощущала себя сиротой с единственным чемоданчиком в руках.
– Еще кофе, миссис Филипс?
Пожилая горничная нижнего этажа, тридцать шесть лет пребывающая в этой должности, в упор посмотрела в лицо Рафаэллы, как и всякое утро прежде. Рафаэлла пять дней в неделю четырнадцать лет подряд виделась с ней, но та оставалась чужим человеком и останется такой в будущем. Звали ее Мари.
Но на сей раз Рафаэлла отказалась:
– Сегодня – нет. Я тороплюсь. Спасибо.
Она посмотрела на наручные золотые часики, положила на стол салфетку, встала. Расписанная цветочными мотивами посуда сохранилась еще от первой жены Джона Генри. И так обстояло дело со множеством вещей и предметов в доме. Все оказывалось чьим-либо еще. «Первой миссис Филипс» – по словам слуг, или матери Джона Генри, или же его бабки… Порой думалось, что, вот если досужий посетитель, осматривая дом, станет расспрашивать об утвари и картинах, о самых мелких и незначительных предметах, не сыщется ни одной вещи, о которой скажут: «Это принадлежит Рафаэлле». Ничто не принадлежало ей, кроме гардероба и книг, да еще обширного собрания детских писем из Испании, которые она раскладывала по ящикам.
Каблуки Рафаэллы простучали по черно-белому мраморному полу буфетной. Она подошла к телефону, позвонила по домашнему коммутатору. Через секунду на третьем этаже трубку подняла утренняя сиделка.
– Доброе утро. Мистер Филипс уже проснулся?
– Да, но еще не вполне готов.
Готов? К чему готов? Рафаэлле, пока она стояла у телефона, стало тягостно на душе. Разве может она оттолкнуть его из-за того, в чем он не виноват? Да разве способна она так поступить? Ведь первые семь лет все было так чудесно, так преотлично, так…
– Я хочу заглянуть на минутку перед отъездом.
– О, дорогая, вы с самого утра уезжаете?
Рафаэлла вновь посмотрела на часы:
– Через полчаса.
– Ладно, тогда дайте нам минут пятнадцать – двадцать. Тогда, пожалуйста, собравшись уходить, загляните на несколько минут.
Бедняга Джон Генри. Десять минут, и ничего после. Никто не навестит его, когда она уедет. И хоть отсутствовать предстоит всего-то четыре или пять дней, но по-прежнему она подумывала, что, пожалуй, не стоило бы покидать его. Вдруг что случится? Вдруг сиделки не углядят? Перед поездкой непременно приходило в голову нечто подобное. Озабоченность, непокой, чувство вины, будто нет у нее права посвятить хоть недолгие дни себе. Однако Джон Генри станет ее уговаривать поехать, высвободясь из своего оцепенения на достаточный срок, чтобы настоять на том, чтобы она побыла вне того кошмара, в который они так давно погружены. Это тоже перестало восприниматься как кошмар. Остались пустота, апатия, коматозное состояние, хотя их бытие влачилось далее.
Лифт доставил ее на второй этаж, она зашла к себе в спальню, предупредив сиделку, что навестит мужа через пятнадцать минут. Долго разглядывала себя в зеркале, погладила свои шелковистые черные волосы, провела рукой по тугому пучку, собранному на затылке. Достала из шифоньера шляпу, купленную в Париже год назад, когда шляпы снова вошли в область высокой моды. Надев ее и тщательно выбрав самый подходящий угол наклона, на миг задумалась, чего ради она вообще ее купила. Кто обратит внимание на эту прелестную шляпу? Рафаэлла расслышала шорох черной вуалетки, добавлявшей загадочности ее большущим миндалевидным глазам, и по контрасту с черной шляпой, волосами и вуалеткой кремовая белизна кожи оказывалась особенно заметной. Осторожно наложила она тонкую полоску светлой помады, укрепила жемчужные клипсы в ушах. Оправила костюм, подтянула чулки, заглянула в сумочку, чтобы убедиться, что деньги, нужные в поездке, лежали в боковом кармашке черной сумочки из крокодиловой кожи, что некогда прислала из Испании мама. Убедившись, что все в порядке, застыла перед зеркалом – дама невероятной элегантности, красоты, стильности. Такая женщина ужинает у «Максима» и ездит на скачки в Лоншан. Такую женщину видят на раутах в Венеции, Риме, Вене, Нью-Йорке. Такая дама – театральный завсегдатай в Лондоне. Нет, не такими должны бы стать лицо, фигура, весь вид той девушки, что непримеченной скользнула в женщины и являлась ныне супругой согбенного, близкого к смерти семидесятишестилетнего старика. Увидев себя такую, увидев со всей ясностью правду о себе, Рафаэлла взяла в руки дорожную сумку и пальто, соболезнующе улыбнулась своему отражению, пуще прежнего сознавая, как обманчива бывает внешность.
Поведя плечами, ушла она из спальни, поглаживая прелестное длинное пальто из темной выдры, накинутое на руку, на обратном пути по лестнице. Лифт встроили для Джона Генри, она же обычно предпочитала ходить по дому пешком. Так поступила и сейчас, поднялась на третий этаж, где издавна располагались комнаты мужа и еще три помещения в придачу, предназначенные для сиделок, посменно заботившихся о Джоне Генри. То были три истые матроны, довольные кровом, пациентом, своей работой. За службу им платили отменно, и, подобно той женщине, что подавала Рафаэлле завтрак, они умели оставаться малозаметными и безличными в череде лет. Изредка Рафаэлла скучала по горячности бывавших невыносимыми слуг Санта-Эухении. Те были, как правило, раболепны, однако порой бунтовали и дулись, а служили семье ее матери зачастую из поколения в поколение, в любом случае подолгу. Бывали они воинственны и ребячливы, полны любви. Их распирали смех и гнев и преданность тем, кому они служат, несхожие с холодными профессионалами, работавшими у Джона Генри.
Рафаэлла легонько постучала в дверь, ведущую в комнаты мужа, оттуда незамедлительно высунулась голова.
– Доброе утро, миссис Филипс. Мы полностью готовы.
Кто это «мы»? Рафаэлла, согласно кивнув, вошла, миновала небольшую прихожую и вступила в спальню, к которой, как и у нее этажом ниже, примыкали будуар и скромной площади библиотека. Сейчас Джон Генри был в постели, взгляд его сосредоточился на уже разгоревшемся за решеткой камине у противоположной стены. Она приблизилась к нему тихо, он, кажется, не слышал этого, пока она не села на стул рядом с кроватью и не взяла его за руку.
– Джон Генри… – После четырнадцати лет, проведенных в Сан-Франциско, акцент, когда она произносила его имя, по-прежнему сберегался, хотя английский Рафаэлла знала в совершенстве с давних пор. – Джон Генри…
Он медленно поднял взгляд, не поворачивая головы, а затем пошевелился, чтобы удобнее было смотреть, и сухое истомленное лицо исказилось в некоем подобии улыбки.
– Привет, малышка.
Речь у него была невнятная, однако Рафаэлла умела понимать его; улыбка, получавшаяся после удара искривленной, всегда разрывала ее сердце.
– Выглядишь ты премило. – А после еще одной паузы: – У моей матери была такая шляпа, давно-давно.
– По-моему, я в ней глупо выгляжу, но… – Она дернула плечом, внешне вылитая француженка, мимолетно улыбнулась. Но улыбался только рот. Не глаза – это стало редкостью. А в его глазах вовсе не бывало улыбки, разве изредка при взгляде на нее.
– Итак, уезжаешь сегодня?
Вид у него был озабоченный, и опять ей подумалось, что следовало бы отменить намеченную поездку.
– Да. А ты, милый, хочешь, чтоб я осталась дома?
Он отрицательно покачал головой, снова постарался улыбнуться.
– Нет. Ни за что. Хочу, чтоб ты почаще выбиралась из дому. Тебе это полезно. Увидишь…
Он сбился в этот момент, искал в памяти что-то, явно улетучивающееся оттуда.
– …Маму, тетю, двух двоюродных сестер.
Он закивал. Смежил веки.
– Тогда, значит, ты в безопасности.
– Я всегда в безопасности.
Он еще раз устало кивнул, и она поднялась со стула, поцеловала, наклонясь, его в щеку, затем столь же мягко высвободила свою руку из его пальцев. Ей показалось, что он стал засыпать, но тут Джон Генри открыл глаза навстречу ее взгляду.
– Береги себя, Рафаэлла.
– Обещаю. Я позвоню тебе.
– Не обязательно. Отчего б не отвлечься от всего здешнего и не повеселиться?
– С кем? С мамой? С тетей? – Ее подмывало издать вздох, но она сдержалась. – Я вернусь очень скоро, все тут знают, как меня найти, если я тебе понадоблюсь.
– Не понадобишься… – Он едва заметно ухмыльнулся. – Ну не до такой степени, чтоб испортить тебе это развлечение.
– Ничего ты не испортишь, – шепнула она ему и склонилась, чтобы еще раз поцеловать. – Я буду скучать по тебе.
Теперь он покачал несогласно головой и отвернулся от Рафаэллы.
– Не надо.
– Дорогой мой…
Пора бы уходить, отправляться в аэропорт, но ее не покидало сомнение, вправе ли она вот так оставлять его. Вечное сомнение. Вправе ли? Может, не ехать?
– Джон Генри… – Рафаэлла коснулась его руки, он вновь обернулся к ней. – Мне пора.
– Вот и хорошо, малышка. Все будет хорошо.
В его взгляде она прочла отпущение себе, теперь уже он взял ее точеную руку своими скрюченными сморщенными пальцами, некогда столь крепкими и столь здоровыми.
– Счастливого пути. – Он старался вложить в эти слова как можно больше весомости и покачал головой, заметив слезы в ее глазах. – Поезжай, со мной все будет хорошо.
– Обещаешь? – Ее увлажнившиеся глаза блеснули, а его улыбка была нежнейшей, когда он поцеловал ей руку.
– Обещаю. Веди себя хорошо, девочка, съезди и развлекись. Обещай мне, что купишь себе в Нью-Йорке что-нибудь потрясающее.
– Например?
– Меха или красивые драгоценности. – На секунду ему стало жалко себя. – Что-нибудь, чему ты обрадовалась бы, если бы это купил тебе я. – И улыбчиво глянул ей в глаза.
Она качнула головой, слезы скатились со щек. Они только прибавили красоты ее взгляду, а черная вуалетка – загадочности очам.
– Мне никогда не быть такой щедрой, как ты.
– Совершенствуйся изо всех сил. – Он постарался выпалить это ей, обоим стало смешно. – Обещаешь?
– Ладно, обещаю. Но не очередные меха.
– Тогда нечто искрящееся.
– Посмотрю.
А где ей это носить? Дома в Сан-Франциско, сидя у камина? Бессмысленность затеи Рафаэлла вполне уяснила себе, когда улыбнулась ему и помахала рукой, задержавшись в дверях.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Прекрасная незнакомка - Стил Даниэла



вот это да! Читала 2 раза. Потрясла меня эта история. Сколько же им пришлось вынести. Тут есть все и подлость сестры , отца и страдания гл.героев ,включая старого больного мужа. И конечно преданная любовь гл. героя. Спасибо.
Прекрасная незнакомка - Стил Даниэлаlelik
2.09.2011, 8.57





Всегда читаю эти романы взахлеб. И хотя всегда знаешь, что все закончится хорошо, но переживаешь за героев вновь и вновь.
Прекрасная незнакомка - Стил ДаниэлаВалентина
21.09.2012, 12.07





Изумительная книга, первая из книг Д.Стил, которую я прочитала за несколько часов не отрываясь. А потом еще много много других ее книг.
Прекрасная незнакомка - Стил ДаниэлаНаталья
12.01.2016, 18.22





Ну не знаю, такие отзывы восторженные, а мне вообще не понравился роман. Одним словом- хождение по мукам( И не верю что родной отец, который любит свою дочь (при том единственную)будет заставлять её хранить верность 77летнему мужу, и вообще не очень верю, что они могли пожениться с такой разницей в возрасте. А у главного героя постоянно слёзы на глазах, не люблю такое. Роман на любителя
Прекрасная незнакомка - Стил ДаниэлаЕ
4.06.2016, 14.24





В детстве читала Стил - впечатление осталось, что во всех ее романах девственница выходит замуж за любимого ею по какой-то причине старого пердуна, через пару лет он играет в ящик и она находит себе мужчину помоложе пердуна, но все равно намного старше еее (как правило. это бизнесмен, и сама она бизнесвуменша) Вот и вся Стил.
Прекрасная незнакомка - Стил ДаниэлаСуни
4.06.2016, 14.43





Сун , полностью с вами согласна читала несколько ее романов и сценариийодин ,тот, окотором вы говорили. Принципиально не читаю ее романы.
Прекрасная незнакомка - Стил Даниэлаирина
4.06.2016, 16.37





Прекрасный автор!!!Узнала о Стил от мамы,точнее книги,которую мне посоветовала прочитать мама☺,,Большая девочка"🔥Сколько мучений испытывают её герои;)
Прекрасная незнакомка - Стил ДаниэлаБэлла
26.09.2016, 8.03








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100