Читать онлайн Безмолвная честь, автора - Стил Даниэла, Раздел - Глава 13 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Безмолвная честь - Стил Даниэла бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.96 (Голосов: 73)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Безмолвная честь - Стил Даниэла - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Безмолвная честь - Стил Даниэла - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Стил Даниэла

Безмолвная честь

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 13

Поездка на автобусе из Танфорана оказалась на удивление краткой. Через полчаса автобус остановился, и охранники велели всем выходить. Хироко не представляла себе, где находится, но взяла чемодан и вышла из автобуса вместе с другими женщинами.
Едва ступив на землю, она увидела, что их привезли на железнодорожную станцию в Сан-Бруно. У платформы ждал поезд, из других автобусов выбирались люди.
Охранники подгоняли их стволами автоматов. Вокруг стояло напряженное молчание. Никто не улыбался, не слышалось ни приветливых возгласов, ни объяснений, охранники выглядели более чем недружелюбными. Ни на кого не глядя, Хироко забралась в поезд вместе с десятками других женщин. В поезде оказались и мужчины, и на этот раз их было больше, чем женщин. Как только Хироко заняла свое место, жесткую деревянную скамью, и дрожащими руками вцепилась в чемодан, она поняла: их везут обратно в Сан-Франциско, чтобы депортировать из страны.
Вагон был совсем дряхлым, без каких-либо удобств, окна в нем были заколочены, и пассажиры не видели, куда едут. В вагоне перешептывались, тихо плакали. На этот раз среди японцев не было детей, и большинство женщин считали, что их везут в тюрьму или в лагерь, чтобы расстрелять. Хироко сидела с закрытыми глазами, стараясь думать о Питере, а не о смерти. Она не боялась умирать, но ее мучила мысль, что больше она никогда не увидится с Питером, никогда не обнимет его, не услышит от него слова любви. Когда поезд резко тронулся и несколько женщин чуть не полетели на пол, Хироко решила, что, если им не суждено быть вместе, может быть, лучше умереть. А потом ей вспомнилось то, чему бабушка учила ее еще в детстве — гири
type="note" l:href="#note_13">[13]
, необходимость с достоинством встречать все повороты судьбы. У нее были обязательства перед отцом — обязательства хранить честь, помнить о достоинстве, быть сильной и мудрой, охотно идти на смерть, принять ее с гордостью. Потом ей в голову пришли мысли об он — долге перед своей страной и родителями. Как бы ни была Хироко охвачена страхом и смятением, она безмолвно поклялась, что не опозорит их.
Немного погодя в вагоне стало душно от множества спрессованных тел и дыхания людей. Позднее Хироко узнала, что пассажирских вагонов не хватало, и потому для перевозки заключенных пользовались обычными грузовыми вагонами.
Нескольких женщин затошнило, но Хироко была слишком ошеломлена, чтобы что-нибудь чувствовать. Сидя на скамье, она испытывала лишь глубокую скорбь.
Ночью снова похолодало, а поезд мчался не останавливаясь. Возможно, им предстоит отплыть не из Сан-Франциско, решила Хироко, а из штата Вашингтон или из Лос-Анджелеса. Хироко знала, что до войны корабли в Японию отплывали из всех портов. А может, люди вокруг правы и их везут убивать. Расстрел проще, чем депортация. Рядом с ней женщина проплакала всю ночь, повторяя имена мужа и детей. Как и Хироко, она была японкой и прибыла в Штаты всего шесть месяцев назад. Эта женщина вместе с мужем жила у своих родственников, ее муж работал на строительстве. Он был инженером, его увезли днем раньше, как и Такео. А двух Маленьких детей женщины отправили куда-то вместе с родственниками-нисей и их детьми.
Хироко пришлось терпеть весь день, и к полуночи, когда поезд остановился, желание броситься в уборную стало невыносимым. Снаружи было темно, нигде не виднелось ни единого дома. Пленников вновь согнали, подталкивая оружием, и сказали, что здесь они могут облегчиться. На станции не оказалось ни уборных, ни кустов, ни единого убежища, а отовсюду смотрели мужчины. Месяц назад в таком случае Хироко умерла бы, но не смогла преодолеть скромность, но теперь ей было все равно. Подобно остальным, она сделала все, что требовалось. Сгорая от унижения, она вернулась к поезду и съежилась в углу скамьи, по-прежнему сжимая в руках чемодан. Она не понимала, почему так цепляется за свои вещи. Если ей предстоит умереть, ей не понадобятся брюки, которые оставила ей Рэйко, или теплый свитер, или фотографии родителей. У нее осталась и фотография Питера — Такео снял их как раз перед тем, как его заставили сдать фотоаппарат. На фотографии Питер стоял рядом с Хироко, смущенной, в кимоно. С тех пор прошла целая вечность, Хироко было трудно поверить, что всего три месяца назад она в последний раз виделась с Питером. Еще труднее было поверить, что когда-то жизнь была обычной, что они жили в домах, ездили на машинах, ходили куда хотели, имели друзей и работу, мечты и желания. Теперь у них ничего не осталось, кроме бесконечно малого промежутка времени, называющегося настоящим.
Она дремала, когда поезд вновь остановился. Хироко не знала, который теперь час, но сквозь открытые двери вагонов разглядела, что небо стало серым. В лицо Хироко ударил морозный воздух. Пробуждение было внезапным. Все вокруг вставали. Снаружи послышался крик, мужчины замахали оружием, приказывая всем выходить из поезда. Пленники поспешили выполнить приказ. Хироко споткнулась, спрыгивая с подножки, и какая-то женщина с улыбкой поддержала ее.
Эта улыбка показалась Хироко солнечным лучом в ночной тьме, напоминанием о том, что жизнь еще не кончена.
— Да благословит тебя Бог, — прошептала женщина на английском без малейшего акцента.
— Да благословит Бог всех нас, — добавил кто-то неподалеку, и под нацеленными на них штыками люди поспешили вперед, как им было приказано.
Среди толпы Хироко вновь увидела заключенных-мужчин, а вдалеке показались силуэты зданий. Трудно было определить, что это за здания, но кто-то из мужчин назвал их бараками. Таща свои немногочисленные вещи, заключенные прошагали мили две. Охранники шли по обеим сторонам колонны. Навстречу им не попадались люди. Клубы пара вырывались из ртов охранников и таяли в морозном воздухе — казалось, уже стоит зима, хотя был еще только сентябрь.
— С вами все в порядке? — спросила Хироко пожилую женщину, которая выглядела совсем больной. По недоуменному взгляду Хироко поняла, что вдруг заговорила по-японски. Женщина только кивнула, тяжело дыша.
Она объяснила, что два ее сына служат в японской армии, а третий — здесь, в Америке, работает врачом. Еще неделю назад его увезли в Манзанар, а ее почему-то оставили. Женщина плохо выглядела, но не жаловалась, и Хироко взяла у нее чемодан.
Наконец они достигли большого строения — чтобы добраться туда, им понадобилось полтора часа. Некоторые из женщин, не подумав, надели туфли на высоких каблуках, некоторые были слишком старыми, и никто из них не мог идти быстро. Немного погодя мимо провели длинную колонну мужчин — они двигались в темпе, подгоняемые молодыми солдатами. Только несколько стариков плелись позади, под направленными на них штыками.
В помещении, куда согнали женщин, не было ни единого мужчины. Женщинам объяснили: их привезли сюда, чтобы допросить. По некоторым причинам всех их отнесли к категории высочайшего риска и должны были продержать здесь, пока не определится их будущий статус. Речь лейтенанта была краткой и сухой. Женщин развели по камерам, на чемоданы наклеили номера и забрали. Хироко ужаснулась, когда ей вручили тюремную одежду и приказали раздеться.
Вокруг опять не оказалось ни единого укромного уголка, и ей пришлось переодеваться под взглядами солдат. Вновь сгорая от стыда, Хироко опускала голову, натягивая безобразную одежду, похожую на пижаму. Одежда была ей слишком велика, и Хироко выглядела совсем как девочка, когда ее ввели в камеру с двумя женщинами.
В камере оказалось три железных койки с соломенными матрасами, а в углу — открытый унитаз. Настоящая тюрьма.
Хироко с отчаянием выглянула в окно на восходящее солнце. Ей не верилось, что когда-нибудь она вновь будет свободна, что останется в живых, увидится с Питером. Отвернувшись от окна, она увидела, что обе женщины плачут. Она ничего не сказала им; тихо присев на свою койку, засмотрелась на горы, виднеющиеся вдалеке за окном.
Хироко не представляла, где они очутились и куда попадут отсюда, если вообще выйдут живыми. Теперь ей оставалось лишь смириться с судьбой.
Последующие три недели их кормили по три раза в день. Еда была скудной, но по крайней мере свежей, и никто из, заключенных не мучился изнуряющими расстройствами желудка, подобно обитателям Танфорана. Хироко почувствовала себя лучше, она помногу спала и плела циновку из соломы, извлеченной из матраса. Она начала плести татами, даже не. задумываясь об этом. Если ей удавалось найти обрывок бумаги, она делала крошечных птиц, а ее соседки по камере подвешивали их на нитках у окна. Наступил октябрь, они по-прежнему не получали никаких вестей, не знали, какая участь постигла их близких. Хироко слышала, что несколько мужчин покончили жизнь самоубийством. Женщины покорно принимали превратности судьбы, и большинство из них, по-видимому, не понимали, почему их посадили в тюрьму.
Наконец Хироко вызвали на допрос.
Ее расспрашивали о брате, оставшемся в Японии, — получает ли она вести о нем, удавалось ли ему дать о себе знать с тех пор, как началась война, какое звание ему присвоено в авиации. Ответить на эти вопросы не составило труда. Хироко понятия не имела, где находится Юдзи и чем занимается.
Единственной весточкой о нем была телеграмма от отца, переданная консулом сразу же после нападения на Перл-Харбор, — та самая, в которой отец велел Хироко остаться в Америке и продолжать учебу, а также упомянул, что Юдзи взяли на службу в военно-воздушные силы. Кроме этого, Хироко ничего не знала. Она сообщила имя и возраст брата, надеясь, что этим не навлечет на него беду. Она даже представить себе не могла, как такое возможно. Два народа воевали, и юноша, только что поступивший на службу в авиацию Японии, едва ли был достижим для американцев.
Ей задавали вопросы об отце: что он преподает в университете, высказывает ли радикальные идеи, связан ли с правительством. Отвечая, Хироко слабо улыбалась.
Ее отец — настоящий мечтатель, он увлекается новыми идеями, которые кажутся слишком смелыми даже его коллегам.
Однако он не принадлежит к радикалам и никак не связан с правительством. Хироко описала отца как мягкосердечного человека, обожающего историю — и древнюю, и современную. Это был предельно точный портрет.
Затем ее стали спрашивать о Такео — обо всем, что Хироко было известно о нем самом, его деятельности, связях, политических убеждениях, и Хироко уверяла, что, насколько ей известно, ее дядя — всего лишь преподаватель и очень порядочный человек. Он предан своей семье, Хироко никогда не слышала от него ни слова недовольства в адрес правительства США. Она подчеркнула, что Такео всегда хотел стать гражданином Америки и, по сути, чувствовал себя таковым.
Затем, после нескольких дней расспросов, следователи перешли к Питеру — как и предполагала Хироко. Единственное, чего она боялась, — что кто-нибудь мог подслушать или увидеть краткую церемонию, совершенную буддистским священником в Танфоране. Она знала, что даже символическая религиозная церемония, не признанная в штате, могла навлечь на Питера неприятности.
Хироко рассказала, что Питер — ее знакомый, что он был ассистентом Така, но о большем не заикалась, а ее не спрашивали. У нее пожелали узнать, получает ли она вести от Питера, — они наверняка знали об этом. Хироко сразу же призналась, что Питер писал ей, но что все его письма приходили с пометками цензуры. Она объяснила, что в последнем письме Питер сообщал, что покидает Форт-Дикс в штате Нью-Джерси и вместе с частью под командованием генерала Эйзенхауэра направляется в Англию. С тех пор от него не приходило никаких вестей, и Хироко даже не знала, жив ли он.
— Вы хотите вернуться в Японию? — спросили ее, записывая каждое слово. Хироко допрашивали два молодых офицера и не раз тихо переговаривались друг с другом. Хироко отвечала им честно, ничего не придумывая и не отвода глаз.
— Отец хочет, чтобы я осталась в Америке, — негромко ответила она, размышляя, что с ней будет — отошлют ли ее в Японию или просто расстреляют. Для нее важнее всего было не опозорить семью и не навредить Питеру неосторожным словом, и потому Хироко была очень внимательна.
— Почему он хочет, чтобы вы остались здесь? — вдруг С живым интересом спросил один из офицеров. В эту минуту он напоминал ищейку, напавшую на след.
— Он прислал телеграмму моему дяде, в которой сообщал, что так будет безопаснее. К тому же он хотел, чтобы я получила образование.
— Где вы учились? — Оба офицера не скрывали удивления, очевидно, считая, что Хироко служила где-нибудь горничной. Но к такому удивлению она уже привыкла.
— Я училась в колледже святого Эндрю, — ответила она, и один из офицеров записал ее слова.
— Но вы сами хотите вернуться? — Казалось, они отправят ее обратно в Японию, если она согласится, но Хироко была против. Всем японцам предлагали вернуться на родину, даже тем, кто ради этого соглашался поменять гражданство, хотя прежде никогда не бывал на родине. Комитет по военным переселениям, КВП, также предлагал работу на военных заводах востока, но большинство людей слишком боялись оказаться в неизвестных местах, работать на заводах, где их могли подвергнуть унижениям. Гораздо проще было остаться в лагерях, со знакомыми и родственниками.
— Я хочу остаться здесь, — тихо проговорила Хироко. — Я не хочу возвращаться в Японию, — твердо добавила она.
— Но почему? — настаивали оба офицера, еще не избавившись от подозрений, однако ловя себя на мысли о миловидности Хироко. Ее хрупкость и спокойствие глубоко тронули мужчин, хотя те старались не подавать виду.
— Я хотела бы помочь моим родственникам. — Кроме того, она хотела остаться в Штатах из-за Питера, но не упомянула о нем. Хироко призналась, что ей нравится Америка, и это была правда. Теперь она любила эту страну — по множеству причин, несмотря на переселение. И она никогда не забывала о том, что отец велел ей остаться здесь. Отца Хироко не могла ослушаться.
Офицеры вернулись к расспросам о Питере и пожелали узнать, почему он так часто бывал в Танфоране. Оказалось, что у них отмечен каждый его визит — во сколько приезжал Питер, как долго оставался в лагере. К счастью, они не знали, чем он занимался с Хироко, пока они были вместе. Служащие ФБР задавали ему множество вопросов — и в лагере, и в армии. По-видимому, в конце концов они удовлетворились ответами Питера, тем более что они совпадали с ответами Хироко.
— Он пытался закончить работу моего дяди, прежде чем уходить в армию. Ему требовалось внести много поправок в программы, завершить дела. Он был главой кафедры в Стэнфорде, а мой дядя возглавлял ее, пока… пока… — Офицеры поняли, что она имеет в виду, и кивнули. — Так что они были очень заняты.
— Навещал ли он вас?
Хироко не стала ничего отрицать, но и не распространялась.
— Да. Но вместе мы проводили совсем мало времени — у него и моего дяди было слишком много работы.
Кивнув, офицеры вновь вернулись к расспросам, и так продолжалось всю неделю. У Хироко пытались выяснить, какой стране она предана — США или Японии. Она сообщила, что не интересуется политикой, что ей очень жаль видеть, как воюют эти две страны. Перед ней не стояла трудная задача: она любила родину, любила своих родных, и, поскольку была женщиной, ей не приходилось делать выбор, чтобы служить в армии.
Она отвечала на все вопросы спокойно и негромко, давая простые, прямые ответы. Спустя неделю после начала допросов ей вновь выдали бирку, ее одежду и вручили чемодан. Хироко не представляла, куда ее везут, не знала, выдержала она испытание или потерпела поражение, что означают эти перемены — депортацию или казнь. Разумеется, о свободе не могло быть и речи. Ее просто переводили на следующий этап, увозили в другое место. Она коротко попрощалась с соседками по камере, пожелала им удачи и вышла, расставшись с ненавистной тюремной одеждой. Она была смертельно бледна, но уже не казалась такой тонкой, как месяц назад. Она провела в тюрьме целый месяц, и за это время ни разу не слышала ни об одном из родственников.
Ее вывели из здания вместе с десятком других женщин и большой группой мужчин. Хироко слышала, как кто-то назвал их «преданными». Съежившихся от мороза людей повели по длинной, узкой дороге к кучке ветхих бараков.
По-видимому, это был отдельный лагерь при тюрьме, но расстояние между ними оказалось значительным. На этот раз, пройдя через ворота в ограде из колючей проволоки под взглядами часовых с башен, Хироко увидела детей. Она слышала, как дети играют повсюду, видела людей, прохаживающихся по грязным улочкам между строениями. Все это напоминало реальную жизнь, близкую к обычной, было очень похоже на Танфоран, только людей здесь оказалось вдвое больше. В лагере царил порядок. Оглядываясь, Хироко с облегчением видела улыбки на лицах людей. Один из охранников протянул ей клочок бумаги с личным номером Хироко и номером ее барака. На этот раз ее поместили в барак 14С, и она не представляла, кто будет ее соседями.
— Он находится справа, в третьем ряду, рядом со зданием школы, — дружелюбно подсказал охранник, и вдруг Хироко поняла, что выдержала некий экзамен и перешла на другой уровень, повыше прежнего. Возможно, ее не вышлют домой и не расстреляют. Она видела, что другие женщины тоже заулыбались — такая радость после всего пережитого. Мужчины, по-видимому, восприняли перемену более серьезно — они негромко переговаривались, задавали вопросы, на которые никто не мог ответить. Будущее оставалось для них загадкой — это началось сразу же после Перл-Харбора.
Выйдя из толпы вновь прибывших, Хироко зашагала по улице между бараками туда, куда указал охранник, — без охраны и без спутников. Впервые за целый месяц она осталась одна, и ей казалось чудесным идти вот так, ни с кем не заговаривая, не отвечая на вопросы. Она знала, что за ней наблюдают часовые с башен, что лагерь окружает колючая проволока, но, если вспомнить, как они провели последние полгода, такую жизнь можно было считать свободной.
Она без труда нашла нужное строение, как только выяснила, где находится школа. Вокруг нее размещались длинные ряды серых строений с номерами на стенах. Строения были поделены на конурки, в которых жили целые семьи, какими бы многочисленными они ни были. На дверях уже были имена хозяев, у косяков позванивали колокольчики.
Здесь люди жили в настоящих комнатах, а не в конюшнях, как в Танфоране. Шагая по улице, Хироко увидела плакат с надписью: «Добро пожаловать на озеро Тьюл!» Впервые за целый месяц она узнала название места, где находилась, хотя, казалось бы, какая разница? Однако разница существовала: по каким-то причинам Хироко вновь почувствовала себя человеком. Она улыбнулась, увидев девочку, сидящую на крыльце с куклой. Девочка была в вязаной шапочке и теплом свитере, она сидела, грустно глядя в землю и что-то бормоча.
Печаль ребенка глубоко тронула сердце Хироко, и она вдруг вскрикнула. Девочка подняла голову. Это была Тами.
— Хироко! — завизжала она, бросаясь к ней на шею. Хироко разразилась слезами. — Мама, Хироко здесь!
На крик Тами из дома выбежала ее мать, одетая в поношенное коричневое платье и передник. Она убиралась в «доме» во время перерыва в лазарете.
— О Господи! — воскликнула Рэйко, бросаясь к ним, и обе женщины обнялись так крепко, что у них хрустнули кости, а затем Рэйко быстро отстранилась, встревоженно спросив:
— Ты видела Така? Где ты была?
— В тюрьме, неподалеку, — объяснила Хироко, указывая в ту сторону, откуда она пришла. Рэйко слышала, что поблизости находится лагерь для лиц «высокой категории риска», что их держат там на время допросов. Но она не представляла, что в этом лагере окажется Хироко. От Така до сих пор не было никаких вестей.
— С тобой все в порядке? Что они сделали с тобой? — с тревогой расспрашивала Рэйко.
— Задавали много вопросов. Но Такео я ни разу не видела, — объяснила Хироко. — Его увезли в таком же автобусе, как и нас, — возможно, в ту же тюрьму.
Но таких возможностей было не меньше десятка, и обе хорошо понимали это. Такео мог оказаться в Манзанаре, или в лагере, который открыли в Минидоке месяц назад, или за пределами штата в каком-нибудь из других лагерей — в Хиларивер или Постоне, Аризона; в Гренаде, Колорадо; в Харт-Маунтин, Вайоминг; в Топазе, Юта. Его могли даже увезти в Арканзас, на Роувер. За последний месяц открылось пять новых лагерей, а еще один, под названием Джером, был готов принять интернированных пленных в любую минуту. Между лагерями существовала связь, но она была ограничена и подвергалась строгой цензуре, и Рэйко не могла разузнать о Такео. Несомненно, в разных лагерях у нее нашлись бы знакомые, но она не знала, кого и куда отправили, как разыскать этих людей. Каждый день приносил новые сюрпризы: появлялся кто-нибудь из знакомых. Даже сюда, на озеро Тьюл, продолжали прибывать люди.
По своему номеру Хироко поняла, что ее поселили вместе с Рэйко и детьми. Пройдя внутрь, она увидела, что семье отвели две крохотные комнаты: в одной из них на узких койках спали Рэйко, Салли и Тами, а в другой была устроена гостиная. Кен спал здесь, и сюда же должны были поместить Така, если его переведут к семье. В комнате едва хватило места для Хироко, но другие семьи, более многочисленные, ухитрялись разместиться в тесных комнатах. Людям приходилось смириться с тем, что они имели, поскольку они были лишены выбора.
— Как дела у Салли и Кена? — с беспокойством спросила Хироко, вглядываясь в глаза Рэйко и вновь замечая, как постарела и похудела тетя. Рэйко с отчаянием ждала вестей от Така и тревожилась за Хироко.
— С ними все в порядке. Кен работает неподалеку, на полях, но работы там немного — вскоре его переведут на склады. Он мог бы ходить в школу, — со вздохом добавила она, — но отказался.
Кен по-прежнему негодовал на несправедливость и все время повторял о нарушении конституционных прав. В этом он был не одинок — в лагере собралось немало недовольных юношей, да и взрослых тоже. Некоторые нисей поговаривали об отказе от гражданства и возвращении в Японию, хотя многие ни разу в жизни не бывали там. Это был их единственный выход, если им не хотелось оставаться в лагере или браться за предложенную работу на отдаленных заводах. Они не желали уезжать в Японию, но пребывание в лагерях считали слишком позорным и потому предпочитали попытать судьбу на родине предков. Но Рэйко никогда не помышляла об этом и знала, что Так согласился бы с ней. Они были американцами до мозга костей, и потому им приходилось ждать, когда закончится война.
— Салли в школе, у нее появились новые подруги, — продолжала Рэйко. В лагере образовалось несколько клубов для детей всех возрастов, музыкальные кружки, кружки живописи и садоводства. Уже возник план создания симфонического оркестра и подготовки концерта к Рождеству. Казалось невероятным, что в этом ограниченном, набитом до отказа людьми мирке обитатели решили не жаловаться, держаться с достоинством и пытаться хоть как-то скрасить свою жизнь.
Пока Рэйко рассказывала, на глаза Хироко навернулись слезы. Эти люди были такими храбрыми, и она тоже не имела права жаловаться или горевать о Питере. Рэйко вновь обняла ее, испытывая чувство, словно обрела одну из своих дочерей, а Тами обняла их обеих вместе с куклой, радуясь возвращению Хироко.
— Теперь мы сможем доделать кукольный домик, правда? — спросила она. С лица малышки исчезла не по возрасту глубокая серьезность и печаль, которые Хироко заметила при встрече.
— Если найдем материалы. — Хироко улыбнулась девочке и крепко пожала ее руку.
Рэйко оглядела Хироко — девушка выглядела лучше, чем в Танфоране, где тяжело перенесла расстройство желудка и дизентерию. Теперь по крайней мере была здорова.
— Как твой желудок? — спросила Рэйко, вновь превращаясь в заботливую медсестру, и Хироко была изумлена.
— Гораздо лучше. — Она робко улыбнулась: несколько месяцев никто не интересовался ее здоровьем. От такой заботы она почувствовала себя беспомощной и любимой. Наконец-то кому-то стали небезразличны ее беды, от нее перестали требовать лишь ответов на бесконечные расспросы. — А как вы, тетя Рэй?
— О, со мной все в порядке. — Рэйко мучила только бессонница, вызванная воспоминаниями о муже. Познаний в медицине хватало, чтобы понять — у нее язва желудка, но в остальном все приходило в норму. Условия в лагере были неплохими, охранники вели себя сдержанно, а другие обитатели лагеря были в большинстве своем замечательными. Разумеется, среди них попались и любительницы пожаловаться, но в основном ее ровесники давно решили не поддаваться унынию, особенно женщины. Некоторым мужчинам пришлось гораздо тяжелее — на них лежала ответственность, их мучили угрызения совести за то, что они не сумели сохранить благополучие семьи. Здесь они чувствовали себя бесполезными, выполняя грязную работу: чистили картофель или рыли канавы в мерзлой земле. Бывшим архитекторам, инженерам, профессорам и даже фермерам такое занятие казалось недостойным, их терзал стыд. Старики собирались вместе и вспоминали о давних временах, будто любовно перебирали старческими руками воспоминания прошлого, лишь бы не затрагивать настоящее. Только дети переносили тяготы жизни сравнительно легко. Большинство из них уже освоились в лагере — кроме больных и калек. Как иногда казалось Рэйко, подросткам нравилась вольная жизнь — они все время проводили вместе, пели, играли, болтали и смеялись, иногда вызывая недовольство у пожилых людей.
— Я, разумеется, работаю в лазарете, — объяснила Рэйко. — Здесь много больных детей, некоторые подолгу не могут оправиться от простуды, она затягивается на несколько недель, часто вспыхивает корь.
Корь была бичом лагеря — ею заболевали не только дети, но и взрослые. А когда заражались старики, болезнь часто убивала их. За месяц, проведенный Рэйко в лагере, произошло уже несколько смертельных случаев — главным образом по причинам, которые в любом другом месте было бы легко устранить. Теперь Рэйко боялась ассистировать при операциях: условия были ужасными, не хватало даже эфира.
— Но мы справляемся, — с обреченной улыбкой добавила она. Ей жилось бы гораздо легче и радостнее, будь рядом Такео. Рэйко не могла себе представить, что ей придется пережить войну без мужа, но такое было вполне возможно. Она только молилась, чтобы Такео остался в живых и выдержал до тех пор, пока они встретятся. Когда они расставались в Танфоране, Такео выглядел совсем больным, а Рэйко ничем не могла помочь ему, только молилась и беспокоилась. — Будь осторожна, не заболей, — наставляла она Хироко. — Не переохлаждайся, ешь побольше и держись подальше от больных детей. В лазарете мне платят двенадцать долларов в месяц, — улыбаясь, она помогла Хироко распаковать чемодан и недовольно осмотрела ее пальто — для здешнего климата оно было слишком легким. — Тебе надо записаться в один из кружков вязания и запастись свитерами. — Достать шерсть было трудно, но некоторые из женщин распускали старые свитера и кофточки, чтобы связать новые, — особенно для детей или беременных женщин. Рэйко устроила нечто вроде палаты для рожениц, но на них старались не расходовать эфир или медикаменты, необходимые для более сложных операций. Похоже, в медицине наступила эпоха возвращения к давнему прошлому.
Разложив вещи, все вышли на крыльцо, залитое зимним холодным солнцем, и Тами рассказала, что в школе уже готовятся к Хеллоуину — кануну дня всех святых. Рэйко и Хироко отвели ее в школу после обеда, по дороге в лазарет.
Несмотря на предупреждения Рэйко, Хироко хотела помочь ей. Работу в лазарете она считала более интересной и полезной, чем на кухне.
Когда Рэйко представила родственницу врачам, те были рады, что у них появилась еще одна помощница. Хироко выдали передник и косынку и для начала поручили застилать кровати, стирать запачканные кровью простыни, чистить тазы и судна. Позднее вечером Хироко вырвало, и Рэйко посочувствовала ей.
— Мне жаль, что тебе досталась такая работа.
— Ничего, все в порядке, — хрипло прошептала Хироко, благодарная уже за то, что вырвалась из тюрьмы. Она была готова выполнять любую работу.
За следующие две недели она привыкла к работе в лазарете. Брала на себя самое трудное и грязное и мало-помалу начинала общаться с пациентами. Ее приветливость полюбилась всем, а поскольку Хироко бегло говорила по-японски, то часто переводила старикам, лежащим в лазарете. Пожилые люди особенно хвалили Хироко за знание древних обычаев.
Кен порадовался ее возвращению — с Хироко он мог поговорить о том, что его тревожило, она всегда была внимательной слушательницей. Он даже втайне признался ей, что слышал, как другие нисей поговаривают об отказе от американского гражданства, чтобы вырваться из лагеря и уехать в Японию, и о том, что он уже не раз размышлял над этим. Кен знал, что, приняв такое решение, он разобьет сердце матери, но пребывание в лагере в качестве пленника было ему ненавистно, в то время как другие американцы, такие же как он, сражались за свою страну.
Хироко умоляла его даже не думать о том, чтобы отказаться от гражданства, и уж тем более не говорить матери. Сильнее, чем когда-либо прежде, Кену хотелось вступить в армию США, но это было невозможно. Те японцы, которых успели призвать в армию, остались на базах или регулярных постах у границ страны. А недавно призывные комиссии стали классифицировать нисей как «иностранцев, непригодных к воинской службе», так что вопрос об армии отпадал и для Кена, и для других юношей вроде него. Хироко радовалась возможности время от времени образумить его. После встреч со своими приятелями Кен распалялся так, что ничего не желал слушать. Один или два раза он получал письма от Пегги из Манзанара, но связь между лагерями была затруднена, к тому же за время разлуки у каждого появились свои проблемы.
Салли тоже жилось несладко. В пятнадцать лет она считала себя уже взрослой и вожделела свободы. Ей хотелось встречаться с молодыми людьми из лагеря, многие из которых были воспитаны не в таких строгих правилах, как она сама. Рэйко старалась не выпускать дочь из виду, но сделать это не всегда удавалось. Хироко несколько раз беседовала с Салли о правилах и обязанностях, о необходимости слушаться мать. Салли раздражалась, когда Хироко приходилось играть роль старшей сестры.
— Ты всего на четыре года старше меня, — возражала она. — Как ты можешь быть такой наивной?
— Мы не хотим, чтобы ты попала в беду, — объясняла ей Хироко, советуя вступить в один из клубов для девочек. Но Салли считала, что это глупо. Хироко стала заниматься с симфоническим оркестром, играла поочередно на пианино и скрипке. В свободное время она учила детей искусству оригами и пообещала начать занятия в кружке аранжировки цветов — когда кончится зима и появятся цветы.
Новости с войны вызывали всеобщий интерес. Несколько обитателей лагеря получали газеты, хотя и не всегда они бывали свежими. Но Хироко сумела узнать, что Эйзенхауэр и его войска высадились в Касабланке, Оране и Алжире вместе с британцами, и сторонники режима Виши в Северной Африке сдались. Это была удачная кампания, и Хироко молилась, прося Бога уберечь Питера.
Четыре дня спустя германские войска вошли в оккупированную Францию — по-видимому, в основном чтобы подавить французское Сопротивление. До самого Дня благодарения больше новостей не приходило.
Ужин в День благодарения в тот год был скудным, никто не смог достать индейку. Несколько обитателей лагеря получили посылки от друзей. Другие заказывали вещи и продукты по каталогам, которые получали в лагере, тратя на них все заработанные деньги. Но все равно было трудно приготовить настоящий ужин, как полагалось в День благодарения, — его составляли только цыплята, гамбургеры да в некоторых случаях колбаса. Как обычно, люди благодарили Бога за то, что остались живы, а дети пребывали в возбуждении весь вечер перед праздником. В тот день на поезде привезли новую партию заключенных и еще одну группу перевели в лагерь из тюрьмы. Оттуда постепенно отпускали людей, едва их преданность стране переставала вызывать сомнения.
В среду, за день до Дня благодарения, Рэйко пришла домой днем и помогала Тами справиться с домашними заданиями. В дверь постучали — Салли открыла ее и надолго застыла на пороге. Вдруг она завизжала, и Рэйко бросилась к ней, чуть не сбив с ног гостя. Это был Такео. Он выглядел усталым и оборванным, похудел, поседел, но был жив, почти здоров, признан «преданным гражданином» и, если не считать двухмесячного заключения в тесной камере, с ним ничего не случилось.
— Слава Богу, слава Богу! — повторяла Рэйко, целуя мужа.
Такео обнял по очереди детей. Хироко смотрела на него удивленными глазами. Никому не верилось, что Такео вернется после столь долгого отсутствия.
Рэйко хлопотала над мужем, как мать над ребенком, трогая его, гладя по щекам и волосам, словно в очередной раз убеждаясь, что он настоящий, а не игра воображения.
Но когда он устало сел, она поняла: Такео почти сломлен случившимся — но не столько тем, что с ним стало, сколько тем, чего лишился. У него отняли право на свободу и уважение, не признавали его американцем, даже просто человеком, равным другим людям. В эти два месяца у него было много времени для размышлений, и, подобно многим другим, Такео думал, стоит ли вернуться в Японию, но решил, что это невозможно. Ему не хотелось уезжать, он уже давно перестал быть японцем и считал себя американцем.
Обида появилась, когда он понял, что страна, которую он считал родиной, отказалась от него.
Однако Такео не сказал об этом Рэйко — ни когда сидел рядом, ни когда они отправились в столовую ужинать. Он двигался медленно, как старик, и Рэйко вновь встревожилась. Она спросила мужа, не болен ли он, но Такео ответил только, что очень устал. Он тяжело дышал и, добредя до столовой, совсем выбился из сил.
Но потом он словно вновь ожил, и ночью, когда Кен перебрался в спальню девочек. Так и Рэйко смогли побыть вдвоем. Они спали на узкой койке в гостиной, соломинки вылезали из матраса и кололись, но супруги были счастливы.
День благодарения стал для них настоящим праздником.
Вместе с остальными они поужинали в столовой, а вернувшись домой, затеяли игру в шарады и ели печенье, которое где-то достала Рэйко. Все вновь воспряли духом, и Такео стал почти похожим на себя самого в былые времена. Он смеялся; оглядевшись, поддразнил жену, заявив, что их дом похож на дыру. Он уже успел поговорить со столярами, изготавливающими мебель, и согласился поработать с ними. Они использовали в работе все обрезки древесины, какие только умудрялись найти. Такео хотел, чтобы его дом стал уютным.
Никому уже не верилось, что когда-то у них был настоящий дом, мебель и украшения, предметы антиквариата, шторы, а не куски старых платьев.. Такео пообещал Рэйко, что сделает все, что сможет, лишь бы устроиться на новом месте, — забота о семье доставляла ему радость, он уже не был таким изнуренным и унылым, как прежде. Рэйко попыталась уговорить мужа отказаться от курения, но он только посмеялся, и в его глазах промелькнуло странное выражение. Такео был переполнен не гневом, как Кен, а горечью.
— Хочешь, чтобы я отказался от последнего, что мне осталось? — спросил он, когда Рэйко завела разговор о курении.
— Ты не прав, — мягко возразила она. — У тебя остались мы — я и дети. Когда-нибудь мы вернемся домой. Такое не может продолжаться вечно.
— Домой? Куда? Наш дом продан, а я слишком стар, чтобы вновь приняться за работу.
— Не правда, — решительно заявила Рэйко, не собираясь сдаваться. За прошедший месяц она уже не раз убеждалась в правильности своего решения, как и многие другие. Она не позволит сдаться и мужу. — У нас будет другой дом, еще лучше прежнего. Питер сохранил наши деньги. Мы еще молоды, сумеем устроить свою жизнь, когда выберемся отсюда. — Рэйко взглянула на мужа новым, неожиданным для нее взглядом, и Такео так загордился ею, что чуть не заплакал. Он устыдился. — Я не позволю сломить никого из нас.
— И я тоже, — пообещал Такео.
Рэйко обрадовалась, когда на следующий день муж рассказал ей о выборах, которые намечались в лагере, — требовалось выбрать общественный совет. Голосовать имели право все обитатели лагеря старше восемнадцати лет. Впервые в жизни в США иссей участвовали в выборах. Как уроженцы Японии, до сих пор они были лишены такого права. Но немного погодя Такео пришел в ярость, узнав, что администрация лагеря разрешила занимать места в совете только нисей и сансей. Сами нисей и сансей не возражали, довольные возможностью получить власть. Таку вновь стало казаться, что люди, родившиеся в Японии, не нужны нигде и никому — ни американцам, ни даже своим сородичам. Для них нигде не находилось места.
— Не воспринимай это так болезненно, — посоветовала ему Рэйко. — Молодежи не терпится взяться за дело.
Но Такео чувствовал себя оплеванным, и Рэйко не знала, чем смягчить его боль. Муж стал молчаливее прежнего, любого пустяка хватало, чтобы вызвать у него уныние.
Рэйко не поделилась своей тревогой даже с Хироко, когда они работали бок о бок в лазарете. Хироко уже освоилась с работой, а в понедельник после Дня благодарения буквально засияла: получила весточку от Питера. Письмо искало адресата несколько недель, оно было черным от помарок цензоров. Хироко не представляла себе, о чем писал ей Питер. Все, что ей удалось узнать из письма, — что он находился в Оране, служил в части, которая сражалась с армией Роммеля. Питер ужасно скучал о Хироко и сообщал, что получил ее письма. Письма же самого Питера были переправлены на озеро Тьюл из Танфорана: Хироко уже давным-давно сообщила в письме свой новый адрес, но, очевидно, Питер еще не успел узнать об этом. Несколько дней после получения письма Хироко непрестанно улыбалась и работала с удвоенным рвением.
В первую неделю декабря, когда температура упала ниже нуля, в лагере вспыхнул грипп. За ним последовали несколько случаев пневмонии, двое стариков умерли, и их смерть потрясла Хироко. Она старалась помочь им выжить — читала по-японски, умывала их, укутывала одеялами и беседовала.
Но случаи были безнадежные. Хироко еще сильнее встревожилась, когда кризис начался еще у одной пациентки, девочки, подружки Тами.
Врачи были уверены, что она не выживет, но Хироко без устали ухаживала за ней, отказываясь уйти домой. Хироко казалось, что она заботится о Тами. Рэйко наблюдала, как она стремится поддержать в ребенке жизнь. Мать девочки сидела рядом и рыдала. Хироко не отлучалась от кровати малышки три дня, и наконец жар спал, а врачи сказали, что больная поправится.
Хироко чуть не заплакала от радости, услышав эту новость. Она так устала, что едва держалась на ногах, — за три дня она ни разу не успела поесть, хотя Рэйко приносила ей еду из столовой. Она спасла малышку, сделала то, что не смогли врачи без лекарств и инструментов. Это удалось Хироко лишь благодаря любви и решимости. Мать девочки со слезами поблагодарила ее, и Хироко ушла из лазарета. Она сделала два шага от двери, взглянула в зимнее небо, и вдруг все завертелось перед ее глазами.
Пожилая женщина, бредущая по противоположной стороне улицы, увидела, как Хироко упала, и мгновение ждала, что девушка поднимется, думая, что она просто поскользнулась. Но Хироко лежала неподвижно. Женщина поспешила к ней. Быстро оглядев Хироко, она бросилась за врачом. Рэйко еще была в лазарете и, услышав о случившемся, выбежала к побледневшей Хироко, которая так и не пришла в сознание.
Вместе с врачом из лазарета вышли еще двое сестер. Врач пощупал пульс Хироко, приподнял ей веко, но она не шевельнулась. Ее внесли внутрь, и маленькая подружка Тами заплакала, увидев, как неподвижна Хироко.
— Она умерла? Умерла, да? — спрашивала малышка. Всего несколько минут назад Хироко была в сознании, хотя все замечали, как она измучена. Мать поспешила успокоить девочку, уверяя, что Хироко просто заснула.
Врач сам помог внести Хироко в помещение, отгороженное одеялами, и еще раз пощупал пульс. Хироко едва дышала.
— Что с ней? — выдохнула Рэйко, чувствуя себя скорее матерью, а не медсестрой.
— Пока не знаю, — честно ответил ей врач по-английски. Он был сансей, американцем во втором поколении, и закончил Стэнфорд. Он мог бы уехать на восток к родственникам, когда объявили добровольную эвакуацию, но не согласился. В конце концов он решил, что должен остаться здесь и помочь своим близким. — У нее упало давление, она чуть дышит. — Врач повернулся к Рэйко. — Такое бывало с ней прежде?
— Мне об этом неизвестно.
Хироко побледнела как полотно, но у врачей не нашлось даже нюхательных солей, чтобы привести ее в чувство. Ей становилось все хуже. Рэйко размышляла, чем она больна — может, гриппом, а может, и полиомиелитом, скарлатиной… нет, она не представляла, чем заразилась Хироко. У нее не было жара, лоб казался даже холодным, а дыхание замедлилось настолько, что его было невозможно уловить.
Врач похлопал ее по щекам, слегка встряхнул, поднял голову и отдал приказ сестре:
— Разденьте ее.
Он хотел осмотреть грудь и живот пациентки, хотел понять, почему она не дышит. Рэйко вместе с двумя другими сестрами торопливо расстегнули пуговицы толстого шерстяного платья. Оно было длинным, свободным и широким, спереди по нему тянулся бесконечный ряд крохотных пуговок.
Торопясь раздеть пациентку, врач чуть не оторвал остатки пуговиц, но едва развел в стороны полы платья, как увидел нечто странное. Тело Хироко от груди до бедер было перевязано длинными полосами ткани, обмотанными так туго, что они буквально остановили кровообращение.
— Боже милостивый, что она с собой сделала? — Врач не представлял, для чего понадобились эти повяжи, но Рэйко поняла все с первого взгляда, хотя не видела таких повязок уже много лет. Врач начал быстро резать и разматывать полоски материи, и почти сразу же к лицу Хироко прилила кровь. Она была замотана так туго, что едва могла дышать.
Хироко по-прежнему не шевелилась, но, удаляя бесчисленные кольца ткани, врач понял, что означают эти повязки.
— Бедняжка, — произнес он, переводя взгляд с Рэйко на Хироко. — Затяни она бандаж на дюйм туже — убила бы себя и ребенка.
Глупо было скрывать беременность, но так учила Хироко ее бабушка, да и мать делала то же самое, когда была беременна Хироко, а затем Юдзи. Хироко не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал про ее ребенка, даже Питер. Она ни за что не решилась бы признаться ему. О беременности она узнала в июне, после расставания с Питером, но до июля еще сомневалась. Насколько могла судить Хироко, ребенок должен был родиться в конце февраля или в начале марта.
Сейчас она была на шестом месяце.
Прошло не меньше пяти минут, прежде чем она пошевелилась. Рэйко и другие сестры осторожно массировали ее, чувствуя, как ребенок протестующе бьет ножкой. Должно быть, теперь, без повязок, ему было гораздо свободнее. Глядя на Хироко, Рэйко лихорадочно размышляла. Она не могла представить себе, когда и как Хироко успела забеременеть. С апреля они не покидали сборного пункта, единственным мужчиной, с которым она встречалась, был Питер. Разумеется, Питер ни за что не совершил бы такую глупость, но кто-то же должен был это сделать. Хироко ждала ребенка.
Через несколько минут она открыла глаза и обвела взглядом стоящих вокруг людей, испытывая сонливость ;и усталость. Она еще не поняла, что ее раздели и разрезали повязки.
Рэйко накрыла ее одеялом, а врач с мягким упреком качал головой.
— Напрасно ты это сделала, — произнес он, взяв Хироко за руку и пожимая ее.
— Знаю. — Хироко улыбнулась. — Но мне не хотелось покидать ее. Мне казалось, что, если я останусь рядом, ей будет лучше. — Она думала, что врач говорит о маленькой пациентке.
— Я говорю не про девочку, а про тебя… Это отвратительно — то, что ты сделала со своим ребенком. Удивительно, что у тебя еще не случился выкидыш. Ты чуть не задушила и его и себя. — Хироко много дней подряд не снимала повязку. Врач удивлялся, неужели она перевязала себе живот с самого начала беременности, а когда он вырос, повязки стали туже. Непонятно, как Хироко смогла вынести такую пытку. — Не надо больше так делать, — решительно заявил врач, и Хироко густо покраснела, а врач кивнул Рэйко. — Сейчас я оставлю тебя с тетей, но больше не смей работать так, как последнюю неделю. Подумай о ребенке, Хироко. — Погладив ее по руке, он обратился к Рэйко:
— Пусть сегодня и завтра полежит в постели — потом может вернуться к работе. С ней все в порядке. — Улыбнувшись, врач покинул комнату вместе с двумя сестрами. Хироко осталась наедине с тетей. Медленно повернувшись к ней, она заплакала.
— Прости, тетя Рэй, — произнесла она, сожалея не о том, что сделала с собой, а о беременности. — Прости! — Она опозорила всех родственников, но ей так хотелось иметь ребенка. Каким бы ни был ее позор, она мечтала родить ребенка от Питера.
— Почему ты мне ничего не сказала?
— Я не могла. — Хироко боялась признаться, боялась навлечь неприятности на Питера. Возможно, ей не позволили бы больше с ним встречаться. Или хуже того, кто-нибудь мог донести о Питере в ФБР. Эта мысль вызывала в воображении Хироко всевозможные ужасы.
Смутившись только на минуту, Рэйко продолжила расспросы.
— Это ребенок Питера, верно?
Но Хироко не ответила ей — по тем же самым причинам.
Она боялась и за Питера, и за его дитя. Что, если ребенка отнимут у нее, едва он родится? Нет, этого не произойдет.
Человек, предки которого в любом поколении были японцами, подлежит интернированию. Ребенок будет узником, как и его мать. Никто не разлучит их. Это было единственным утешением Хироко.
— Почему ты не хочешь мне признаться? — пыталась выяснить Рэйко.
— Я не могу, тетя Рэй, — мягко повторила Хироко, решив сохранить тайну любой ценой. В каком-то смысле она защищала и Рэйко, не посвящая в свои дела. Понимая это, Рэйко не стала настаивать, но догадалась, что Хироко ждет ребенка от Питера.
Она помогла Хироко вновь застегнуть платье и подняла ее. Хироко тут же покачнулась. Рэйко посадила ее, принесла стакан воды и отшвырнула прочь отврати-, тельные повязки.
— Не смей больше так делать! — приказала она. — Так не поступала даже моя мать, а уж она была донельзя старомодной. — Несмотря на недовольство, Рэйко улыбнулась. Как только Хироко умудрялась хранить свою тайну все это время, находясь в тюрьме и в лагере? Рэйко задумалась, знает ли о случившемся Питер, впрочем, даже если бы знал, ничем не смог бы помочь.
Они медленно отправились к своему жилищу, держась за руки, и Рэйко наставляла Хироко, говоря, что ей не следует переутомляться, надо как можно больше есть, заботиться о себе и ребенке. Но поглядывая на Хироко, Рэйко изумлялась: без повязок ее живот казался огромным, резко контрастируя с хрупкой фигуркой. Рэйко вдруг испугалась, что Хироко предстоят тяжелые роды, а здесь нет возможности справиться с осложнениями.
Они тихо вошли в дом, и Хироко ушла в комнату, чтобы лечь в постель. При виде ее Такео вскинул голову. Он только что закончил делать стол, которым особенно гордился, и собирался на дежурство в столовую. Вскоре Такео должен был начать преподавать в школе. Увидев племянницу, он изумленно приоткрыл рот, не в силах выговорить ни слова, пока через несколько минут к нему не вышла Рэйко.
— Неужели я стал таким рассеянным? Или ослеп? — Он был ошеломлен. — В последний раз, когда я видел ее, два дня назад, она была нормальной, а теперь выглядит, как на шестом или седьмом месяце беременности — если, конечно, память не подводит меня. Чем же вы заняты в этом лазарете?
Творите чудеса? А может, я совсем выжил из ума?
— Нет, не в этом дело. — Рэйко задумчиво улыбнулась, подавая мужу сигарету; приятно видеть его рядом, делиться с ним тревогами, просто беседовать. Как бы ни был Так разочарован, Рэйко радовалась обществу мужчины, которого любила двадцать лет, — ее лучшего друга, партнера. Ее печалило, что Хироко не в состоянии поговорить с отцом своего ребенка. — Она скрывала это от нас. Так, — объяснила Рэйко, еще не в силах поверить тому, что сделала с собой Хироко. — Она перевязывала живот так туго, что чуть не задохнулась. Только Богу известно, как это отразится на ребенке. Она лишилась чувств, и мы не понимали, что с ней, пока не догадались раздеть ее. У нее почти остановилось дыхание.
— Бедняжка… Кто же отец ребенка? Неужели я что-то упустил?
Возможно, у Хироко появился возлюбленный, но Рэйко так не думала.
— Это мог быть только Питер, — заявила она. — Хироко ничего не сказала мне. По-моему, она боится. Может, опасается, что мы начнем обвинять Питера или что у нее отберут ребенка. А может, пытается защитить нас — не знаю.
— Как думаешь, Питер знает? — Такео задумчиво затянулся сигаретой — это было одно из немногих оставшихся у него удовольствий.
— Понятия не имею, но вряд ли она призналась ему.
Она ни за что не согласилась бы написать об этом, особенно если боится признаться даже нам. — Внезапно ее осенила еще одна мысль. Положение было неловким, но не только для Хироко. — Как думаешь, что сказать детям?
— Мы можем сказать: у Хироко будет ребенок, мы любим ее и будем любить ее ребенка — вот и все, — деловито отозвался Так.
Рэйко улыбнулась ему, забавляясь простоте рассуждений мужа.
— Я припомню тебе, если такое же случится с Салли.
— Это совсем другое дело. — Так рассмеялся и покачал головой, влюбленно глядя на жену. Она во всем умела находить забавное, и этим часто помогала ему перенести беду. Но Так любил жену не только за добродушие. — Будь на месте Хироко Салли, я бы убил ее. А Хироко мне не дочь. — Но тут же он задумался. — Бедная девочка, сколько она пережила, а теперь еще это… Вот почему ее так часто тошнило в Танфоране! Но я даже не мог заподозрить, что она беременна.
— И я тоже, — призналась Рэйко, а затем пристально взглянула на мужа. — Как думаешь, он женится на ней, если это его ребенок?
Такео ответил не задумываясь.
— Он женился бы на ней в любом случае, Рэй. Он без ума от Хироко. Вероятно, это его ребенок. Забавно, я несколько раз замечал в их поведении нечто странное. Да, они так часто и подолгу гуляли, но я и представить себе не мог, что они решатся на большее. Между ними всегда существовала странная близость, тесная связь, словно они женаты. Странно, что Питер не женился на ней перед отъездом.
— Вряд ли она согласилась бы выйти за него без разрешения отца, — высказала верную догадку Рэйко. В это время Хироко осторожно вышла из дома и остановилась перед ними:
— Мне очень жаль, — пробормотала она, склонив голову и сгорая от стыда. Почему-то ей казалось, что она сумеет до конца сохранить тайну — какая нелепая, детская уверенность!
— Мы любим тебя, — отозвалась Рэйко, обняла ее и с улыбкой взглянула на ее живот, вспоминая о том, как ждала своих детей. Это были чудесные времена и для нее, и для Така. Жаль только, что Хироко пришлось гораздо труднее — рядом с ней родственники, а не муж.
— Когда он родится? — спросил Такео, и Хироко вновь залилась румянцем. Она боролась со смущением и в то же время была горда и счастлива, ожидая появления на свет ребенка Питера.
— В феврале, — тихо ответила она, — а может, в марте.
Такео кивнул и, запрокинув голову, уставился в небо, вспоминая о собственной жизни, женитьбе, рождении детей… и о Питере. Снова посмотрев на Хироко, он обнял ее.
— Самое подходящее время — весна, начало новой жизни… Может, к тому времени для нас все изменится.
— Спасибо, дядя Так, — ответила Хироко, поцеловала его в щеку и задумалась о Питере, молясь, чтобы ему удалось выжить.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Безмолвная честь - Стил Даниэла



настоящеее
Безмолвная честь - Стил ДаниэлаЮ.С
8.01.2012, 22.09





ьтопеав
Безмолвная честь - Стил Даниэлагалина
19.03.2012, 22.14





Чудесный роман! Бедная Хидеми,какие трудносьти и потери... Но конец, счастливый,слава БОГУ Питер вернулся,рядом любимый сын и муж... Г.Баку. Хатира. 2.05.2012
Безмолвная честь - Стил ДаниэлаХатира
2.05.2012, 8.04





отличный автор
Безмолвная честь - Стил Даниэлаира
17.08.2012, 23.09





Впечатлил рассказ... Спасибо автору...
Безмолвная честь - Стил ДаниэлаМира
25.11.2012, 15.46





РОМАН СУПЕР ВСЕМ СОВЕТУЮ ПРОЧИТАТЬ НЕ ПОЖИЛЕЕТЕ
Безмолвная честь - Стил Даниэлаlika
12.03.2013, 11.59





как всё троготельно...
Безмолвная честь - Стил ДаниэлаЮлия
20.03.2013, 22.44





Спасибо автору за роман.
Безмолвная честь - Стил ДаниэлаТатьяна
1.11.2013, 21.56





Хороший роман, спасибо автору.
Безмолвная честь - Стил Даниэлаюлия
21.12.2013, 17.52





Хороший роман, но стиль автора суховат, не хватает эмоций: 7/10.
Безмолвная честь - Стил Даниэлаязвочка
22.12.2013, 0.23





Слушайте! Во америкосовское правительство давало! Я и не знала, что они в войну своих японцев так гнобили ! Я в шоке от событий в лагере! Хороший роман, неспешный, в таком стиле читала литературу японских авторов. Наверно Стил так хотела передать мировозрение ГГни ?
Безмолвная честь - Стил Даниэлачиталка
23.12.2013, 16.29





НРАВИТСЯ
Безмолвная честь - Стил ДаниэлаЗОЯ МИРОНОВА
25.01.2014, 21.50





Хороший роман.
Безмолвная честь - Стил Даниэланатали
18.04.2014, 3.13





Хороший роман.
Безмолвная честь - Стил Даниэланатали
18.04.2014, 3.13





Очень хороший роман. Есть над чем подумать.
Безмолвная честь - Стил ДаниэлаДарья
22.12.2014, 16.30





очень нравиться
Безмолвная честь - Стил ДаниэлаОля
22.01.2015, 17.59





очень нравится,больше других её романов,за исключением романа Кольцо,тоже правдивый. душещипательный
Безмолвная честь - Стил ДаниэлаШурочка
2.05.2016, 10.31








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100