Читать онлайн Замужество Сильвии, автора - Синклер Эптон Билл, Раздел - КНИГА ВТОРАЯ в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Замужество Сильвии - Синклер Эптон Билл бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 8 (Голосов: 4)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Замужество Сильвии - Синклер Эптон Билл - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Замужество Сильвии - Синклер Эптон Билл - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Синклер Эптон Билл

Замужество Сильвии

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

КНИГА ВТОРАЯ

В течение трех месяцев после этого я имела сведения о Сильвии только из писем. Она оказалась прекрасной корреспонденткой, и письма ее были на редкость живыми и красочными. Не могу сказать, чтобы она изливала передо мной свою душу, но эти исписанные листки давали мне достаточно яркое представление о ее душевном состоянии и о развитии ее семейной драмы.
Прежде всего она описала мне местность, в которой поселилась: очаровательный уголок, где каждая женщина должна была бы чувствовать себя счастливой. Это был маленький островок, окаймленный рощами кокосовых пальм, которые шептались день и ночь под дыханием морского ветерка. Весь остров был покрыт тропической растительностью. Недалеко от моря стоял длинный уединенный бунгало с крытыми террасами, а перед ним расстилалась полоса белого прибрежного песка. Вода была ярко-синяя; она ослепительно сверкала на солнце, а вдали зеленели чуть заметные точки островов. И все это – воздух, вода и остров – было пронизано горячим южным солнцем.
«Я сама не сознавала, – писала она, – пока не попала сюда, что для меня не может быть настоящего счастья на севере. Там я словно обороняюсь от жестокого врага, а здесь я у себя дома. Я сбрасываю свои меха, расправляю руки, расцветаю. Боюсь, что на некоторое время я совсем перестану думать, забуду обо всех огорчениях и тревогах и буду только греться на песке, как ящерица.
А вода! Мэри, вы представить себе не можете эту воду. Сверху она голубая, а когда заглянешь в глубину – совсем зеленая. Почему это? У меня есть свой собственный ялик, на котором я пускаюсь в плавание, и я провожу в нем много счастливых часов, изучая морское дно. Передо мной все цвета радуги, и я вижу все, что творится в глубине, так же отчетливо, как в аквариуме. Я занимаюсь рыбной ловлей. Однажды поймала тарпуна, это было настоящее событие. И правда, я испытала необычайно волнующее ощущение. Если бы вы видели, как это чудовище извивалось и корчилось, пока я вытаскивала его из воды! Разумеется, руки мои очень быстро отказались от борьбы с ним, и я передала леску мужу.
Это одно из самых замечательных мест в мире по обилию и разнообразию рыбы, и я очень рада этому, потому что мужчины, по крайней мере, не будут скучать, пока я греюсь на солнышке».
«Я нашла для себя восхитительное развлечение, – писала она во втором письме. – Мы переправляемся в баркасе на самый уединенный из островков, мужчины уходят ловить рыбу, а меня предоставляют самой себе на целый день, и я радуюсь, точно дитя на пикнике. Я брожу по берегу, сняв туфли и чулки, – ведь здесь нет поблизости газетных репортеров с фотографическими аппаратами. Я не решаюсь заходить далеко в глубь острова, потому что там водятся какие-то огромные черные твари с ужасными жалящими хвостами. Правда, при моем приближении они убегают, поднимая за собой целые тучи песка, но одна мысль о том, что я могу нечаянно наступить на одну из них, приводит меня в ужас. Мягкие волны омывают мне ноги, и я выуживаю руками мелкую рыбешку и собираю прелестные раковины. Иду дальше и вдруг вижу в воде большую черепаху; я бегу к ней, но не решаюсь схватить ее. Затем я нахожу ее яйца. Вот так приключение!
У меня появились какие-то странные вкусы и желания. Со мной прекрасный завтрак, но я чувствую вдруг, что единственное кушанье в мире, которое могло бы соблазнить меня, – это черепаховые яйца. Спичек нет, и я не умею разводить костер по способу индейцев. Остается закопать яйца до завтра обратно в песок. Надеюсь, что черепаха не тронет их и что я не утрачу за это время желания отведать такое лакомство.
Затем я отправляюсь исследовать сушу. Эти острова служили когда-то убежищем для морских пиратов, и этого достаточно, чтобы мне на каждом шагу чудились всякие романтические события. Но нахожу я только лимонные деревья. Не знаю, дикие ли они, – возможно, что остров когда-то обрабатывался. Лимоны очень велики и состоят почти из одной кожуры, но вкус у них замечательный. Черепаховые яйца под соусом из дикого лимона! Я иду дальше и натыкаюсь на мангровый лес – темное, отвратительное и зловещее место. Деревья точно скорчились в муках; ветки и корни переплетаются, как змеи. Я пробираюсь по узенькой тропинке и вдруг, испугавшись, стремглав бегу обратно к берегу.
На песке я нахожу какое-то загадочное маленькое существо, которое носится с быстротою ветра. Я делаю прыжок и становлюсь между ним и его норой. Оно останавливается, насторожившись, и мы начинаем разглядывать друг друга. Это существо похоже на краба, но оно держится на двух кривых ножках, точно карикатура на человека. Две большие клешни – его оружие – подняты для боя, а черные выпуклые глаза вылезают из орбит. Препротивный вид у этой твари! Но тут у меня мелькает вдруг странная мысль: а чем я кажусь ей? Я сознаю, что она живая, что она жаждет жить, что она испытывает страх и обладает решимостью. Как она сейчас должна быть одинока! И мне хочется сказать ей, что я люблю ее и ни за что не причиню ей зла. Но как же объяснить ей это? Единственное, что я могу сделать, это уйти и оставить ее в покое. Я ухожу, размышляя о том, что за странный мир, где живет столько разнообразных существ, замкнутых в себе и лишенных возможности понять друг друга. Это, кажется, называется философией, не правда ли? Укажите мне какие-нибудь книги, где говорилось бы о таких вещах.
Я читаю все, что вы мне присылаете. Когда я устаю от моих странствий по островку, я ложусь под пальмой и читаю, угадайте-ка что? «Джон Стрит», номер пятый! Тотчас же вся окружающая меня прелесть исчезает, и я снова погружаюсь в кошмар. Какая замечательная книга! Я решила, что она должна произвести впечатление на моего мужа, и прочла ему несколько глав. Но он только рассердился и сказал, что мне надо отдыхать и что незачем было приезжать на эти острова, чтобы читать о лондонских трущобах.
Моя попытка оказать на него некоторое влияние привела меня к довольно неприятному открытию: он имеет такие же намерения по отношению ко мне. Он также привез с собой кучу книг и читает мне оттуда ежедневно по нескольку страниц, объясняя смысл прочитанного. Это он называет отдыхом! Я, конечно, не могу с ним спорить. Никогда я не ощущала так остро, как сейчас, пробелов своего образования. Но все же я ясно вижу, к чему клонятся все его аргументы: жизнь есть продукт естественного развития, и люди не в силах ничего изменить в существующем порядке. Но, если бы даже ему удалось убедить меня в своей правоте, я не нашла бы в этом источника радости. Мне всегда кажется, что, будь вы тут, у вас нашлось бы, что возразить ему.
Должна сознаться, что каждый конфликт между нами так тяжело действует на меня, что я просто не решаюсь возражать. Я часто ловлю себя на мысли, во что вылился бы наш брак, если бы мы обнаружили друг в друге полную общность идей и интересов. По временам я стараюсь внушить себе, что должна веровать в то, во что верует мой муж, что я никогда не должна позволять себе думать иначе, чем думает он. Но это отнюдь не устраивает меня в качестве жизненной программы. Я попробовала уже сделать нечто подобное несколько лет тому назад в отношении моих дорогих матери и отца. Не помню, говорила ли я вам о том, сколько беспокойства я доставляла своей матери? Мать моя глубоко убеждена, что я буду вечно гореть в адском огне за то, что не верю некоторым постулатам Библии. Она и сейчас горюет об этом, хотя с тех пор, как она передала меня на попечение мужа, терзания ее несколько уменьшились.
Теперь настал черед моего мужа беспокоиться о моих убеждениях. Он читает сейчас книгу Бюрке, известного писателя. Эта книга историческая, а в английской истории я не очень сильна. Но все же я вижу, что автор – противник не только современных реформ, но и самого духа реформы вообще.
О Мери, почему я не могу думать так же, как думают они? Мне, в сущности, следовало бы любить все эти старые почтенные устои и с благоговением чтить прошлое. Ведь меня воспитали в этом духе…
Подчас я сама прихожу в ужас от собственной дерзости и скептицизма. Я, кажется, способна видеть во всем только дурное и поэтому не могу ни во что верить, даже если бы захотела».
Ее письма были полны описаниями чудес природы, которые окружали ее. Белоснежная цапля поселилась на острове. Сильвия наблюдала за тем, как она ловит рыбу, и старалась отыскать ее гнездо, чтобы взглянуть на птенцов. Мужчины совершили экскурсию в Эверглэдс и рассказывали потом чудеса о стаях фламинго, покрывавших небо алыми облаками, и о птичьих колониях, напоминавших целый город. Они принесли с собой одного птенца, который пищал целыми днями, прося, чтобы его накормили.
Двоюродный брат Сильвии, Гарри Чайльтон, навестил ее. Он охотился с ван Тьювером, когда тот был еще женихом, и теперь составлял ему компанию в рыбной ловле. Его не посвятили, разумеется, в недоразумения, возникшие между Сильвией и ее мужем. Однако он заметил, что кузина его читает серьезные книги, и припугнул ее.
– У тебя скоро появятся морщины на лице, – сказал он, – а ноги вырастут и станут такими же длинными, как у дам Новой Англии.
Так Гарри Чайльтон реагировал на новые интересы своей кузины.
Кроме них на острове был еще молодой врач, следивший за состоянием здоровья Сильвии. Это был маленький живой человек с румяным белым лицом и каштановыми усиками, которые он вечно теребил и подкручивал. Ему был отведен отдельный бунгало, но он обычно принимал участие в прогулках на баркасе.
Сильвия писала мне, что всякий раз, когда между ней и мужем начинается спор о книге Бюрке, она замечает у доктора насмешливые морщинки около глаз. Она подозревала, что этот молодой человек скрывает свои убеждения от своих пациентов-миллионеров, и задалась целью позондировать его.
Затем появилась миссис Варина Тьюис. Трагически лишившись собственной семьи, она посвятила всю свою жизнь служению более счастливым представителям рода Кассельмен.
Теперь она должна была сделаться компаньонкой и советчицей Сильвии. И в первый же день своего приезда тетя Варина обнаружила пропасть, разверзшуюся в жизни ее племянницы.
«Интуиция у женщин из рода Кассельмен, – писала мне Сильвия, – поистине изумительна. Мы проезжали в баркасе мимо одного из виадуков новой железной дороги, и тетя Варина воскликнула: «Какой замечательный виадук!» «Да, – заметил мой муж, – но не говорите этого громко при Сильвии». «Почему же?» – спросила она, и Дуглас ответил: «Она сейчас же изложит вам, по скольку часов в день работают здесь несчастные труженики».
Это было все, но я заметила быстрый взгляд, который тетя Варина бросила на меня, и поняла, что мои старания поддержать разговор не обманули ее. Было очень дурно со стороны Дугласа: ведь он знает, что я люблю своих стариков и не хочу, чтобы они догадывались о моих неприятностях. Однако это очень характерно для него: если у него какие-нибудь неприятности, он всегда старается разделить их с другими.
Как только мы остались одни, тетя Варина обратилась ко мне: «Сильвия, голубка, что это значит? Чем ты огорчила своего мужа?»
Вас, несомненно, позабавит, если я в точности передам вам наш разговор. Я попробовала вывернуться, ответив небрежно: «Дуглас съел за завтраком слишком много черепаховых яиц».
Это было так похоже на мужчину, что любая старая леди без труда поверила бы такому объяснению. Но тетя Варина была слишком проницательна. Мне пришлось объяснить ей, что я хочу научиться думать, отчего она пришла в настоящий ужас. «Ты хочешь сказать, дитя мое, что ты думаешь о таких вещах, которые совсем не нравятся твоему мужу, и отказываешься повиноваться ему, когда он просит тебя перестать думать о них? Ведь ты должна понимать, что у него, несомненно, есть серьезные основания, чтобы запрещать тебе это». «Я тоже так думаю, – сказала я, – но, к сожалению, он не объяснил мне, в чем они заключаются, и я, разумеется, имею право…»
Дальше она и слушать не захотела. «Право, Сильвия, право? Ты добиваешься права отталкивать от себя мужа?» «Но не могу же я регулировать все свои мысли страхом оттолкнуть от себя мужа», – возмутилась я. «Сильвия, ты просто ужасаешь меня! Откуда у тебя такие мысли?» «Но отвечайте мне, тетя Варина, могу я это сделать или нет?» «Для женщины важнее всего думать о том, как угодить хорошему ласковому мужу. Во что превратится ее семейная жизнь, если она перестанет заботиться об этом?» – заключила тетя Варина.
Как видите, мы затронули важный вопрос. Я знаю, что вы считаете меня отсталой, и вам, пожалуй, будет забавно узнать, что некоторым я кажусь страшной мятежницей. Вообразите себе тетю Варину, ее расстроенное старое лицо и взволнованные восклицания: «Дитя мое, дитя мое, надеюсь, что я приехала во время! Не презирай совета женщины, которая горько расплачивается за свои ошибки. У тебя хороший муж, и он горячо любит тебя. Ты одна из счастливейших женщин на земле, так не отталкивай же своего счастья».
«Тетя Варина, – сказала я (не помню, говорила ли я вам, что муж ее был картежник и пьяница и покончил жизнь самоубийством), – а вы убеждены, что каждый муж так стремится убежать от своей жены, что ей необходимо напрягать всю свою энергию и дипломатическое искусство, чтобы удержать его около себя?» «Сильвия, – ответила она, – ты так странно ставишь вопрос, у тебя такие грубые выражения, что я не знаю, как с тобой разговаривать (это, должно быть, ваша вина, Мэри, меня никогда не упрекали в этом раньше)».
«Я могу сказать тебе только одно, что жена, позволяющая себе думать о чем-либо, кроме своих обязанностей по отношению к мужу и детям, рискует потерять все свое счастье, – заметила тетя Варина. – Она играет с огнем, Сильвия! Она поймет слишком поздно, что значит пренебрегать мудростью своего пола и опытом, который другие женщины приобретали целыми веками.
Итак, Мэри, теперь я изучаю новую, неписаную книгу: «Заповеди тети Варины».
Она нашла лекарство от моих терзаний, исцеление для моей болезни – я должна заняться шитьем. Я возражаю ей, что у меня платьев больше, чем нужно для десяти сезонов, но она отвечает благоговейным голосом: «А маленький незнакомец?»
И когда я указываю ей, что маленькому незнакомцу готовится приданое, которое будет стоить много тысяч долларов, она говорит: «Ему, наверно, позволят носить то, что мать сделала для него собственными руками».
Вот, полюбуйтесь теперь, как я сижу на террасе, изучая тонкое шитье, а на дне моей рабочей корзинки спрятана книжка Каутского о социальной революции».


Проходили недели. Законодательная комиссия в Албани вопреки нашим желаниям отложила рассмотрение билля о детском труде, и мы, подобно упорному пауку, паутина которого разорвалась, снова принялись за работу. Как много нужно было собрать денег, сколько написать статей, сколько произнести речей, сколько людей привлечь к своему делу и довести до такого состояния ума, чтобы они могли сделаться серьезной угрозой для наших законодателей. Таков процесс созревания социальных реформ в странах, где общественный строй опирается на частную собственность, процесс, который, по мнению простодушных реформаторов, будет продолжаться вечно, от чего упаси нас Боже!
Сильвия в письмах спрашивала, как идут дела, и я сообщила ей, как мы потерпели неудачу и что предпринимаем дальше. И вот спустя немного времени я получила по почте маленькую коробочку, в которой оказалось бриллиантовое кольцо. «Я не могу просить у мужа сейчас денег, но эта вещь принадлежит мне еще со времен моего девичества. Она стоит около четырех сот долларов – продайте ее. Не проходит дня, чтобы подобные суммы не тратились на моих глазах на пустяки. Употребите их для вашей цели».
Так писала Сильвия. «Королева Изабелла и ее драгоценности», – подумала я.
В этом письме она передавала мне свой разговор с мужем на тему о женском положении. Вначале ей казалось, что эта беседа могла привести к хорошим результатам, так как он находится в лучшем настроении, чем обыкновенно.
«Он уклонился от некоторых вопросов, которые я задала ему, но я не думаю, чтобы он сделал это нарочно. Это просто недостаток внимания, которым страдает весь мир. Он сказал, что не считает женщин низшими существами по сравнению с мужчинами, но между ними есть существенные различия. Ошибка женщин, по его мнению, заключается в том, что они стремятся стать наравне с мужчинами. Как видите, это все та же старая теория «женского очарования». Я указала ему на это, и он признался, что ему нравится быть «очарованным».
«Вы вряд ли нашли бы в этом удовольствие, – возразила я, – если бы знали так же хорошо, как я, чем это достигается». «Почему же нет?» – спросил он. «Потому что это нечестные приемы. Он рассчитаны на самые низменные половые инстинкты».
Он спросил, что я хочу сказать этим, но тут я вспомнила наставления моей двоюродной бабки и рассмеялась: «Если вам нравится, чтобы я прибегала к этим приемам, то как же вы хотите, чтобы я выдала вам их секрет». «Тогда нам не о чем говорить», – сказал он. «Напротив! – воскликнула я. – Вы признаете, что у меня есть «очарование». Многие мужчины признавали это. Значит, вы должны считаться с моим мнением, если я говорю вам, что все это нечестная игра, построенная на плутовстве и рассчитанная на худшие стороны мужской натуры. Например, на тщеславие. Леди Ди говорила: льсти ему, он все проглотит. И, действительно, я не встречала еще мужчины, который отказался бы от комплимента. Затем на его властолюбие: если хочешь добиться от него чего-нибудь – убеди его, что это его желание. На его эгоизм у нее было одно ядовитое изречение – я как сейчас слышу голос Леди Ди: в сомнительных случаях заводи разговор о нем с большой буквы. Вот что вы, мужчины, называете «очарованием».
«Я не чувствую этого», – сказал он. «Да, потому что теперь вы по ту сторону сцены. Но когда вы сами участвовали в игре, вы прекрасно чувствовали это, не отрицайте, пожалуйста, и почувствуете снова, лишь только я вздумаю прибегнуть к этому средству. Но я хочу знать, не может ли женщина заинтересовать мужчину другим, более честным путем? Вопрос, в сущности, сводится к следующему: может ли мужчина любить женщину такой, какова она есть на самом деле?» «Я бы сказал, – ответил он, – что это зависит от самой женщины».
Этот ответ показался мне разумным, и я сказала: «Но ведь вы любили меня, когда я старалась казаться вам загадкой. А теперь, когда я хочу быть с вами честной, вы ясно даете мне понять, что вам это не нравится, что вы не желаете этого. Вот с этой-то проблемой и сталкивается женщина. В нашей семье женщины всегда правили мужчинами. Но они проделывали это так ловко, что в Кассельменском округе никому и в голову не приходило задумываться над «женскими правами». Однако есть же у женщины свои права, и так или иначе они будут дурачить мужчин, пока те не перестанут считать себя сильной половиной рода человеческого, призванной управлять нами».
Тут я убедилась, как мало он понимает меня. «Каждая семья должна иметь одного главу, – заметил он». «Но ведь в истории известны случаи, – возразила я, – когда король и королева правили совместно, и все шло хорошо. Почему же не может быть того же и в семье». «Все это допустимо, пока дело касается семьи. Но политика и деловая жизнь должны быть всецело предоставлены мужчинам, и женщины, вмешиваясь в них, неизбежно утрачивают лучшие свойства своей натуры».
Итак, вот к чему мы пришли. Я не стану повторять вам его аргументов, так как вы, несомненно, достаточно знакомы с антисуфражистской литературой. Мне казалось, что при известном такте и терпении я смогу увлечь его за собой. Но всякий раз, как мы возвращались к этой теме, я убеждалась, что он снова стоит на своей исходной точке зрения: женщина должна подчиняться руководству мужчины; она должна смотреть на мир его глазами.
Я не могла заставить его признаться, что мужчина может ошибаться. И на этом мы остановились и, боюсь, будем останавливаться всегда. Я соглашаюсь с ним, что женщина должна повиноваться мужчине, но только пока он прав».
Ее письма не всегда касались этих вопросов. Несмотря на свои занятия рукоделием, она находила время для чтения и делилась со мной своими впечатлениями. Кроме того, она привела в исполнение свой план относительно молодого доктора и сделала любопытные открытия.
Он благоговел перед ней, а ее пробуждающийся ум находил в нем много материала для размышлений.
«Вот, например, этот молодой доктор, – писала она, – он считает себя человеком науки и даже гордится своим хладнокровием и выдержкой. Однако хитрая женщина могла бы без особого труда обвести его вокруг пальца. У него был в юности неудачный роман (он проговорился мне об этом), и теперь от одиночества и неудовлетворенности он готов видеть в каждой красивой женщине нечто сверхъестественное. Воображение помогает ему превращать ее в радужный мыльный пузырь, который он выдувает собственным дыханием. Я знаю, что никогда не могла бы раскрыться перед ним. Если бы я сказала ему, что сама дала поймать себя в золотую сеть, он только выразил бы восторг перед возвышенностью моих мыслей. О, мало ли я видела женщин, игравших на доверчивости мужчин! А сколько раз я сама злоупотребляла ею. Если бы мужчины были благоразумны, они предоставили бы нам избирательные права и долю участия в общественной работе, словом, вывели бы нас на дневной свет и рассеяли бы ту загадочность, которой мы окружили себя».
«Кстати, – писала она в другом письме, – если вы приедете сюда, могут выйти неприятности. Я рассказала доктору Перрину о вас и ваших теориях относительно лечения голодом, духовного исцеления и т. д. Это очень взволновало его. Он, кажется, чрезвычайно серьезно относится к своему диплому и не желает, чтобы его перещеголял какой-нибудь любитель. Он прописал мне пилюли, я отказалась принимать их и думаю, что теперь он обвиняет за это вас. У него оказалось много общего с моим мужем, который выражает свое уважение к науке тем, что принимает все, что ему советуют. Доктор Перрин получил свое медицинское образование здесь, на Юге, и я думаю, что он, по крайней мере, лет на двадцать отстал от современного медицинского мира. Дуглас остановил на нем свой выбор, потому что они встречались с ним в обществе. Мне это, в общем, безразлично, ибо я никому не намерена позволять лечить себя».
И вдруг среди этой болтовни прорывался искренний крик сердца.
«Мэри, что вы сделаете, если в один прекрасный день я признаюсь вам, что я несчастлива? Я не смею заикнуться об этом кому-нибудь из моих близких. Все убеждены, что я достигла пределов человеческого торжества, и мне приходится играть эту роль, чтобы не огорчить их. Я знаю, что если бы мой дорогой старый отец узнал хотя бы крупицу правды, это убило бы его. Меня поддерживает только одна мысль, что я помогала ему и устранила из его жизни бремя денежных забот. Но иногда мне кажется, что я только отдалила час расплаты. Я дала другим его детям пример швыряния деньгами и светскости, в которых они не чувствовали раньше потребности.
Возьмите мою сестру Селесту. Я, кажется, никогда не говорила вам о ней. Она дебютировала в свете прошлой осенью и собиралась приехать в Нью-Йорк, чтобы провести со мной зиму. Она мечтает о том, чтобы выйти замуж за богатого человека; я должна была ввести ее в общество, но оказалась настолько эгоистичной, что уехала сама. Разве могу я сказать ей – берегись! Я сделала блестящую партию, но это не принесло мне счастья! Она все равно не поймет и скажет, что я просто взбалмошная женщина. Она ответит мне: «Если бы мне подвернулось такое счастье, я сумела бы стать счастливой». И весь ужас в том, что это правда.
Видите, какое положение я заняла в семье. Я не могу сказать сестрам: «Вы тратите слишком много папиных денег, нехорошо подписывать чеки и пользоваться его беспечностью». Ведь я сама также пользовалась этими деньгами, пока не свила собственного гнезда. И теперь мне остается только покупать Селесте платья и шляпы, хоть я знаю, что они наполнят завистью сердца ее подруг и вынудят десятки других семей жить выше своих средств».


Беременность Сильвии приближалась к концу. Она писала мне по этому поводу чудесные письма, передавая свои настроения и мысли с такой простотой и откровенностью, которые я вряд ли могла ожидать от нее при беседе с глазу на глаз. Читая ее письма, я вспоминала свои собственные давно прошедшие радости и огорчения.
«Мэри! Мэри! Сегодня я почувствовала ребенка! Какое удивительное ощущение! Я никогда не поверила бы, если бы кто-нибудь попробовал описать мне его раньше. Я чуть не лишилась сознания. Что-то во мне хочет вернуться к прежнему и боится этих новых, неизведанных переживаний. Я не хочу быть застигнутой врасплох и испытывать ощущения, которые не поддаются моей воле. Я ухожу на берег, прячусь там от всех и плачу, плачу без конца. Мне кажется, что я снова могла бы молиться».
И в другом письме: «Я в восторге от того, что ношу в себе ребенка, своего собственного ребенка! О, как это чудесно! Но мой экстаз вдруг сменяется ужасом, потому что я не люблю отца моего ребенка. Напрасно обманывать себя… и вас. Мне нужно знать, что есть на свете хоть одна человеческая душа, которой я могла бы доверить всю правду, какова она есть. Я не люблю его, никогда не любила и никогда не полюблю.
О, как могли они все так ошибаться? Вот здесь со мной тетя Варина, одна из тех, кто убеждали меня согласиться на это брак. Она говорила мне, что любовь придет. Кажется, это была именно ее мысль; моя мать, однако, тоже держалась того взгляда, что достаточно женщине подчиняться мужу, повиноваться ему и следовать за ним, чтобы любовь овладела ее сердцем. Я доверчиво испробовала это, но предсказания их не сбылись. А теперь я должна родить ему ребенка, и это свяжет нас навсегда.
О, как ужасно, что я не люблю отца своего ребенка! Я говорю себе: ребенок будет отчасти его, даже, может, быть, больше его, чем мой. Он будет похож на него, унаследует от него те или иные свойства, может быть, как раз те самые, которые отталкивают меня в его отце. И тогда я буду иметь их перед собой день и ночь до конца жизни. Я увижу, как эти черты будут развиваться и крепнуть, это будет вечная, постоянная Голгофа моего материнства. Я стараюсь утешить себя тем, что многое зависит от воспитания и что черты эти, возможно, удастся искоренить в ребенке. Но затем я думаю: нет, тебе не удастся воспитать его по-своему; твой муж будет иметь на него права более сильные, чем твои. И тут я предвижу смертельную борьбу между нами.
Одна умная приятельница говорила мне, что мне следовало быть хуже или лучше, чем я есть: или мне надо поменьше замечать недостатки в других людях, или поменьше любить людей. И я вижу теперь, что мне надо было быть слишком хорошей, чтобы пойти на этот брак, или недостаточно хорошей, чтобы использовать его преимущества. Я знаю, что могла бы быть счастлива в качестве жены Дугласа ван Тьювера, если бы я думала только о выгодах своего положения и о том, что мой ребенок унаследует их. Но вместо этого я вижу капкан, в который попали не только мы, но и наш ребенок, и из которого я не могу высвободить ни себя, ни их. О, какую ошибку делает женщина, когда она выходит замуж в надежде перевоспитать своего мужа! Он не желает меняться, не желает даже слышать намека на необходимость какой-либо перемены. В своем доме он хочет только тишины и покоя, а это значит, что он хочет быть самим собой.
Иногда мне удается разобраться в создавшемся положении с таким хладнокровием, словно лично меня оно совсем не касается. Он требует от меня, чтобы я подчинила ему свой разум. Но я знаю, что общая капитуляция все равно не удовлетворит его, каждый солдат, каждый мятежник, скрывшийся в горах, должен будет принести ему повинную отдельно. Он выслеживает их (мои бедные, блуждающие, неокрепшие мысли) и, настигнув, заставляет тотчас принести клятву верности или погибнуть на месте. Точь-в-точь избалованный ребенок: чем больше даешь ему, тем больше он требует, и, если вы откажете ему в какой-нибудь пустячной прихоти, он поднимает против вас настоящую войну, лишь бы сломить ваше сопротивление и добиться желаемого».
Месяц спустя она писала мне:
«Бедный Дуглас потерял покой. Он переловил почти все виды рыб, которые можно здесь найти, и вдоволь поохотился за всеми породами зверей и птиц, не считаясь с сезонами. Гарри уехал домой, и все остальные гости также покинули нас. Мне было бы тяжело теперь переносить общество. Таким образом, около Дугласа не осталось никого, кроме доктора, меня и моей бедной тетки. Он уже несколько раз заговаривал об отъезде. Но я не хочу уезжать, и мне кажется, что в это критическое время я должна заботиться о себе. Здесь жарко, но я только расцветаю от этого и никогда не чувствовала себя здоровее и крепче. Я попросила его уехать в Нью-Йорк и оставить меня здесь одну, пока мой ребенок не появится на свет. Разве это очень неблагоразумно? Мне кажется, что нет, но бедная тетя Варина пришла в ужас от этого проекта – как можно отпускать от себя мужа!
Я размышляю над своим жребием женщины. Я вижу горечь и страдания моего пола на протяжении долгих веков. Я очень изменилась и утратила для своего мужа свою привлекательность. Я с трудом двигаюсь, быстро устаю и не могу больше составлять ему компанию, вернее даже, я стала для него обузой, а он принадлежит к числу людей, не выносящих никакого бремени. В результате я утратила в его глазах очарование своего пола.
Как женщина, я была обязана употреблять всю свою энергию на то, чтобы поддержать это очарование. Впрочем, я прекрасно знаю, чем я могла бы восстановить свое влияние. Здесь есть доктор Перрин. Он не сочтет меня обузой и примирится со всеми моими недостатками, и я на одно мгновение представляю себе, как встревожился бы мой муж, если бы я слишком углубилась в обсуждение ваших медицинских теорий с моим красивым молодым телохранителем.
Это один из испытаннейших способов удержать своего мужа, а Леди Ди посвятила меня во все тонкости этого искусства. Но теперь я ни за что не прибегла бы к таким приемам, если бы даже все мое счастье заключалось в любви мужа. Я подумала бы о правах моего друга, маленького доктора. Мне кажется, что это очень характерно для «новой женщины», не правда ли? Вы можете упомянуть об этом в вашей ближайшей суфражистской речи.
Существуют, разумеется, еще другие способы. У меня есть ум, и я могла бы обратить все его силы на то, чтобы удержать мужа, вместо того чтобы пытаться разрешать мировые проблемы. Но для этого мне нужно было бы верить, что в муже заключен весь смысл моей жизни, а я позволила сомнению закрасться в мою душу! Моя бедная тетка изо всех сил старается воскресить во мне веру моих прабабок, но я просто не способна проникнуться ею. Она сидит возле меня, и в глазах ее отражается ужас женщин всех веков – ведь я теряю мужа!
Не знаю, старались ли вы когда-нибудь удерживать мужчину, я хочу сказать, удерживать сознательно. Думаю, что нет. Ядовитое изречение Леди Ди – святая истина: в сомнительных случаях заводи речь о нем с большой буквы. Если вы сумеете тактично и ловко заставить мужчину разговориться о себе, о своих вкусах, идеях, работе и значительности всего этого, можете быть спокойны, что вы никогда не наскучите ему. Вы не должны, конечно, во всем соглашаться с ним, если вы отметите разницу в ваших взглядах на тот или иной вопрос и позволите ему убедить себя, он увидит в этом поощрение, а если вы сумеете показать, что вы не вполне убеждены, но готовы убедиться, он, несомненно, вернется к этому разговору. «Не давай ему ни минуты покоя, – говорила Леди Ди. – Уносись с ним время от времени, как лошадь, закусившая удила, но не допускай, чтобы он выпустил вожжи».
Вы понятия не имеете, сколько женщин сознательно ведут эту игру. Некоторые откровенно сознаются в этом, другие же просто делают то, что кажется им легче остального, и умерли бы от ужаса, если бы кто-нибудь раскрыл им глаза. В этом заключается весь смысл жизни светской женщины, безразлично, молода она или стара. Нравиться мужчине! Подстерегать его настроения, подзадоривать его, льстить ему, поощрять его тщеславие – одним словом, «очаровывать» его. Вот этого-то и добивается от меня тетя Варина. Если я не употребляю слишком резких выражений, описывая этот процесс, она без колебаний признает, что все это так. Но ведь то же самое делала она и делает почти каждая женщина, старающаяся сохранить семью и поддержать огонь в своем очаге. На днях я читала роман «Джейн Эйр». Там изображен женский идеал властного и пылкого любовника. Послушайте, что он говорит, когда «в настроении»: «Сегодня вечером я в разговорчивом и общительном настроении, вот почему я послал за вами. Камин и канделябры – недостаточно занятные товарищи, точно так же как Пилот, ибо никто из них не владеет даром речи. Сегодня я решил провести время в свое удовольствие, забыть все огорчения и насладиться тем, что мне нравится. Мне хочется заглянуть в вашу душу, лучше узнать вас, так говорите же!»
Был май, и до родов оставалось немного больше месяца. Сильвия требовала, чтобы я приехала к ней, но я отказывалась, зная, что мое присутствие будет неприятно ее мужу и тетке. Но тут она сообщила мне, что муж ее возвращается в Нью-Йорк.
«Его удерживало здесь чувство долга по отношению ко мне, – писала она, – но он так явно скучал, что мне пришлось указать ему на вред, который он причиняет этим и себе, и мне.
Сомневаюсь, чтобы вы захотели теперь приехать сюда. Последние зимние гости разъехались. Становится так жарко, что даже вода перестает освежать нас. Но я блаженствую в этой температуре. Костюм мой дошел до минимума, да и то, что я ношу, всегда белого цвета. Доктор Перрин не может, однако, отрицать, что здоровье мое не оставляет желать лучшего. Свои пилюли он прописывает мне исключительно для формы.
В последнее время я не позволяю себе много думать о моих отношениях с мужем. Я не могу винить его, но не могу винить и себя и стараюсь только сохранить свое спокойствие, пока не родится мой ребенок. Я заметила, что почти инстинктивно проделываю ту процедуру, о которой вы говорил мне. Я внушаю себе и будущему ребенку здоровье и спокойствие. Я нашептываю слова, которые сильно напоминают молитвы, но боюсь, что моя бедная милая мама не поняла бы их в этой новой научной оболочке.
Однако по временам я не могу удержаться от того, чтобы не думать о ребенке и его будущем. И тогда мое сердце внезапно наполняется бесконечной жалостью к его отцу. Я сознаю, что не люблю его и что он всегда знал это. Мысль об этом вызывает во мне угрызения совести. Но я сказала ему правду, прежде чем стала его женой, и он обещал быть терпеливым со мной, пока я не научусь любить его. И тут во мне просыпается неудержимое желание зарыдать и громко крикнуть: «О, зачем ты сделала это! Зачем ты позволила убедить себя выйти за него замуж».
Вчера вечером я сделала попытку поговорить с ним. Это произошло после того, как он окончательно решил уехать. Я была полна жалости и желания помочь ему. Я сказала ему, что, несмотря на все наши разногласия по некоторым вопросам, я хочу научиться жить с ним счастливо. Мы должны найти какой-нибудь компромисс, хотя бы ради нашего ребенка, если не ради нас самих. Мы не должны допустить, чтобы ребенок страдал от этого. Он холодно ответил, что ребенку не придется страдать, ибо ему будет предоставлено все, что есть лучшего в мире. Я заметила, что может возникнуть вопрос о том, что считать лучшим. Но на это он ничего мне не ответил, а начал упрекать меня за вечное недовольство. Разве он не предоставил мне все, что только может желать женщина? Мой муж слишком корректен, чтобы упомянуть о деньгах, но он сказал, что я пользуюсь неограниченным досугом и освобождена от всяких забот. Я настаивала на том, что у меня все же есть свои заботы, хотя он и старается по возможности предотвратить их.
Дальше этого наш разговор не пошел. Я прекратила его, не желая повторять старые споры.
Дуглас перенял у моего кузена его любимую поговорку: «Нельзя горевать о том, чего не знаешь». Мне кажется, что Гарри перед отъездом заподозрил что-то неладное между мной и моим мужем и нашел нужным дать мне маленький дружеский совет. Он очень тактично вел разговор и ограничился туманными намеками, но я прекрасно поняла своего умудренного в светских делах кузена. Мне кажется, что в это изречение он вложил всю философию, которой он хотел бы научить женщин: нельзя горевать о том, чего не знаешь!»
Приблизительно через неделю Сильвия написала мне, что ее муж в Нью-Йорке. Через неделю, в одно прекрасное утро я отправилась навестить Клэр Лепаж.
Вы спросите, зачем я это сделала? У меня не было никакой определенной цели, ничего, кроме принципиального протеста против философии кузена Гарри.
Меня ввели в будуар Клэр, где царил беспорядок после вчерашнего вечера. Она сидела перед зеркалом в розовом пеньюаре, к которому были приколоты великолепные красные розы; увидев меня, она отбросила волосы, падавшие ей на глаза, и извинилась, что не совсем готова для приема гостей.
– Я только что разговаривала по телефону с Ларри, – объяснила она.
– Ларри? – удивленно повторила я, ибо Клэр всегда уверяла меня, что ван Тьювер был и останется ее единственным отклонением с пути истины.
По-видимому, решила я, она достигла в своей карьере той стадии, когда внешние приличия утрачивают всякое значение.
– Я пришла к выводу, что не умею управлять мужчинами, – сказала она. – Никак не могу долго ладить с ними.
Я заметила про себя, что опыт привел меня к такому же заключению, хотя, по правде говоря, я только один раз в жизни имела с этим дело.
– Скажите мне, – спросила я, – кто этот Ларри?
– Вот его портрет.
Она достала карточку из ящика своего туалета. Я увидела красивого пожилого блондина.
– С виду у него довольно приятная внешность, – заметила я.
– В том-то и беда, что о мужчинах никогда нельзя судить по внешности.
Я обратила внимание на число, проставленное на карточке.
– Это, по-видимому, ваш старый знакомый? Вы никогда не говорили мне о нем.
– Он не любит, когда о нем говорят. У него беспокойная жена.
Я внутренне усмехнулась, но кивнула с пониманием.
– Он биржевой маклер. Его «прижало», как он выражается, и от этого он сделался раздражителен и скуп. В биржевике эти качества, как вы понимаете, особенно неприятны.
Она рассмеялась и продолжала:
– А между тем он очень требователен, хочет, чтобы все делалось ему в угоду, и вечно указывает мне, с кем я могу поддерживать знакомство и где могу бывать. Я всегда говорю, что испытываю на себе все неудобства брака, не пользуясь ни одним из его преимуществ.
Я заговорила об эмансипации женщин, и Клэр, откинувшись на спинку стула и расчесывая свои длинные чудесные волосы, улыбалась мне из-под полуопущенных ресниц.
– Угадайте, к кому он ревнует меня?! – сказала она. И когда я отказалась от такой непосильной задачи, она бросила на меня многозначительный взгляд.
– В море попадаются рыбы покрупнее Ларри.
– И вам удалось поймать одну из них? – спросила я с наивным видом.
– Не стану же я отказываться от своих прежних друзей.
Я перевела разговор, как бы случайно, на свои летние планы, и через несколько минут Клэр сама прервала меня.
– Кстати, Дуглас ван Тьювер в городе.
– Откуда вы знаете это?
– Я видела его.
– В самом деле? Где же?
– Я добилась приглашения Джека Тэйлора. Видите ли, когда Дуглас влюбился в свою прославленную южную красавицу, Джек предсказал, что она очень быстро надоест ему. И теперь он заинтересован в том, чтобы предсказание его оправдалось.
– И что же, есть у него шансы на успех?
– Я сказала ему: «Дуглас, почему вы не зайдете навестить меня?» Он был в шутливом настроении и спросил: «Что вы хотите? Новый автомобиль?» «У меня нет ни старого, ни нового автомобиля, Дуглас, и вы это знаете, – ответила я. – Мне нужны только вы сами. Я всегда любила вас и, кажется, доказала вам это». «Вы доказали мне только, что вы нечто вроде дикой кошки, – сказал он. – Я боюсь вас. А кроме того, я устал от женщин и не доверюсь больше ни одной».
– К такому же заключению относительно мужчин пришли, кажется, и вы, – заметила я.
– В ответ я сказала: «Дуглас, приходите ко мне, и мы вспомним старое. Можете довериться мне. Клянусь вам, что ни одна живая душа не узнает об этом». «Вы утешились без меня с кем-то другим», – возразил он. Но я знала, что это только догадка с его стороны. Он искал, чем бы досадить мне, и сказал: «Вы слишком много пьете. Нельзя доверять людям, которые пьют». «Ведь вы же знаете, – ответила я, – что я не пила так много, когда была с вами. Да и сейчас я пью гораздо меньше, чем вы». «Я провел Бог знает сколько времени на пустынном острове и праздную теперь свое освобождение», – возразил он. «Что же, – сказала я, – позвольте мне помочь вам отпраздновать эту радость».
– Что же он ответил на это?
Клэр кончила расчесывать свои шелковистые волосы и многозначительно улыбнулась мне.
– Я сказала: «Дуглас, вы можете довериться мне. Клянусь, что ни одна живая душа не узнает об этом от меня».
– Это значит, разумеется, что он обещал к вам прийти, – заметила я.
– Я не сказала вам этого, – последовал ответ.
Я знала, что Клэр сама расскажет мне все до конца. Но в эту минуту ее отвлекла другая тема.
– У Сильвии скоро будет ребенок, – заметила она вдруг.
– Ее муж, должно быть, очень рад этому? – сказала я.
– Он просто раздувается от отцовской гордости, как говорит Джек. Он послал за бутылкой какого-то замечательного шампанского, чтобы отпраздновать скорое появление «бэби-миллионера» (так называли в своем время маленького Дугласа). И они выпили три бутылки, чтобы достойно отметить такое событие. Джек говорит, что Дуглас единственный человек в Нью-Йорке, у которого есть такое вино.
– Ваш друг Джек, кажется, большой весельчак, – вставила я.
– Дуглас не всякому позволяет разговаривать с собой. Он держится обычно с большим достоинством, а к своему будущему ребенку относится очень серьезно.
– Дети обыкновенно теснее привязывают мужа к жене, не правда ли?
Я внимательно наблюдала за ней и увидела, как она усмехнулась моей наивности.
– Нет, – сказала она, – по-моему, это не так. Дети в общем только надоедают.
Я не стала оспаривать ее авторитетного заявления. Кому же, как не Клэр, было знать мужчин?
Она не отрывалась от зеркала, укладывая в прическу свои волосы, и вдруг рассмеялась.
– А Ларри весь вечер ждал здесь, пока мы веселились у Джека Тейлора.
– В таком случае неудивительно, что он устроил вам сцену, – сказала я.
– Но он не предупредил меня, что хочет прийти. Неужели же мне сидеть весь вечер одной? Вечно одна и та же история. Я никогда не встречала мужчины, который искренно хотел бы, чтобы у вас были друзья и чтобы вы весело проводили время без него.
– Быть может, – возразила я, – он боится, как бы вы не изменили ему?
Я сказала это в шутку, считая, что такого рода остроты должны нравиться людям типа Клэр и ее друзей. Мне и в голову не приходило, к чему приведет это замечание. Помню, как однажды мой муж привез на ферму много динамита для выкорчевывания пней; представьте себе мой ужас, когда я увидела, что дети беззаботно играют смертоносными палочками! И вот теперь, оглядываясь назад, я нахожу, что обе мы во время этого разговора напоминали моих ребятишек.
– Знаете, – заметила она с серьезным видом, – у Ларри есть один пунктик. Я встречала и прежде ревнивых мужчин, которые дрожали над женщинами, но такого одержимого, как Ларри, никогда.
– А в чем же дело?
– Он начитался каких-то книг о разных болезнях и теперь рассказывает мне всякие ужасы о том, что может случиться со мной и с ним. Как послушаешь его, право, начинает мерещиться, будто все эти микробы ползают по стенам комнаты.
– Но… – начала я.
– Мне надоело слушать его лекции, и я заявила ему: «Ларри, поступайте, как я: старайтесь получить все, что можно получить, и примиритесь с этим. Тогда вам нечего будет беспокоиться».
Я сидела неподвижно, затаив дыхание. Минута показалась мне вечностью. Наконец я сказала:
– Но ведь вы же не хворали ни одной из этих болезней, Клэр?
– У кого их нет, – ответила она. Снова наступила пауза.
– Но вы же знаете, – заметила я, – что некоторые из них опасны.
– Разумеется, – беспечным тоном ответила она. – Есть, например, одна, от которой проваливается нос и выпадают волосы, но со мной ничего подобного не случится.
– Но есть еще другая болезнь, – намекнула я, – и гораздо более распространенная.
И так как она не подхватила намека, я продолжала:
– А между тем она гораздо серьезнее, чем это думают обычно.
Она пожала плечами.
– Что же поделаешь. Мужчины неизбежно награждают нас чем-нибудь; это входит в игру. Так стоит ли терзаться?
Наступило долгое молчание. Мне нужно было время, чтобы сообразить, как действовать дальше. Мне хотелось так много выведать от нее и при этом нужно было так много скрыть!
– Я не хочу докучать вам, Клэр, – начала я, наконец, – но это, право, имеет очень серьезное значение для вас. Видите ли, я тоже кое-что читала об этом. Медицина сделала новые открытия. Раньше думали, что это лишь местное заболевание, вроде насморка, но теперь оказывается, что это болезнь крови и что она может вызвать очень тяжкие последствия. Большинство хирургических операций, которым подвергаются женщины, обусловлено этой причиной.
– Может быть, и так, – сказала она тем же равнодушным тоном. – Меня тоже оперировали два раза. Но все это теперь давно забыто.
– Однако вы не можете быть уверены, что дело на этом и кончится, – настаивала я. – Люди часто думают, что вылечились от гонорреи, когда на самом деле болезнь только притаилась и может в любое время снова дать вспышку.
– Да, я знаю. Это одно из тех сведений, которое Ларри принес мне вместе со своей любовью.
– Болезнь может проникнуть в суставы и вызвать ревматизм; она бывает причиной невралгии и сердечных болезней и двух третей всех случаев слепоты новорожденных детей…
Клэр вдруг расхохоталась:
– Ну, об этом пусть беспокоится Сильвия Кассельмен!
– О! О! – прошептала я, теряя самообладание.
– В чем дело? – спросила она, и в голосе ее прозвучала жесткая нота.
– Вы говорите это серьезно?
– Что миссис Дуглас ван Тьювер придется кое-чем заплатить мне за то зло, которое она причинила мне? Ну, так что же?
И Клэр разгорячилась, как это случалось с ней всякий раз, лишь только разговор касался ее соперницы.
– Почему она не может рисковать тем же, чем рискуем мы? Почему я должна страдать от этого, а она нет?
Я напрягала все силы, чтобы сохранить спокойствие, и после минутной паузы заметила:
– Разве можно желать этого кому-нибудь, Клэр? Девушку надо было предупредить…
– Предупредить? Й вы воображаете, что она выпустила бы свою великолепную добычу?
– Может быть. Ведь вы не знаете. Во всяком случае, она понимала бы тогда, на что идет…
Наступило долгое молчание. Я была так потрясена, что с трудом подыскивала подходящие слова.
– Я и сама подумывала о том, чтобы предупредить ее, – мрачно сказала Клэр. – По крайней мере, вышел бы маленький скандал. Помните, когда они выходили из церкви? Вы же сами удержали меня.
– Тогда было уже поздно, – услышала я свой собственный голос.
– Что же, – воскликнула она, вновь приходя в возбуждение. – Теперь пришел черед миссис Сильвии. Посмотрим, может ли такая знатная дама заразиться моей болезнью!
Я не могла больше сдерживаться.
– Клэр, это бесчеловечно.
Она взяла пуховку и начала с особой тщательностью пудрить лицо.
– Я все понимаю, – сказала она, и я увидела в зеркале, как сверкают ее глаза. – Вам не удастся одурачить меня. Вы старались быть ласковой, но я знаю, что в глубине души вы презираете меня. Вы думаете, что я не лучше всякой уличной женщины. Что же, прекрасно, я отвечу вам от лица всех подобных женщин: этим мы доказываем, что и мы тоже люди. Нас выбрасывают вон, но, как видите, мы возвращаемся обратно.
– Дорогая моя, – сказала я, – вы не понимаете, о чем говорите. Неужели вы могли бы так злорадствовать, зная, что расплачиваться за все это будет ни в чем не повинный маленький ребенок?
– Их ребенок! Конечно, будет очень печально, если с маленьким принцем приключится такая неприятность. Но, признаюсь вам откровенно, я все время думала об этом.
Я не знала в точности, что может случиться и как, да никто, по-моему, не может знать этого. Если доктора уверяют обратное, то они попросту водят нас за нос. Но я знала, что Дуглас прогнил, а значит, и дети у него могут быть гнилые, и все они будут страдать от этого. Вот одна из причин, которая удержала меня от того, чтобы вмешаться и разоблачить его.
Я совсем потеряла способность говорить, и Клэр, глядя на меня, расхохоталась.
– У вас такой вид, словно вы ничего не знали. Разве вы не поняли, когда я сказала вам об этом тогда?
– Вы сказали мне тогда?
– Вы, кажется, действительно не поняли. Я часто говорю по-французски, когда волнуюсь. У нас есть поговорка о свадебном подарке, который любовница кладет в корзину невесты. Кажется, достаточно прозрачно, разве нет?
– Да, произнесла я упавшим голосом, а Клэр, окинув меня пытливым взглядом, продолжала:
– Вы считаете меня мстительной, не так ли? Что же, я и сама упрекала себя в этом и старалась побороть в себе это чувство, но приходит время, когда начинаешь желать, чтобы люди расплатились за то, что они отняли у тебя. Я скажу вам то, чего я никогда еще никому не говорила, да и не собиралась говорить. Вы видите, что я пьянствую и иду прямой дорогой к гибели; вы слышите, как беспечно я говорю обо всем этом. Но было время, когда я любила Дугласа ван Тьювера по-настоящему и хотела иметь от него ребенка. Я мечтала об этом до боли, до муки. Но разве я могла надеяться на такое счастье? Я навсегда сделалась бы посмешищем для всей его компании, если бы только заикнулась о чем-либо подобном. Меня так засмеяли бы, что пришлось бы удрать из города. Несколько раз я пыталась поймать его, чтобы иметь от него ребенка, хотя бы против его воли. Но оказалось, что врачи лишили меня навсегда этой возможности. Мне оставалось только согласиться с моими друзьями, что так лучше, это избавляет меня от забот. Но тут является она и получает все, чего я так сильно желала. Весь мир находит это прекрасным и трогательным. Какая прелестная молодая мать! Что она сделала такого в жизни, чтобы иметь все, чего я лишена? Можете, сколько угодно, проливать слезы над ней, что касается меня, то я скажу прямо: пусть она получит свое. Пусть она разделит участь других женщин, – ведь она слишком хороша и чиста, чтобы знать даже об их существовании.
Я вышла от Клэр совершенно подавленная. Ни разу я не испытывала такого потрясения с тех пор, как прочла письмо моего несчастного племянника. Почему мне раньше не пришло в голову расспросить Клэр об этом? Как могла я так долго оставлять Сильвию под угрозой этой опасности? Самая большая опасность угрожает ее ребенку во время родов. Я сделала быстрый подсчет согласно ее последнему письму и вздохнула с облегчением – оставалось еще около десяти дней. Прежде всего я подумала о том, чтобы послать телеграмму, но затем оставила эту мысль: в телеграмме трудно будет указать ей, что нужно сделать, и еще труднее объяснить потом, почему я избрала такой необычайный способ переписки. Я вспомнила, что в своем последнем письме Сильвия называла имя врача, который должен был приехать из Нью-Йорка, чтобы присутствовать при родах. Самое лучшее – повидать этого врача, решила я.
– Чем могу служить? – спросил он, когда я вошла в его кабинет.
Это был высокий пожилой человек, безукоризненно одетый, корректный и выдержанный.
– Доктор Овертон, – начала я. – Моя приятельница миссис Дуглас ван Тьювер написала мне, что вы в скором времени выезжаете во Флориду.
– Совершенно верно, – ответил он.
– Я пришла переговорить с вами по одному очень щекотливому делу. Мне, разумеется, едва ли нужно указывать вам, что я полагаюсь на соблюдение профессиональной тайны.
Я заметила, что взгляд его стал вдруг очень пристальным.
– Разумеется, – ответил он.
– Я решилась на это потому, что миссис ван Тьювер – мой близкий друг и мне очень дорого ее благополучие. Я только случайно узнала, что она подвергалась опасности заражения венерической болезнью.
– Я едва ли поразила бы его сильнее, если бы ударила по лицу.
– Что? – крикнул он, забывая свою выдержку.
– Было бы совершенно бесполезно пускаться в подробности, – продолжала я, – достаточно, если я скажу вам, что мои сведения вполне достоверны и точны; источник, откуда я получила их, не допускает сомнений.
Наступило долгое молчание. Глаза его не отрывались от моего лица.
– Что это за болезнь? – промолвил он наконец.
Я назвала ее, и мы снова замолкли.
– А сколько времени существует эта… эта возможность заражения?
– С момента ее замужества. Около восемнадцати месяцев.
Это многое объяснило ему. Я чувствовала, как взгляд его насквозь пронизывает меня. Кто я такая? Сумасшедшая или новый тип шантажистки? А может быть, своего рода «Клэр»? В эту минуту я с благодарностью вспомнила о своей дешевенькой шляпке и почтенном возрасте.
– Это сообщение, – сказал он наконец, – разумеется, очень поразило меня.
– Когда вы подумаете над этим, вы убедитесь, что единственным мотивом, который мог заставить меня прийти сюда, было беспокойство за здоровье моего друга.
Он размышлял несколько минут.
– Все это, может быть, и правда, но разрешите мне добавить, что, когда вы утверждаете, будто знаете это…
Он остановился.
– …то это значит, что я знаю, – ответила я и тоже остановилась.
– Имеет ли миссис ван Тьювер какое-нибудь представление об этом?
– Ни малейшего. Напротив, перед свадьбой ее заверили, что такой возможности не существует.
Снова я почувствовала на себе его пристальный взгляд, но не сочла нужным пускаться в какие-либо объяснения.
– Доктор, – продолжала я, – мне, конечно, незачем напоминать вам о серьезности положения как для матери, так и для ребенка.
– Конечно, нет.
– Вы, несомненно, знаете, какие предосторожности следует принять, чтобы сохранить ребенку зрение.
– Конечно! На этот раз в тоне его прозвучала нотка высокомерия. – Скажите, вы не сестра милосердия?
– Нет, – ответила я. – Но много лет назад в моей семье разыгралась одна трагедия, раскрывшая мне все ужасное значение этих болезней. Поэтому, когда я узнала, что нечто подобное угрожает моей приятельнице, моей первой мыслью было предупредить вас. Надеюсь, вы поймете мои побуждения?
– Разумеется, разумеется, – поспешно ответила он. – Вы поступили совершенно правильно. Можете быть спокойны, я приму все нужные меры. Жаль только, что эти сведения не дошли до меня раньше.
– Я сама узнала об этом час тому назад, – сказала я, поднимаясь, чтобы уйти. – Вина, таким образом, всецело ложится на другое лицо.
Больше мне нечего было добавить. Он вежливо проводил меня до дверей, и я вышла на улицу, чувствуя себя расстроенной и несчастной. Несколько времени я бесцельно бродила по городу, обдумывая, что бы еще предпринять, хотя бы для своего собственного успокоения, если не для здоровья Сильвии. Я рисовала себе всякие ужасы.
Доктор Овертон не сказал мне точно, когда он собирается выехать. А что если помощь понадобится ей неожиданно? Или что-нибудь случится с ним самим во время долгого переезда по железной дороге? Нечто подобное испытывает мать, которая видит во сне, что ребенку ее грозит опасность, и рвется к нему. Я чувствовала, что мне необходимо самой быть около Сильвии.
Она просила меня приехать. Я была очень переутомлена, и комитет предложил отпуск. Я зашла в первый попавшийся магазин и по телефону узнала о поездах, отправляющихся во Флориду. Затем я взяла такси, заехала домой, чтобы взять кое-какие вещи, и помчалась на вокзал. Прошло немного более двух часов с того момента, как Клэр раскрыла предо мной ужасную опасность, а я была уже на пути к Сильвии.


Мне пришлось уже однажды пересечь Соединенные Штаты с запада на восток, теперь я пересекала их с севера на юг. Днем мимо проносились фермы и загородные дома Нью-Джерси, а на утро я увидела безграничный простор степей и волнующиеся поля молодой пшеницы и табака. Местами попадались леса терпентиновых деревьев, где работали полуобнаженные негры, и длинные вереницы бараков, перед которыми сидели какие-то тощие люди, жевавшие табак, и жарились на палящем солнце чернокожие. Прошла еще одна ночь, и передо мной открылась прекрасная Флорида. Пальмы и другие южные деревья, изображение которых я видела до этих пор только в учебниках географии, болота, поросшие вьющимися растениями, в которых глаз невольно искал аллигаторов, апельсиновые рощи в цвету и сады, как роскошные корзины прекрасных цветов. С каждым часом становилось все жарче и жарче. Я не умела переносить жару, как Сильвия, и, несмотря на открытые окна, обливалась потом.
Мы должны были прибыть в Майами днем. Но впереди нас сошел с рельсов товарный поезд, и я три часа металась в нетерпении, надоедая кондуктору бесполезными вопросами. В Майами я должна была пересесть на другую ветку, доходившую до самого края материка, где начиналась постройка виадука. Если бы я опоздала на этот поезд, мне пришлось бы ждать в Майами до утра. Кондуктор убеждал меня переночевать там, но я сказала ему, что протелеграфировала своим друзьям два дня назад и что они выедут встречать меня на баркасе и в тот же вечер отвезут на остров.
Мы опоздали на полчаса, но тут я убедилась, что на Юге все идет по-иному, ибо поезд дожидался нас. Я стремительно переметнулась через платформу вместе со своим чемоданом, и мы благополучно тронулись в путь. Но тут возникло новое затруднение. Мы двигались навстречу буре. Она налетела совершенно неожиданно – за минуту перед тем все было спокойно, и ясный закат золотил наш путь. Но вдруг картина переменилась: в мгновение ока стало так темно, что я едва могла различить очертания пальм, неистово раскачивавшихся под дыханием бури; они напоминали мне людей, с криком отчаяния простирающих руки. Вой ветра заглушал шум бегущего поезда, и я в ужасе спросила кондуктора, не ураган ли это? Он ответил мне, что сейчас не время для ураганов, но что буря самая настоящая, и, пока она не стихнет, ни один лодочник не согласится перевезти меня на остров.
Я твердила себе, что глупо так нервничать, но какой-то внутренний голос не переставал кричать во мне: «Скорее туда, скорее туда!» Я вышла из вагона и увидела то, что я не посмею назвать ураганом только из уважения к авторитету здешнего жителя. Ветер сшибал меня с ног, пена обдавала с головы до пят, а рев волн, бившихся о пристань, оглушал меня. Войдя в станционное здание, я принялась расспрашивать железнодорожного агента. Баркас ван Тьюверов не показывался в этот день, если он и вышел, то, по всей вероятности, вынужден был искать убежища где-нибудь в пути. Моя телеграмма на имя миссис ван Тьювер пришла два дня назад и была доставлена на остров лодочником, который обычно используется для этой цели. Таким образом, меня должны были встретить. Я спросила, сколько времени может длиться буря, ответ гласил – от одного до трех дней.
Тогда я осведомилась насчет ночлега. Этот поселок вырос, как гриб, объясняли мне, и состоит из одних только бараков и хижин для рабочих. Там есть, правда, салун и нечто, носящее название гостиницы, но все это не подойдет для дамы. Я заметила, что не отличаюсь привередливостью, и попробовала разрушить впечатление, которое произвело магическое имя ван Тьюверов. Но агент настаивал на том, что гостиница эта не подходит даже для жены фермера с Запада. И так как я не стремилась быть сброшенной в море, пробираясь туда в темноте, то провела ночь на станции. Лежа на скамье и прислушиваясь к реву ветра и волн, я чувствовала, как дрожало все здание, готовое, казалось, в любую минуту рухнуть под напором бури.
К утру ветер немного стих. Я вышла на пристань и увидела перед собой разъяренные, вспененные волны, на которых не было заметно даже признака какого-нибудь суденышка. Поздним утром пришел большой пароход, который направлялся в Ки-Вест и обслуживал железную дорогу. Ему с трудом удалось пристать к берегу. Я тотчас же вступила в переговоры с капитаном, рассчитывая с помощью мзды уговорить его доставить меня к месту назначения.
Но у него был свой курс, которого не могли изменить ни буря, ни имя ван Тьюверов. К тому же, сказал он, все равно не сможет высадить меня на их острове, потому что судно его слишком глубоко сидит в воде, чтобы подойти к берегу, а если он высадит меня в другом месте, то я ничего не выиграю от этого.
– Если ваши друзья предупреждены, они приедут сюда за вами, – сказал он. – Будьте спокойны, баркас может выдержать то, чего не выдержит никакое другое судно.
Чтобы как-нибудь сократить время, я отправилась осматривать виадук будущей железной дороги. Первый участок был уже закончен, и бесконечный ряд соединенных между собой арок убегал, казалось, в самое море. Это было одно из чудес инженерного искусства, но боюсь, что в тот момент я недостаточно оценила его.
Среди дня я заметила на волнах маленькое пятнышко, а мой новый приятель, железнодорожный агент, сказал мне:
– Вот и ваш баркас.
Я выразила удивление по поводу того, что они решились выйти в такую погоду. Я представляла себе этот баркас чем-то вроде тех небольших открытых суденышек, которые день и ночь отравляют своими гудками и дымом жизнь на летних курортах. Но когда «Мерман» подошел ближе, я снова почувствовала, что значит быть гостьей миллионера. Баркас имел около пятидесяти футов длины и весь сверкал медью и полированным кедровым деревом. Он рассекал носом волны, пренебрежительно отбрасывая их в стороны. Каюта его была не менее суха и надежна, чем салон на каком-нибудь линейном корабле.
Три человека вошли на палубу, чтобы выполнить нелегкую задачу – причалить в такую бурю к берегу. Один из них спрыгнул на пристань и, подойдя ко мне, спросил, не я ли миссис Аббот. Он объяснил, что они вышли в море еще накануне днем, но вынуждены были укрыться на одном из островов.
– Как здоровье миссис ван Тьювер? – поспешно осведомилась я.
– Хорошо.
– Я думаю… ребенок?.. – намекнула я.
– Нет еще, миссис Аббот, – ответил он.
После этого я обрела способность заинтересоваться тем, что он рассказывал о шторме и о произведенных им разрушениях. Он сказал мне, что мы можем сейчас же отправиться в обратный путь, если только я не боюсь качки.
– Сколько времени займет переезд? – спросила я.
– Три часа в такую погоду. Около пятидесяти миль.
– Но ведь будет уже темно? – возразила я.
– Это неважно, у нас достаточно своего света. Все будет в порядке, если только ветер не усилится. По пути у нас лежит целая сеть островов, где можем укрыться, если погода снова ухудшится. На худой конец, вам придется провести только ночь на борту.
Я рассудила, что это едва ли будет неприятнее той ночи, которую я провела на станции, и решила отправиться немедленно.
Баркас должен был захватить с собой почту и кое-какую провизию. Когда сборы были окончены, я перепрыгнула на палубу, которую набежавшая волна подняла мне навстречу, и в следующую минуту очутилась в уютной теплой каюте, отделанной кожей и красным деревом и ярко освещенной электричеством. Сквозь толстые двойные окна я увидела, как пристань быстро удалялась от нас, а зеленые потоки пены перекатывались через палубу. Я вцепилась в кресло, чтобы удержаться на месте и не летать то вперед, то назад. У меня было такое ощущение, словно я сижу в лифте, который поминутно останавливается на полном ходу, и тут я задернула занавески каюты «Мермана» и предлагаю читателю не заглядывать туда. Я пишу историю Сильвии, а не свою, и то, что произошло со мной в дороге, не может представлять никакого интереса. Я только напомню, что провела свою жизнь на Дальнем Западе и не могла предвидеть, какие ощущения вызывает путешествие по бурному морю.
– Приехали, миссис Аббот, – услышала я голос одного из матросов и смутно ощутила, что качка прекратилась. Он помог мне сесть, и я увидела при свете нашего прожектора берег острова.
– Это проходит почти так же быстро, как начинается, – прибавил матрос, поддерживавший меня, и я слабо поблагодарила его за это утешение.
Баркас вошел в маленькую бухту, мотор выключили, и мы заскользили к берегу. Там находился лодочный сарай – нечто вроде дока в миниатюре, с воротами, которые закрылись за нами. Я думала, что Сильвия встретит меня, но никто, по-видимому, не заметил нашего прибытия, и я очень обрадовалась этому. В лодочном сарае стояло несколько кресел, и я опустилась в одно из них и попросила лодочника подождать несколько минут, пока я немного приду в себя. Когда мы подошли к дому, известие, ожидавшее нас там, быстро заставило меня забыть о том, что у меня вообще есть тело.
Я помню яркий свет луны и длинный низкий силуэт дома, окна которого сверкали огнями сквозь листву пальм. Из дома вышла женская фигура и направилась мне навстречу по усыпанной белыми раковинами дорожке. Сердце мое забилось. Это она, моя любимая!
Но тут я увидела, что это англичанка-горничная, которую я видела в Нью-Йорке. Лицо ее пылало от возбуждения.
– О, мадам, – крикнула она. – Ребенок родился!
Это известие подействовало на меня как удар по голове.
– Что? – задохнулась я.
– Сегодня рано утром… Девочка…
– Но… мне казалось, что это должно быть не раньше будущей недели!
– Да, я знаю, но это случилось во время ужасной бури, когда мы думали, что волны снесут дом в море! О, это прелестный ребенок!
У меня хватило присутствия духа, чтобы скрыть свое отчаяние. Царившая вокруг полутьма помогла мне в этом.
– А как чувствует себя мать? – спросила я.
– Превосходно. Сейчас она спит.
– А ребенок?
– О, такого прелестного ребенка вы, наверное, никогда еще не видели.
– И здоровый?
– Да. Вы увидите.
Пока мы медленно приближались к дому, я собиралась с мыслями.
– Доктор Перрин здесь? – спросила я.
– Да. Он отправился к себе отдохнуть.
– А сиделка?
– Она при ребенке. Сюда, пожалуйста.
Мы поднялись по ступенькам веранды, на которую открывались все комнаты, и вошли в одну из них. При слабом свете затененной лампы я увидела женщину в белом, которая стояла, склонившись над колыбелью.
– Мисс Лиман, это миссис Аббот, – сказала горничная.
Сиделка выпрямилась.
– О, вы здесь! Как раз вовремя!
«Дай Боже, чтобы это было так!» – подумала я.
– Так вот ребенок, – сказала я, нагибаясь над колыбелью.
Сиделка повернула свет в мою сторону.
Ни в чем так явно не проявляется чудо жизни, как в появлении нового человека, и воистину бесчувственным должен быть тот, кого подобное зрелище не взволнует до глубины души. Ведь тут перед нами не просто новая жизнь, а жизнь, сотворенная нами самими или теми, кого мы любим, – жизнь, которая является зеркалом или копией чего-то бесконечно дорогого нам. Этот крошечный комочек теплой живой плоти был Сильвией. Я узнавала милые знакомые черты, столь схожие и в то же время столь отличные от черт матери, полупортрет, полукарикатуру, трогательные и смешные в одно и то же время. Передо мной была забавная миниатюрная копия ее носа с теми же изгибами и даже с намеком на крошечный желобок под кончиком, и та же крошечная ямочка на подбородке. Нежный шелковистый пух должен был со временем превратиться в роскошные золотистые волосы Сильвии, мягко очерченные губки когда-нибудь задрожат от чувства. Я увидела, как они движутся, и как дышит маленькая грудь. Волнение сдавило мне горло, и слезы заволокли мне глаза, когда я опустилась на колени возле колыбели.
Но я не могла забыть о том, что заставило меня так спешить. Этого еще мало, что ребенок жив и здоров с виду. Мы имели дело не с сифилисом, который разрушает и обезображивает плод еще в утробе матери. Девочка спала, но я направила свет на ее веки.
– Мисс Лиман, – обратилась я к сиделке. – Не кажется ли вам, что веки чуточку воспалены?
– Нет, я не заметила, – ответила она.
– Вы промывали глаза?
– Разумеется, я обмывала ребенка.
– Нет, я хочу знать, промывали ли вы глаза особо? Доктор ничего не впускал в них?
– Нет, он, кажется, не нашел это нужным.
– Это необходимая предосторожность, – ответила я. – Всегда существует опасность заражения.
– Возможно, – сказала она, – но все это произошло так неожиданно. Доктор Овертон должен был приехать через три-четыре дня.
– Доктор Перрин спит? – спросила я.
– Да. Он не ложился всю ночь.
– Мне придется, кажется, попросить вас разбудить его, – сказала я.
– Это так серьезно? – с тревогой спросила она, почувствовав в моем голосе плохо скрытое волнение.
– Да, может быть очень серьезно, – ответила я. – Мне необходимо переговорить с доктором.
Сиделка вышла, я придвинула стул к колыбели и стала наблюдать, как засыпает ребенок. Я была рада побыть одной, чтобы немного прийти в себя. Но вдруг я услышала на пороге шорох платья и, обернувшись, увидела одетую в белое фигуру. Это была пожилая женщина, тонкая и хрупкая, с седыми волосами и бледным лицом. На ней был изящный пеньюар из какой-то мягкой ткани. Тетя Варина!
Я встала.
– Миссис Аббот, если не ошибаюсь? – сказала она.
– О, эти мягкие, ласкающие тоны южного голоса, которые льнут к каждому слогу, точно влюблённый к руке любимой женщины.
Это была очень изысканная и величавая маленькая женщина, и мне показалось, что она не намерена поздороваться со мной за руку. Однако я не сомневалась, что под этой броней светскости таится горячее желание излить свои чувства.
– Что за прелестный ребенок! – воскликнула я, и она тотчас же растаяла.
– Вы уже видели нашу малютку? – спросила она, и я невольно улыбнулась: всего несколько месяцев назад – «маленький незнакомец», а теперь «наша малютка».
Когда она нагнулась над колыбелью, в глазах ее сияла вся ее милая чувствительная романтическая душа. На несколько минут она совершенно забыла о моем присутствии. Затем, взглянув на меня, она пробормотала:
– У меня такое чувство, словно это мой собственный ребенок.
– Все, кто любит Сильвию, испытывают то же самое, – ответила я.
Она встала и, вспомнив вдруг о гостеприимстве, спросила, не хочу ли я чего-нибудь. Потом сказала:
– Я должна пойти и распорядиться о телеграммах.
– Телеграммах? – спросила я.
– Да. Подумайте, как обрадуется милый Дуглас! А майор Кассельмен!
– Вы еще не уведомили их?
– Мы не могли послать лодку из-за бури. Нужно протелеграфировать также доктору Овертону, вы понимаете?
– Чтобы отменить его визит? – осведомилась я. – Но не думаете ли вы, миссис Тьюис, что ему все же захочется приехать осмотреть мать и ребенка?
– Зачем же?
– Я не уверена в этом… но так мне кажется.
Как я нуждалась в эту минуту в светском искусстве лгать, которым так совершенно владела Сильвия!
– Каждый новорожденный ребенок должен быть осмотрен специалистом. Всегда могут понадобиться специальный режим, диета для матери, мало ли что…
– Доктор Перрин не находит в этом необходимости.
– Я собираюсь переговорить сейчас с доктором Перрином, – сказала я.
В глазах миссис Тьюис мелькнула тревога.
– Разве вы считаете, что что-нибудь неблагополучно?
– Нет, нет, – солгала я. – Я нахожу только, что вам следует подождать с отправкой баркаса. Я прошу вас об этом.
– Если вы настаиваете… – сказала она.
Я заметила, что она озадачена и чуточку недовольна моим вмешательством. Разве это не показалось бы всякому немного дерзким со стороны чужой особы, к тому же, весьма возможно, даже «не леди?» Она искала каких-нибудь возражений, но единственное, что она нашла, было:
– Нельзя заставлять ждать нашего милого Дугласа. Я была слишком воспитанна, чтобы намекнуть, что «милый Дуглас» находит в это время достаточно развлечений. Через минуту я услышала шаги, приближающиеся к веранде, и, обернувшись, увидела сиделку и доктора.
– Здравствуйте, миссис Аббот, – сказал доктор Перрин.
Он был в халате и имел заспанный вид. Я начала извиняться, но он ответил:
– Так приятно увидеть новое лицо в нашей глуши. А тут сразу два новых лица!
Это звучало недурно в устах человека, которого только что оторвали от сна. Я постаралась ответить ему в тон:
– Мистер Перрин, миссис ван Тьювер писала мне, что вы недолюбливаете доморощенных врачей. Но, быть может, вы не будете протестовать, если я выступлю в качестве повивальной бабки? У меня было трое детей, и я не раз помогала другим производить на свет младенцев.
– Отлично, – улыбнулся он. – Будем считать, что вы дипломированная акушерка. В чем же дело?
– Я хотела спросить вас насчет глаз ребенка. Чтобы предотвратить возможность заражения, рекомендуется впускать несколько капель раствора ляписа.
Я ждала ответа.
– В этом случае не было никаких признаков заражения, – сказал он наконец.
– Очень возможно. Но ведь не нужно ждать, чтобы они появились. Вы не приняли этой предосторожности?
– Нет, миссис Аббот.
– У вас есть, конечно, раствор ляписа?
– Снова наступила пауза.
– Нет, боюсь, что нет.
Я невольно нахмурилась, будучи не в силах скрыть свое беспокойство.
– Доктор Перрин! – воскликнула я. – Вас приглашают, чтобы оказать помощь роженице, а вы забываете о такой необходимой вещи!
Вся любезность маленького человечка мгновенно улетучилась.
– Во-первых, – сказал он, – я должен напомнить вам, что я был приглашен вовсе не для того, чтобы принимать ребенка. На моей обязанности лежало наблюдать за состоянием здоровья миссис ван Тьювер до момента родов.
– Но ведь вы знали, что всегда можно ожидать случайности?
– Да, конечно.
– И не запаслись раствором ляписа?
– Сударыня, – сказал он сухо, – этим средством пользуются только в одном случае.
– Я знаю, – воскликнула я. – Но это необходимая предосторожность, которая применяется во всех родовспомогательных заведениях.
– Позвольте вам заметить, что я сам бывал в таких заведениях и немного знаком с их практикой.
Наступило молчание.
– Вы не возражаете против того, чтобы послать за ляписом? – спросила я наконец.
– Я полагаю, – ответил он с некоторым высокомерием, – что нам не помешает иметь его под рукой.
Я вспомнила о пожилой даме, которая в полном смущении следила за нами.
– Доктор Перрин, – сказала я, – если миссис Тьюис не будет иметь ничего против, я бы хотела поговорить с вами наедине.
Сиделка быстро удалилась, а миниатюрная леди выпрямилась с видом оскорбленного достоинства, но вдруг как-то сжалась и последовала за ней.
Я сообщила маленькому доктору все, что знала. Оправившись от первого впечатления, он заметил, что, к счастью, не видит никаких угрожающих признаков.
– А мне кажется… – возразила я. – Быть может, это только мое воображение, но мне кажется, что веки воспалены.
Я подержала ребенка на руках, пока он осматривал его. Он должен был согласиться, что некоторое основание для беспокойства налицо. Теперь от его профессионального достоинства не осталось и следа.
– Доктор Перрин, – сказала я. – Единственное, что нам остается, – это как можно скорее раздобыть раствор ляписа. К счастью, баркас здесь.
– Нужно немедленно послать его в Ки-Вест, – сказал он.
– А сколько времени это займет?
– Зависит от моря. В хорошую погоду нужно восемь часов для переезда туда и обратно.
Я содрогнулась. За восемь часов ребенок может ослепнуть!
Но нельзя было терять время на сетования.
– Кстати, о докторе Овертоне, – сказала я. – Не находите ли вы, что ему следует приехать?
Я намекнула даже, что мистер ван Тьювер вряд ли остановится перед расходами при таких обстоятельствах. В результате я не только убедила молодого эскулапа отправить доктору Овертону телеграмму, требуя его приезда, но и попросить госпиталь в Атланте прислать с первым поездом ближайшего специалиста по глазным болезням.
Мы пригласили обратно миссис Тьюис, и я смиренно извинилась перед ней за свое вмешательство. Доктор Перрин заявил, что он считает необходимым посоветоваться с доктором Овертоном и еще с другим специалистом.
В глазах тети Варины отразился испуг.
– Что это значит? – воскликнула она. – Что с нашей малюткой?
Я помогла доктору отделаться от всех ее вопросов вежливыми пустяками.
Бедная милая тетя Варина! Бедная старая леди! Сколько покровов и сентиментальных повязок сорвала с ее глаз судьба в эту ночь!
Я с трепетом продолжаю свой рассказ. Всю ночь мы провели над колыбелью ребенка. Через два-три часа маленькие веки настолько воспалились, что сомневаться дальше стало невозможно. Мы прикладывали попеременно то горячие, то холодные примочки, промывали глаза раствором борной и даже, придя в полное отчаяние, прижгли их медным купоросом. Но мы знали, что имеем дело с ядовитым гонококком, и не ждали больших результатов от этих мер. Через несколько часов из глаз начал выделяться гной, и бедный ребенок, не переставая, кричал от боли.
– О, что это? Объясните мне, в чем дело? – воскликнула миссис Тьюис.
Она хотела взять ребенка на руки, и, когда я быстро помешала ей сделать это, старая леди гневно обрушилась па меня.
– Как вы смеете?
– Ребенку нужен полный покой, – сказала я.
– Но я и хочу успокоить его!
И так как я продолжала противиться ее желанию, она разразилась бурей негодования.
– Да какое вы имеете право?
– Миссис Тьюис, – мягко сказала я. – Возможно, что у ребенка очень серьезная заразная болезнь. В этом случае вы сами можете заразиться ею.
На это она ответила истерическим криком:
– Мое бедное сокровище! И вы думаете, что я побоюсь заразиться чем-нибудь от него!
– Вы, может быть, и не боитесь, но мы боимся за вас. Если вы заболеете, нам придется ухаживать за вами, но одного больного больше чем достаточно.
Вдруг она схватила меня за руку.
– Скажите мне, что это? Я требую, чтобы вы сказали мне правду.
– Миссис Тьюис, – вмешался доктор. – Мы сами не знаем еще, в чем дело, и только принимаем меры предосторожности. Необходимо, чтобы вы не трогали ребенка и даже не подходили к нему близко. Вы ничем не можете помочь ему.
Его распоряжениям она подчинилась беспрекословно. Они говорили на одном языке и с той же изысканной вежливостью. Что за очаровательный южанин, подумала я, настоящий джентльмен, недаром Дуглас ван Тьювер так оценил его светские достоинства. Из устарелого южного колледжа, где он получил свое медицинское образование, доктор Перрин вынес столь же устарелое представление о гоноррее. И теперь ему приходилось знакомиться с новейшими открытиями в суровой школе опыта.
Необходимо было предупредить сиделку об опасности заражения, которой подвергались все окружающие. По-настоящему нам следовало иметь очки для защиты глаз, и мы то и дело обмывали руки раствором борной.
– Миссис Аббот, что это? – шепотом спросила няня.
– Эта болезнь имеет длинное название, – ответила я, – ophtalmia neonatorum.
– А чем она вызывается?
– Обычно виновником является мужчина, – сказала я. Может быть, это противоречило правилам этики, но слова вырвались у меня сами собой.
Спустя немного времени зараженные глаза превратились в две красновато-желтые воспаленные опухоли, и ребенок надрывался от крика. Пришлось наложить на глаза повязку, и я попросила доктора дать малютке немного опия, чтобы у нее не сделались от крика судороги. Бедная миссис Тьюис ходила по комнате, ломая руки и истерически всхлипывая. Доктор Перрин отвел меня в сторону.
– Мне кажется, что следовало бы объяснить ей, в чем дело.
Бедная, бедная тетя Варина!
– Все равно она рано или поздно поймет все сама, – продолжал он. – А так, по крайней мере, она поможет нам скрыть это несчастье от матери.
– Вы правы, – сказала я. – Но кто же скажет ей?
– Мне кажется, – заметил доктор, – что ей будет легче услышать это от женщины.
Итак, я стиснула зубы и, мягко взяв бедную женщину под руку, увлекла ее к двери. Мы, словно два заговорщика, тихо спустились с веранды и направились по дорожке к берегу. Дойдя до лодочного сарая, мы остановились, и я приступила к выполнению своей тяжелой задачи.
– Миссис Тьюис, вы помните, может быть, одно обстоятельство, о котором рассказывала мне ваша племянница. Перед самой свадьбой она просила вас разузнать некоторые подробности о состоянии здоровья мистера ван Тьювера?
Никогда не забуду выражения ее лица в этот момент.
– Сильвия рассказывала вам!
– Справки были наведены, – продолжала я, – но, по-видимому, недостаточно тщательно. Теперь вы видите перед собой последствия этой небрежности.
Глаза ее расширились.
– И расплачиваться за это будет ребенок.
– Вы… вы хотите сказать… – она запнулась, голос ее превратился в едва слышный шепот. – О, это невозможно! – И вдруг она разразилась негодованием: – Да понимаете ли вы, в чем вы обвиняете мистера ван Тьювера?
– Речь идет не об обвинении, – спокойно возразила я. – Теперь нужно считаться с фактами, и вы должны помочь нам как можно успешнее справиться с ними.
Тетя Варина вся как-то съежилась и согнулась передо мной, закрыв лицо руками. Я слышала, как она всхлипывала, бормоча бессвязные молитвы. Я взяла бедную женщину за руку и принялась утешать ее. Когда же, наконец, терпение мое истощилось от этого потока наивности, сентиментальности и всех прочих атрибутов южного романтизма, я сказала ей:
– Миссис Тьюис, вам необходимо взять себя в руки. Вспомните свой долг по отношению к Сильвии и ее ребенку.
– О чем вы говорите? – прошептала она.
Слово «долг» произвело на нее магическое действие.
– Что бы ни случилось, Сильвия до поры до времени не должна ничего знать. Если она узнает, то это может вызвать у нее лихорадку и стоить жизни ей или ребенку. Вы не должны даже приближаться к ней, пока окончательно не овладеете своим волнением.
– Хорошо, – пробормотала она.
В сущности, это была прекрасная женщина, но я мало знала ее и, думая только об опасности, грозившей Сильвии, с беспощадной жестокостью старалась возвратить ей благоразумие. Наконец я оставила ее одну на ступеньках лодочного сарая и направилась к дому. Как сейчас вижу эту маленькую фигурку, раскачивающуюся взад и вперед и тихо всхлипывающую. Никогда не встречала я ничего более жалкого и трогательного существа, странствующего по миру сентиментальности и неведения.
Я вернулась в дом. Мы боялись, чтобы ребенок не разбудил своим криком Сильвию, и завесили окна и двери комнаты одеялами. Затем уселись в этой жаркой клетке, молчаливые, дрожащие, посеревшие от ужаса. Часа через два к нам присоединилась миссис Тьюис. Она тихонько проскользнула в комнату и села у стены, не сводя своих испуганных глаз с меня и доктора.
К утру ребенок до того обессилел, что перестал кричать и только жалобно пищал. Первые проблески зари озарили наши измученные лица, склонившиеся над колыбелью. Я падала с ног от усталости, а между тем необходимо было собраться с силами, чтобы встретить самое худшее. Раздался стук в дверь. Горничная пришла сказать, что Сильвия проснулась и желает меня видеть. Я могла отложить на время наше свидание под предлогом усталости, но предпочла поскорее пройти через это испытание. Итак, я подтянулась и медленно направились в комнату Сильвии.
На пороге я остановилась, чтобы взглянуть на нее. Она была восхитительна. На лице ее играл легкий румянец после только что прерванного сна, и в глазах светился восторг от сознания величия своего подвига.
Я бросилась к ней, и мы заключили друг друга в объятия.
– О Мэри, Мэри! Я так рада, что вы приехали! – воскликнула она и продолжала: – О Мэри, не правда ли, что за прелестное дитя!
– Изумительный ребенок! – поддержала я.
– О, я так счастлива, я даже не мечтала никогда о таком счастье! У меня не хватает слов, чтобы передать вам, что я чувствую.
– Слов и не нужно. Я сама это переживала, – ответила я.
– Но ведь, правда, она прелестна? Скажите мне откровенно, разве это не так?
– Дорогая моя, – сказала я, – она до смешного похожа на вас.
– Мэри, – продолжала она, понизив голос, – мне кажется, что это разрешает все мои недоумения – все, о чем я вам писала. Я никогда больше не буду чувствовать себя несчастной. Мне просто не верится, что это правда, что я могла дать жизнь такому сокровищу. Ведь она моя! Я буду следить за тем, как станет расти ее маленькое тельце, буду заботиться о том, чтобы оно крепло и развивалось. Я буду помогать ее маленькому уму формироваться, буду наблюдать, как он распускается, разворачивая один за другим свои нежные лепестки. Я научу ее всему, что с таким трудом, бродя в темноте, узнала сама.
– Да, – сказала я, стараясь придать как можно больше уверенности своему голосу. Затем торопливо добавила: – Я очень рада, что материнство не разочаровало вас.
– О, это такое чудо! – воскликнула она. – Женщина, которая может чувствовать себя неудовлетворенной после этого, просто неблагодарное существо! – Она умолкла и через минуту добавила: – Мэри, теперь, когда она здесь, когда я вижу ее маленькое тельце, мне кажется, что она будет звеном между мной и Дугласом. Он должен будет признать ее право на жизнь, ее потребности, если до сих пор не хотел признавать моих.
Я согласилась. Так вот о чем она думала – звено между ней и мужем! Через минуту, когда няня показалась на пороге, Сильвия закричала.
– Дайте сюда ребенка! Где мой ребенок? Я хочу видеть своего ребенка!
– Сильвия, дорогая! – сказала я. – Вам нужно кое-что объяснить относительно вашего ребенка.
Она тотчас насторожилась.
– В чем дело?
Я с усилием рассмеялась.
– Ничего, дорогая, о чем стоило бы беспокоиться. Но у малютки воспалились глазки, то есть веки. Это часто бывает с новорожденными.
– Ну, и что же? – спросила она.
– Да, ничего. Только доктору пришлось положить на них немного мази, и у нее теперь не особенно привлекательный вид.
– Мне все равно, лишь бы это не было серьезно.
– Как я говорю, нам пришлось наложить повязку, и это придает малютке довольно непривлекательный вид. Кроме того, она плачет.
– Я должна сейчас же увидеть ее! – воскликнула Сильвия.
– Она только что заснула, лучше не беспокоить ее.
– Но сколько это будет длиться?
– Не слишком долго. А пока вы должны быть благоразумны и не тревожиться понапрасну. Это я попросила доктора наложить повязку, надеюсь, вы не станете бранить меня за это, а то я начну жалеть, что приехала сюда.
– Ах, вы моя милая! – сказала она, кладя свою руку на мою. – И как это вам пришло в голову приехать так неожиданно?
– Не спрашивайте, – сказала я улыбаясь. – Я и сама не могу объяснить. Так просто, соскучилась по вас.
– Но как удивительно, что вы попали сюда в такой момент, – заявила она. – Однако у вас скверный вид. Вы устали?
– Да, дорогая, – ответила я (как трудно было обмануть ее!). – Сказать вам правду, я просто ног под собой не чувствую. Видите ли, я попала в самую бурю и ужасно страдала от морской болезни.
– О, бедняжка! Почему же вы не легли отдохнуть?
– Мне не хотелось спать. Я была слишком взволнована всем, что нашла здесь. Я ехала повидать одну Сильвию, а застала двух.
– Ну, не смешно ли, до чего она похожа на меня? О, я хочу поскорее снова увидеть ее. Когда же мне принесут мою девочку?
– Дорогая моя, – сказала я, – вам нельзя волноваться.
– О, не беспокойтесь обо мне, я просто забавляюсь. Я так счастлива! Мне хочется все время держать ее в своих руках. Подумайте только, Мэри, мне не дают покормить ее вот уже целый день. Разве это правильно?
– Природа позаботится об этом, – сказала я.
– Да, но как вы можете с уверенностью сказать, что говорит природа? Быть может, ребенок из-за этого и плачет, а от слез у него распухли веки.
Сердце мое судорожно сжалось.
– Нет, дорогая, нет, – поспешно сказала я. – Вы должны всецело положиться на доктора Перрина в этих вещах. Я уже имела несчастье вмешаться в его распоряжения, и он скоро окончательно выйдет из себя.
– О! – воскликнула она, смеясь до слез, – у вас вышла с ним стычка? Я была уверена, что без этого не обойдется. Он такой вылощенный и чопорный.
– Да, – ответила я. – И говорит он точь-в-точь, как ваша тетушка.
– Ах, вы и с ней уже познакомились! О, сколько развлечений пропало для меня.
На меня снизошло вдруг вдохновение, которым я горжусь и поныне.
– Дорогая моя девочка, – сказала я, – вы называете это развлечением…
И я сделала вид, что очень возбуждена.
– Что случилось? – воскликнула она.
– Чего же вы могли ожидать? – спросила я. – Боюсь, дорогая моя Сильвия, что я окончательно шокировала вашу тетю.
– Что же вы наделали?
– Я вмешалась в дела, которые меня не касались, я сделала указание ученому доктору, а самое главное, – тетя Варина, по-видимому, догадалась, что я не «леди».
– О, расскажите мне подробнее об этом! – воскликнула Сильвия, заранее предвкушая развлечение.
Но у меня не хватило сил продолжать игру.
– Не сейчас, дорогая, – сказала я. – Это длинная история, а я, в самом деле, измучена вконец. Мне необходимо отдохнуть.
Я встала, а она схватила мою руку, шепча:
– Я буду счастлива, Мэри. Теперь я буду счастлива по-настоящему.
Тут я отвернулась и быстро вышла из комнаты, а когда дверь закрылась за мной, я буквально бросилась бежать. Добежав до другого края веранды, я опустилась на ступеньки и тихо заплакала.
Баркас приехал и привез ляпис. Приготовив раствор, доктор впустил капли в глаза ребенка. Теперь нам не оставалось ничего другого, как ждать результатов. Я только собралась прилечь, чтобы немного отдохнуть, как вдруг явилась горничная и доложила, что Сильвия хочет видеть свою тетку. Всякие отговорки только возбудили бы в ней подозрения. Итак, бедная миссис Тьюис в свою очередь должна была подвергнуться испытанию, и никто, кроме меня, не мог подготовить ее к этому. Я с ужасом представила себе, как испуганная тетя Варина входит к своей племяннице и вдруг теряет самообладание. Вслед за этим начался бы перекрестный допрос, Сильвия докопалась бы до правды, и тогда нам пришлось бы спасать ее от родильной горячки.
Все это я снова объяснила миссис Тьюис, запершись с ней в ее комнате. Она уцепилась за меня своими дрожащими руками и прошептала:
– О миссис Аббот, обещайте мне, что вы никогда не откроете Сильвии причину этого несчастья!
Я призвала последние остатки терпения и сказала:
– Не знаю, что я открою Сильвии когда-нибудь. Это будет зависеть от обстоятельств. Сейчас не время говорить об этом. Нам нужно убедиться в том, что вы можете войти туда и побыть с ней, не дав ей ни малейшего повода заподозрить что-нибудь дурное.
– Но разве вы не знаете, что Сильвия умеет читать человеческие мысли! – воскликнула она в полном отчаянии.
– Я уже подготовила для вас почву, – сказала я. – У вас есть прекрасный предлог, которым вы сможете легко объяснить ваше возбуждение.
– Что именно?
– Это я. – И, видя ее недоумевающий взгляд, пояснила:
– Вы должны сказать ей, что я оскорбила вас, миссис Тьюис, что я нарушила приличие. Вы негодуете на меня и не представляете себе, как вы можете оставаться со мной под одной кровлей.
– Но, миссис Аббот! – воскликнула она в ужасе.
– Ведь вы же знаете, что это до известной степени правда, – ответила я.
Добрая леди гордо выпрямилась.
– Миссис Аббот, не говорите мне, что я была так резка…
– Дорогая миссис Тьюис, – сказала я, – пожалуйста, не оправдывайтесь. Вы были вполне корректны, но я прекрасно понимаю, какое впечатление я должна была произвести на вас. Я социалистка, у меня западный акцент и грубые руки, я прожила всю свою жизнь на ферме, трудилась, как простая работница, и даже иногда сама пахала, наконец, я не имею понятия о тонкостях и прелестях светской жизни, в которой для вас заключается весь смысл существования. Больше того, я женщина, которая имеет дурную привычку навязывать свои убеждения другим людям…
Она просто не могла больше слушать меня и вся дрожала от волнения. Такая откровенная беседа с гостьей ужасала ее больше ophtalmia neonatorum.
– Миссис Аббот, вы унижаете меня!
Тогда я заговорила с еще большей резкостью, видя, что мне придется по-настоящему шокировать ее, чтобы добиться желанных результатов.
– Уверяю вас, миссис Тьюис, что если вы относитесь ко мне иначе, то только потому, что вы еще не знаете, кто я. Немыслимо, чтобы вы считали меня подходящей подругой для Сильвии. Я отвергаю вашу религию, я вообще не верю ни во что из того, что вы называете религией, и борюсь с этим при всякой возможности. Я произношу дерзкие речи на митингах и была арестована во время одной из забастовок. Я верю в суфражистское движение и даже одобряю битье стекол. Я считаю, что женщина должна сама зарабатывать свой хлеб, должна быть независимой и свободной от власти мужчины, кто бы он ни был. Я разведенная жена, я бросила своего мужа, потому что не была счастлива с ним. Больше того, я считаю, что всякая женщина имеет право сделать то же самое. И я намерена внушить эти идеи Сильвии и даже заставить ее следовать им.
Широко раскрытые глаза бедной тети Варины с ужасом глядели на меня.
– Теперь вы сами видите, – воскликнула я, – что не можете иначе относиться ко мне. Вот так и скажите ей. Для нее все это не ново, но она придет в ужас от того, что я дала возможность вам и доктору обнаружить это.
Миссис Тьюис сделала последнюю попытку удержаться на пьедестале своего величия.
– Миссис Аббот, может быть, по-вашему, это называется шуткой…
– Ну, идите же, – воскликнула я, – позвольте мне помочь вам привести в порядок волосы и немного припудрить лицо, чуть-чуть, не настолько, чтобы это было заметно, понимаете…
Я подвела ее к умывальнику, налила в чашку немного холодной воды. Тетя Варина освежила лицо и руки, пригладила свои жиденькие седые волосы. И когда я, вооружившись пуховкой, принялась тщательно стирать с ее лица следы слез, старая леди повернулась ко мне и прошептала дрожащим голосом:
– Миссис Аббот, ведь вы не думаете в самом деле сделать эту ужасную вещь, о которой вы только что говорили?
– Какую, миссис Тьюис?
– Сказать Сильвии, что ей, может быть, следует оставить своего мужа.
Днем мы получили известие, что доктор Джибсон, специалист по глазным болезням, которого мы вызвали по телеграфу, уже выехал. Доктор Перрин отправил письмо Дугласу ван Тьювер, где сообщалось о случившемся несчастье. Мы решили, что такой способ безопаснее телеграфа, так как он исключает возможность, чтобы сведения о болезни ребенка проникли в газеты.
Я не хотела бы быть на месте этого человека в тот час, когда он получит это письмо, хотя доктор, как я знала, заверял ван Тьювера, что жертва его преступления останется в полном неведении. Маленький человечек уже неоднократно делал мне прозрачные намеки по этому поводу. Бывают, мол, несчастные случайности, в которых не всегда можно винить мужа, да и вообще к этому вопросу следует подходить очень осторожно, чтобы не разрушить семью. Я отделалась ничего не значащими ответами и переменила тему, попросив доктора не упоминать в письме о моем присутствии. Ван Тьюверу могло прийти в голову поделиться своим горем с Клэр, а я совсем не хотела, чтобы мое имя фигурировало в их беседе.
Мы ухитрились не показывать Сильвии ребенка в течение дня и ночи, а на следующее утро приехал специалист. Он не оставил нам никакой надежды на то, что у ребенка сохранится зрение, однако обычного обезображивания может не последовать, сказал он, глазные яблоки, по-видимому, не разрушены, как это часто бывает при подобном заболевании. Это ничтожное утешение я имею и поныне. У маленькой Илэн, которая сидит возле меня, когда я пишу эти строки, сохранился в зрачках легкий оттенок мягкого красновато-коричневого цвета, достаточно определенный, чтобы напоминать нам о нашей потере и освежать в нашей памяти горечь пережитого. Когда я хочу представить себе, чем могли бы быть ее глаза, я поднимаю голову и гляжу на портрет благородной прабабки Сильвии. Это копия, сделанная каким-то бродячим художником с портрета, находящегося в Кассельменхолле, и оставленная мне Сильвией.
Перед нами стоял вопрос об уходе за матерью, о том, чтобы помешать болезни произвести разрушения в тканях, ослабленных процессом родов. Нам пришлось выдумывать всевозможные оправдания, чтобы как-нибудь объяснить присутствие нового доктора, а также доктора Овертона, который приехал на следующий день. Затем нужно было решить вопрос о кормлении ребенка. Перевести его на искусственное вскармливание значило вызвать большую тревогу, но, с другой стороны, требовались бесконечные предосторожности, чтобы помешать инфекции распространиться.
Я живо помню, как Сильвия первый раз кормила ребенка. Все мы собрались вокруг с видом озабоченных специалистов. Можно было подумать, что все эти изощренные гигиенические предосторожности были твердо установленным обычаем, который применяется всякий раз, как новорожденный в первый раз берет грудь матери. Стоя поодаль, я заметила, что Сильвия испуганно вздрогнула, увидев, как осунулась и побледнела ее крошка.
– Она плачет от голода, – заявила няня, старательно следя за тем, чтобы крошечные ручки не коснулись лица матери.
Сильвия закрыла глаза и откинулась назад, ничто, казалось, не могло смутить в ней восторга, вызванного этим новым чудесным ощущением. Но когда процедура кормления кончилась, она попросила меня остаться, и, лишь только мы очутились наедине, она обрушилась на меня со своими подозрениями.
– Мэри! Ради бога, что случилось с моим ребенком?
– Пустяки, – ответила я, начиная новую серию лжи. – Маленькая инфекция. Это случается сплошь и рядом.
– Но чем она вызвана?
– Нельзя сказать наверное. Тут может быть множество причин. Во время родов открывается столько источников инфекции. Вся эта процедура не особенно гигиенична, видите ли.
– Мэри! Посмотрите мне в глаза!
– Да, дорогая?
– Вы не обманываете меня?
– То есть, как?
– Я хочу сказать, не скрывается ли тут чего-нибудь серьезного? Все эти доктора… эта таинственность… неопределенность!..
– Докторов послал ваш муж, моя дорогая. Это просто глупый мужской способ проявлять свое внимание. (Это придумала тетя Варина; деликатная леди и тут осталась верна себе.)
– Мэри, я очень беспокоюсь. У моей девочки такой скверный вид. Я чувствую, что за всем этим скрывается что-то.
– Дорогая моя Сильвия, если вы будете беспокоиться, то этим принесете только вред ребенку. У вас может испортиться молоко.
– Вот, вот в этом все дело! Потому-то вы и не хотите сказать мне правду!
Мы часто убеждаем себя, что ложь при некоторых обстоятельствах необходима, но всякий раз, как нам приходится прибегать к ней, в душе невольно поднимается отвращение. Я чувствовала, что с каждым днем все сильнее увязаю в болоте лжи, а тетя Варина и доктор только и делали, что подталкивали меня еще глубже.
На имя доктора Перрина пришла телеграмма от Дугласа ван Тьювера, ясно показывавшая, о чем беспокоился главным образом этот джентльмен. «Надеюсь, что вы проявили должный такт» – туманность этой фразы говорила о том, что и он не особенно стремился доверять свои тайны телеграфистам. Однако для нас она была понятна и полна значения. Она напомнила мне тот спокойный и авторитетный тон, которым он разговаривал со своим шофером, и это заставило меня мысленно погрозить кулаком всем мужьям на свете.
Миссис Тьюис, конечно, не нуждалась в подобных предупреждениях от главы дома. Голос предков безошибочно руководил ею во всех случаях жизни. Добрая леди достаточно близко узнала меня во время наших более или менее драматических объяснений, и ее дрожащие пальцы время от времени делали попытку сковать меня цепями благопристойности.
– Подумайте, миссис Аббот, какой выйдет скандал, если миссис Дуглас ван Тьювер разойдется со своим мужем!
– Да, дорогая миссис Тьюис, но, с другой стороны, подумайте, что может произойти, если она останется в неведении. Ведь у нее может быть другой ребенок.
Тут я снова убедилась, какая непроходимая пропасть лежала между нами.
– Кто мы такие, – прошептала она, – чтобы вмешиваться в эту священную область? Царствие небесное, миссис Аббот, не в плоти, а в душах наших.
Я промолчала минуту, чтобы перевести дух.
– Обычно в таких случаях, – сказала я наконец, – Бог поражает женщину бесплодием.
Миссис Тьюис опустила голову, и я увидела, как слезы закапали на ее колени.
– Моя бедная Сильвия! – простонала она вполголоса. Наступило молчание. Я тоже готова была заплакать.
Наконец тетя Варина с мольбой подняла на меня свои выцветшие глаза.
– Мне трудно понять ваши взгляды. Но неужели вы действительно думаете, что будет лучше, если Сильвия узнает нашу ужасную тайну?
– Это во многих отношениях послужит ей на благо, – сказала я. – Она станет больше заботиться о своем здоровье, будет слушаться доктора…
– Я останусь при ней, я буду смотреть за ней день и ночь! – поспешно ответила тетя Варина.
– Но разве вы имеете право скрывать правду от тех, кто будет прислуживать ей. От ее горничной, няни, от всякого, кто может случайно воспользоваться тем же полотенцем, той же ванной или стаканом.
– Вы несомненно преувеличиваете опасность. Если бы все было так, как вы говорите, гораздо больше людей хворали бы этой болезнью.
– Доктора утверждают, – возразила я, – что около десяти процентов больных заражаются самым невинным путем.
– О, эти современные доктора! – воскликнула она. – Я никогда не слыхала ни о чем подобном.
Я невольно улыбнулась.
– Дорогая миссис Тьюис, а много ли вы вообще знаете о распространении гонорреи? Я приведу только один факт, о котором один профессор колледжа заявил публично, а именно что восемьдесят пять процентов студентов его университета заражены какой-нибудь венерической болезнью. А ведь это цвет нашего молодого поколения.
– О, этого не может быть! – воскликнула она. – Все знали бы об этом.
– Кто это «все»? Юноши в ваших семьях знают. Вы убедитесь в этом, если сумеете вызвать их на откровенность. Мои два сына учились в государственном университете и приносили мне домой все, что слышали – сплетни, жаргон, отвратительные непристойности. Четырнадцать юношей в одном дортуаре пользовались одной ванной, и на стене ее вы увидели бы четырнадцать шприцев. Они сами рассказывали об этом, и все общежитие очень забавлялось на этот счет. Они называли болезнь «насморком» и считали, что юноша, не получивший своей порции «насморка», недостоин уважения товарищей. Самое похвальное дело было получить несколько подобных «насморков», так чтобы больше нечего было опасаться. Они считали, что эта болезнь не хуже сильного насморка. Подобные представления внушают им шарлатаны-врачи и уличные женщины, которые просвещают в этих вопросах наших сыновей.
– О, замолчите, замолчите! – крикнула миссис Тьюис. – Умоляю вас, избавьте меня от этих подробностей!
– Вот что происходит с нашими мальчиками, – сказала я. – С сыновьями Кассельменов и Чайльтонов! То же самое вы встретите в каждом общежитии, в любом дортуаре любого закрытого учебного заведения Соединенных Штатов. А родители только затыкают уши, точь-в-точь, как вы.
– Но чем же я могу помочь тут, миссис Аббот?
– Не знаю, миссис Тьюис. Я со своей стороны намерена заняться тем, чтобы открыть на этот счет глаза молодым девушкам.
– Вы покушаетесь на невинность молодых девушек? – в ужасе прошептала она. – Могу себе представить, как огрубеют их лица, если головы их наполнятся такими мыслями! Вы ужасаете меня!
– У моей дочери совсем не грубое и не жесткое лицо, – возразила я. – А между тем я все объяснила ей. Подумайте минутку, миссис Тьюис, ведь у нас ежегодно рождается десять тысяч слепых детей. Сто тысяч женщин ложатся под нож хирургов. Миллионы женских организмов медленно разрушаются болезнями, названий которых не знают сами больные. Мы должны кричать об этом со всех крыш, пока каждая женщина не поймет, в чем зло, и пока каждый мужчина не будет уверен, что она знает это и что он потеряет ее, если не докажет своей чистоты. Вот единственное средство борьбы, миссис Тьюис.
Бедная, милая тетя Варина! Я вышла, оставив ее в полной растерянности, со стиснутыми руками и дрожащими губами. Должно быть, я казалась ей одной из тех сумасшедших женщин, которые как раз в это время приводили в ужас благопристойную Англию, явлением, слишком оскорбительным для деликатных чувств старой аристократки!
Вскоре после этого пришли два письма от Дугласа ван Тьювера. Одно, адресованное тете Варине, показали мне. Оно было очень туманно и осторожно, как будто писавший его был неуверен, насколько осведомлена почтенная леди. Он только вскользь упоминал о том, что Сильвию следует оградить от всех волнений, связанных с этим «прискорбным фактом». Он с тревогой будет ждать известий, но не приедет сам, потому что всякое изменение его планов может встревожить Сильвию.
Письмо, которое получил доктор Перрин, мне не показали, из чего я заключила, что оно должно содержать более решительные инструкции. Или, может быть, тетя Варина, набравшись мужества, успела вооружить молодого доктора против меня? Как бы то ни было, намеки его сделались гораздо прозрачнее. Он старался дать мне понять, что окажется в очень неловком положении, если Сильвия узнает правду. Невозможно будет убедить мистера ван Тьювера в том, что эти сведения она получила не от врача, пользовавшего ее.
– Но ведь это я доставила вам все сведения, доктор Перрин, – возразила я. – Мистер ван Тьювер знает, что я общественная деятельница, и, конечно, не сомневается в том, что я отлично разбираюсь в подобных вещах.
– Миссис Аббот, – ответил он, – это очень серьезный вопрос, от которого зависит счастье молодой супружеской четы.
Но как бы я ни оспаривала его взгляды в теории, на практике я все-таки делала то, о чем он просил меня. С каждым днем задача эта становилась все труднее, и Сильвия все больше и больше утрачивала ко мне доверие. Наконец я с ужасом убедилась, что она подозревает всех нас в заговоре. И так как она знала меня и знала, что я не способна идти на ложь из-за пустяков, то мысль о том, что я обманываю ее, приводила ее в ужас. Она подолгу не спускала с меня расширенных глаз, в которых отражался слепой страх, а я продолжала безудержно нестись дальше, как провалившийся актер, доигрывающий роль под свистки публики.
Много раз она старалась прорваться через баррикады лжи, и всякий раз я отбивала ее нападение, едва удерживаясь, чтобы не крикнуть просто: Нет, нет, не спрашивайте меня!
Наконец однажды, когда я засиделась у нее до поздней ночи, она схватила меня за руку и сжала ее изо всех сил.
– Мэри! Мэри! Вы должны сказать мне правду!
– Дорогая девочка… – начала я.
– Послушайте! – воскликнула она. – Я знаю, что вы обманываете меня и знаю почему, – чтобы я не захворала от огорчения. Но я не могу больше выдержать. Что-то ужасное повисло надо мной, я рисую себе самые страшные вещи. Вы должны сказать мне правду.
Я сидела совсем убитая, стараясь избегать ее взгляда.
– Что это, Мэри! Мой ребенок умирает?
– Нет, нет, дорогая, не то! – крикнула я.
– Так что же?
– Сильвия, – начала я, стараясь говорить как можно спокойнее, – правда не так ужасна, как вы воображаете…
– Скажите мне ее!
– Но она тяжела, Сильвия, и вы должны набраться мужества, должны ради своего ребенка.
– Скорее! – крикнула она.
– Ребенок, – сказала я, – может ослепнуть.
– Ослепнуть!
Мы сидели неподвижно, глядя друг другу в глаза, точно два изваяния. Но пожатие ее руки усилилось до такой степени, что даже моим грубым пальцам стало больно.
– Ослепнуть! – снова прошептала она.
– Сильвия, ведь это еще не так ужасно, подумайте, если бы вы совсем потеряли ее.
– Слепая!
– Она будет всегда с вами, и вы сможете так много сделать для нее… заботиться о ней. Теперь со слепыми делают чудеса, а в вашем распоряжении неограниченные средства. Право, слепые дети совсем не так несчастны, а некоторые из них даже счастливее других детей. Их ожидает меньше разочарований. Подумайте…
– Подождите, подождите, – прошептала она.
Снова наступило молчание. Теперь я, в свою очередь, сжала ее ослабевшие холодные пальцы.
– Сильвия, – сказала я наконец, – вспомните, что вы должны кормить новорожденную. Ее жизнь зависит теперь от вашего здоровья. Вы не имеете права предаваться отчаянию.
– Нет, – ответила она, – нет, Мэри, почему это случилось?
И тут должен был наступить конец моей правдивости.
– Не знаю, дорогая. Никто не может знать этого. Тут возможны тысячи причин…
– Она родилась слепая?
– Нет.
– Так, значит, вина врача?
– Здесь нет виноватых. Вспомните, сколько тысяч, десятков тысяч детей слепнет. Это ужасная случайность…
И я продолжала говорить, терзаясь одной страшной мыслью, которая не покидала меня ни днем, ни ночью: не упоминала ли я как-нибудь, разговаривая с Сильвией о венерических болезнях, что последствием одной из них является слепота новорожденных. Мне не удавалось вспомнить этого до сих пор, но теперь настало время убедиться.
Она лежала неподвижно, точно все в ней умерло от горя. Наконец, не выдержав этой муки, я обхватила ее руками и прошептала:
– Сильвия, Сильвия! Заплачьте, прошу вас!
– Я не могу плакать! – глухо прошептала она.
– Тогда, дорогая, я думаю, что заставлю вас смеяться, – сказала я после паузы.
– Смеяться, Мэри?
– Да, я расскажу вам о моей стычке с тетей Вариной. Ведь вы знаете, что произошло между нами и как я шокировала бедную леди?
Она смотрела на меня невидящими глазами.
– Да, Мэри, – произнесла она тем же мертвым голосом.
– Так вот, это была комедия, которую мы разыграли для вас. Это было очень забавно!
– Забавно?
– Ну, да! Потому что я, действительно, до смерти шокировала ее, хотя затеяли мы все это для того, чтобы отвлечь ваше внимание!
И тут я увидела вдруг на ее глазах спасительные слезы. Она не могла плакать о своем горе, – но заплакала при мысли о том, как много мы обе должны были выстрадать за нее.
Выйдя из комнаты Сильвии, я рассказала остальным о том, что сделала. Миссис Тьюис бросилась к племяннице; они рыдали в объятиях друг друга, и тетя Варина выразила все тайны жизни своей неизменной формулой: Божья воля.
Немного погодя пришел доктор Перрин, и трогательно было наблюдать, как отнеслась к нему Сильвия. У нее, по-видимому, создалось представление, что несчастье произошло по его вине, но при этом она рассудила, что он еще молод и что судьба возложила на него ответственность, которой он не искал. Он, наверно, горько упрекает себя теперь, и поэтому она должна постараться убедить его, что все это далеко не так ужасно, как кажется нам, что слепое дитя все-таки великая радость для материнского сердца, пожалуй, даже в некоторых отношениях еще большая радость, чем дитя здоровое, так как оно сильнее взывает к ее материнскому инстинкту. Я назвала Сильвию бессовестной притворщицей, а потом убежала к себе и выплакалась вволю.
Однако это было до известной степени верно. Надо было видеть, с какой нежностью она прижимала к себе ребенка, когда его принесли к ней для кормления. В этот момент Сильвия являлась настоящим воплощением Материнства. Теперь она знала самое худшее, и ее душа, освободившись от тяготевшего над ней ужаса, жадно впитывала ту долю счастья, которая была доступна ей. Ребенок принадлежал ей, она могла любить его, заботиться о нем и стараться смягчить для него жестокость судьбы.
Так мало-помалу наше существование снова вошло в колею. Мы зажили рутинной жизнью под музыку кокосовых пальм, которыми играли теплые ветры, беспрерывно дувшие с Мексиканского залива.
Тетя Варина заняла на время свое никем не оспариваемое положение хранительницы семейных традиций. Ее племянница лежала на веранде, как подобает настоящей южноамериканской аристократке, а миссис Тьюис читала ей вслух книги безупречно благопристойного содержания. Я помню, что она выбрала «Королевские идиллии», и обе они проливали слезы над этими печальными вымыслами. Вот каким образом вышло, что малютку окрестили именем бедной и глубоко несчастной героини А. Теннисона.
Помню длинные споры на эту тему и блестящее знакомство с родословной, которое обнаружила при этом тетя Варина. Ей казалось не совсем удобным назвать слепое дитя по имени кого-либо из членов семьи. Нужно было найти что-нибудь необычное, романтическое, мечтательное. Илэн – вот подходящее имя! Миссис Тьюис, как выяснилось, успела уже выбрать ребенку имя, несмотря на все тревоги и огорчения, вызванные его болезнью. Она назвала девочку Сильвией и теперь переживала мучительные сомнения, не зная, может ли иметь силу такое мысленное крещение и пожелают ли высшие силы изменить свои записи на небесах. Священник, приехавший из Ки-Веста, разрешил все ее сомнения. Он выслушал исповедь тети Варины и с торжественным видом заявил, что ошибку можно будет исправить формальным обрядом. Все это казалось мне странным и непонятным, точно история мира повернулась вспять на двести-триста лет! Но я ничем не обнаружила тех чувств, которые бушевали в моей бунтарской душе.
Доктор Овертон, вернувшись в Нью-Йорк, выслал оттуда специальную сиделку для ухода за Сильвией. С ней вместе приехала няня для ребенка, и обе они сделались доверенными лицами доктора Перрина. Таким образом составилась целая группа заговорщиков – пять женщин и двое мужчин, занятых тем, чтобы скрыть тайну от Сильвии. Все это так противоречило моим убеждениям и взглядам, что я хронически находилась в состоянии какой-то подавленности. Не должна ли я открыть ей правду?
Доктор Перрин больше не возвращался к этому вопросу, и я поняла, что он и доктор Джибсон считают его бесповоротно решенным. Разве можно было представить себе, чтобы какой-нибудь человек, находясь в здравом уме и твердой памяти, сознательно выдал такую тайну? Но я-то, я, всю жизнь защищавшая право женщины на то, чтобы знать правду, неужели же я, столкнувшись с первым испытанием, изменю своим убеждениям?
Когда Дугласу ван Тьюверу сообщили, что Сильвия знает о слепоте ребенка, он известил телеграммой о своем приезде. Это вызвало, конечно, сильное волнение в доме, и тетя Варина явилась ко мне, чтобы окончательно добиться от меня обещания молчать. Когда я отказалась исполнить ее просьбу, старую леди сменил доктор Перрин, и мы весь остаток дня и добрую часть ночи сражались с ним по этому поводу.
Он был слишком хорошо воспитан, чтобы назвать меня фанатичкой, но деликатно заметил, что женщины не могут правильно разбираться в подобных вопросах, ибо они органически не способны понять природу мужчины и не знают, каким соблазнам он подвержен. Я возразила, что считаю себя достаточно компетентной в этих вопросах, и тут же очень просто и ясно доказала ему это, так что под конец мой маленький, рыцарски настроенный оппонент согласился со всеми моими тезисами. Да, согласился он, совершенно верно, все это ужасно, зло распространяется с невероятной быстротой, и грехи мужчин падают главным образом на женщин. Он, пожалуй, даже согласен со мной, что пожилые женщины должны были бы взяться за это, сделаться как бы матерями нации, чтобы защищать и охранять будущее поколение не только у своих очагов, но и в школах, церквах. Однако все это дело будущего, а сейчас перед нами такой случай, когда «луч света» может испортить жизнь двум существам, ибо молодая мать не захочет больше знать отца своего ребенка. Я указала ему, что Сильвия совсем не истеричка, но он остался при своем: никогда нельзя предсказать, как отнесется к подобному вопросу женщина. В доказательство он вспомнил одну из своих пациенток, которая сказала ему: «Доктор, я знаю, чем вызвана моя болезнь, но только, ради Бога, скройте от моего мужа, что я это знаю. Иначе чувство собственного достоинства заставит меня разойтись с ним».
Глава дома возвращался. В самом воздухе чувствовался трепет ожидания. Команда баркаса тщательно натирала медные части, дворник сгребал сухую кору из-под кокосовых деревьев; тетя Варина пополняла запасы кладовой и вступала в таинственные совещания с поваром. Сиделка робко спрашивала меня, какой он из себя, и даже доктор Джибсон, брюзгливый старик, яростно сразившийся со мной однажды по вопросу о женском равноправии и с тех пор избегавший меня, как подозрительную личность, теперь поделился со мной своими тревогами. Он распорядился, чтобы ему выслали из дома сундук, а безответственная железнодорожная компания завезла его в какое-то другое место. Вот он и не знает, как ему быть, – не прокатиться ли в Ки-Вест, чтобы срочно заказать там фрачную пару? Я сказала ему, что не выписала никаких туалетов и собираюсь явиться к обеденному столу в простом полотняном платье. Старик был поражен моим ответом и решил, как я заподозрила, что я собираюсь на кухне встречать главу дома.
Я ушла к себе, пылая негодованием. Кто был этот человек, которому оказывались такие почести? Кто он: вдохновенный поэт, законодатель или искатель истины? Нет, всего-навсего владелец бесконечных миллионов долларов, а между тем от меня ждали, чтобы я из страха и почтения перед ним отказалась от самых дорогих мне убеждений. Кровь кипела во мне. Наступил час доказать на деле, что принцип и долг для меня – не пустые слова.
Утром того дня, когда ожидали приезда ван Тьювера, я отправилась в комнату к тете Варине. Она собиралась ехать встречать его в баркасе и в лихорадочном возбуждении приглаживала на голове свои самые лучшие фальшивые локоны.
– Миссис Тьюис, – сказала я, – я хочу, чтобы вы позволили мне встретить мистера ван Тьювера вместо вас.
Не стану приводить здесь патетических возгласов старой леди. Я сказала ей, что мне безразлично, принято ли так делать или нет, а также будет ли это приятно мистеру ван Тьюверу. Я очень сожалею, что должна буду навязать ему свое общество, но я твердо решила встретить его и ни за что не откажусь от этого намерения. Она как-то вдруг согласилась, немного удивив меня такой уступчивостью. По всей вероятности, тетя Варина решила, что ван Тьювер единственный человек, который сумеет справиться со мной, и, чем скорее он это сделает, тем лучше.
Что за испытание иметь дело с богатыми и знатными! Если вы обращаетесь с ними, как весь остальной мир, – вы подлипала, прихвостень; если вы относитесь к ним так, как остальной мир делает вид, что относится, – вы лицемер, если вы подойдете к ним просто и открыто, то вы даже самой себе непременно покажетесь неискренной и дерзкой особой. Помню, как во время перехода на баркасе я старалась убедить себя, что я нисколько не волнуюсь, но, очутившись на станции железной дороги, я убедилась, что не могу оставаться спокойной, когда даже железная дорога волнуется.
– Что, поезд мистера ван Тьювера не опоздает? – спросила я железнодорожного служащего.
– Специальные поезда редко опаздывают, ответил он, – особенно когда это поезд ван Тьювера.
Паровоз и два вагона подкатили к специальной платформе, и знатный пассажир вышел оттуда в сопровождении своего секретаря и лакея. Я подошла к нему.
– Здравствуйте, мистер ван Тьювер.
Я сразу увидела, что он не узнает меня.
– Миссис Аббот, поспешила я представиться, – я приехала встретить вас.
– А! – только произнес он.
Он никогда не представлял себе ясно, кто я такая: швея, учительница или еще что-нибудь в этом роде, и потому всегда очень осторожно обходил это в разговоре со мной.
Он не помог мне перейти на баркас, но я, простая женщина с Запада, сумела обойтись без этой любезности. Мы уселись в кожаные кресла на корме, и, как только багаж подняли на борт, маленькое судно отвалило от пристани.
– Если вы ничего не имеете против, мистер ван Тьювер, я хотела бы поговорить с вами наедине, – сказала я.
Он посмотрел на меня и резко произнес:
– Прошу вас. Секретарь встал и вышел.
Шум машины и сильный бриз, вызываемый движением судна, успокоили меня насчет того, что никто не сможет услышать нас, и я начала военные действия.
Мистер ван Тьювер, я друг вашей жены. Я приехала сюда, чтобы помочь ей в эту критическую минуту, и сегодня я встретила вас, потому что считала необходимым переговорить с вами откровенно по поводу создавшегося положения. Вы, я полагаю, понимаете, что миссис Тьюис недостаточно хорошо осведомлена в тех вопросах, которые нам придется затронуть.
Он пристально посмотрел на меня, но не произнес ни слова. После недолгой паузы я продолжала:
– Может быть, вас удивляет, почему доктор, пользующий вашу жену, не может сделать это вместо меня. Но беда в том, что здесь страдающей стороной является женщина, и мужчины не всегда достаточно проникаются этим. Если бы Сильвия знала правду, она могла бы говорить сама за себя, но, покуда она находится в полном неведении, я беру на себя смелость говорить за нее.
Снова наступило молчание. Он по-прежнему ограничивался тем, что наблюдал за мной, однако я чувствовала, что задела в нем мужское самолюбие, и нарочно молчала, чтобы заставить его высказаться.
– Разрешите мне спросить, – начал он наконец, – что вы подразумеваете под «правдой», о которой вы только что упомянули?
– Я подразумеваю причину болезни ребенка, – ответила я.
Его выдержка поразила меня. Ни малейшего движения век, никакого признака смущения не появилось на этом каменном лице.
– Позвольте объяснить вам в интересах доктора Перрина, – сказала я, – что я узнала эту тайну не от него.
Напротив, я узнала о ней гораздо раньше его. Он, несомненно, сам подтвердит вам это. Быть может, мне вы обязаны тем, что ваш ребенок не обезображен, хотя и ослеп. Я снова умолкла.
– Если это действительно так, – сказал он с невозмутимой учтивостью, – я весьма признателен вам.
Что за человек!
– Моим единственным желанием и намерением, – продолжала я, – было помочь моему другу. До сих пор мы скрывали от нее правду, потому что на карту была поставлена ее собственная жизнь. Но теперь она достаточно окрепла, чтобы узнать эту тайну, и весь вопрос в том – должна ли она вообще знать это или нет? Мне едва ли нужно говорить вам, что доктор Перрин находит это излишним и употребил все свое влияние, чтобы убедить меня в том же; точно так же и миссис Тьюис…
Тут я заметила в его глазах первые признаки беспокойства.
– Был такой критический момент, – объяснила я, – когда нам пришлось посвятить в это миссис Тьюис. Однако вы можете быть совершенно спокойны на этот счет: с ее стороны не будет сделано никакой попытки открыть глаза вашей жене. Единственный человек, который заботится о защите ее интересов, это я.
Я снова замолкла.
– Позвольте указать вам, миссис… миссис Аббот, что защиту интересов миссис ван Тьювер вы можете спокойно предоставить ее врачам и ее мужу.
– Я охотно сделала бы это, мистер ван Тьювер, но медицинские книги говорят нам, что интересы женщин часто нуждаются в другой защите.
Я заметила, что он начинает терять терпение.
– Мне трудно разговаривать с вами, – сказал он, – я не привык, чтобы посторонние люди вмешивались в мои личные дела.
– Мистер ван Тьювер, – возразила я, – при таких критических обстоятельствах необходимо говорить без обиняков. Перед своей свадьбой Сильвия сделала попытку оградить себя в этом отношении, но с ней поступили не совсем порядочно.
Наконец-то мне удалось пробить брешь в этой маске! Лицо его побагровело.
– Миссис Аббот, ваша осведомленность в области моих личных дел просто изумительна. Могу ли я спросить вас, откуда вы это знаете?
Я не сразу ответила ему, и он снова повторил свой вопрос. Я поняла, что больше всего задела его за живое несдержанность жены.
– Сейчас нас должен занимать только один вопрос, – сказала я, – намерены ли вы исправить вашу ошибку. Согласны ли вы пойти к вашей жене и чистосердечно признать свою ответственность…
Он сердито перебил меня:
– Я не могу разрешить вам разговаривать со мной таким образом.
– Мистер ван Тьювер, я надеялась, что вы изберете другой способ защиты. Должна признаться, что я была слишком наивна.
– В самом деле? – сказал он, с явным желанием оскорбить меня, – вы совсем не производите такого впечатления.
Но я продолжала как ни в чем не бывало.
– Вам необходимо признать перед женой свою ответственность за болезнь ребенка.
– В таком случае, – произнес он надменным тоном, – я отказываюсь продолжать этот разговор и прошу вас сейчас же прекратить его.
Я могла поймать его на слове и подождать, пока он сам решит предложить мне условия. Но это казалось мне ребячеством, принимая во внимание серьезность вопроса, который нам надо было решить. Через несколько минут я спокойно заговорила снова.
– Мистер ван Тьювер, вы хотите, чтобы я поверила, будто до вашей женитьбы вы вели целомудренную жизнь?
Он изумительно владел собой. Его холодные серые глаза не отрывались от меня; должно быть, я казалась ему таким же необычайным чудовищем, как и он мне.
Наконец, видя, что он не желает отвечать, я холодно сказала:
– Мы гораздо быстрее продвинем дело, если вы оставите мысль о том, что сможете отстранить меня или уклониться от создавшегося положения.
– Миссис Аббот, – воскликнул он вдруг, – договоримся до конца. Что вам от меня нужно? Денег?
До этой минуты мне казалось, что я подготовлена ко всему, но ничего подобного я никак не ожидала. Я вытаращила на него глаза, затем отвернулась.
– И подумать, что этот человек – муж Сильвии! – прошептала я едва слышно.
– Миссис Аббот, – воскликнул он, – кто же поймет, какой цели вы добиваетесь?
Но я отвернулась от него и долгое время сидела молча, глядя на воду. Какой смысл спорить с таким человеком, изливать ему свою душу? Не лучше ли прямо открыть все Сильвии и предоставить ей действовать самой? Наконец он заговорил снова, обращаясь на этот раз к моей спине, и голос его звучал чуточку менее надменно.
– Миссис Аббот, вы должны понять, что я ничего не знаю о вас. Кто вы, каковы ваши намерения и отношения с моей женой? Как же прикажете мне судить обо всем этом? Вы угрожаете мне чем-то, на мой взгляд, совершенно несообразным. Как же мне отнестись к вашим словам? Если вы хотите, чтобы я понял вас, скажите мне ясно и просто, чего вы от меня хотите.
Я рассудила, что, живя в мире, нужно принимать его таким, каков он есть.
– Я сказала вам, чего я хочу, – ответила я. – Но если это нужно, я могу повторить еще раз. Я надеялась убедить вас в том, что ваш долг – пойти к жене и рассказать ей правду.
Он промолчал несколько минут, чтобы вполне овладеть собой.
– А не объясните ли вы мне, что хорошего можно ожидать от этого?
– Ваша жена, – сказала я, – должна знать, в чем дело, чтобы оградить себя на будущее время. Для этого существует только один способ – сказать ей правду. Вы любите ее и вы человек, не привыкший обходиться без того, что ему нравится…
– Великий Боже! – воскликнул он. – Не думаете ли вы, что мне мало одного слепого ребенка!
Это было первое человеческое восклицание, которое я услышала от него.
– Я уже думала об этом. К сожалению, медицинские книги говорят нам, что в семьях нередко бывает и по нескольку слепых детей. Другого выхода нет: Сильвия должна все узнать. Весь вопрос заключается в том, кто скажет ей об этом. Вы должны понять, что, убеждая вас сделать это, я забочусь не только о ее благе, но и о вашем. Само собой разумеется, что я не заикнусь ей о том, что мне пришлось уговаривать вас. Тогда все это предстанет ей в благоприятном свете. Она подумает, что вы сознаете свою вину перед ней, стремитесь загладить этот грех и намерены в будущем поступать по отношению к ней всегда честно и прямо. Как только она поймет, что вы виноваты не больше других мужчин вашего класса, что вы не сделали ничего более дурного, чем они…
– Вы думаете, что ее можно будет убедить в этом? – нетерпеливо оборвал он меня.
– Я постараюсь, чтобы она поверила, – ответила я.
– Вы, по-видимому, очень уверены в своем умении управлять моей женой.
– Если вы не измените вашего враждебного тона, – ответила я сурово, – я буду лишена возможности помочь вам.
– Простите, – сказал он, но в тоне его не было искренности.
Я продолжала:
– Тут можно многое сказать в вашу защиту. Я понимаю, что вас нельзя строго осуждать за тот ответ, который вы дали епископу Чайльтону. Вы могли искренне верить в то, что написали, могли даже найти врачей, которые подтвердили бы вам, что вы можете спокойно вступить в брак. По поводу этой болезни существует общераспространенное заблуждение. Мужчины считают, что в хронической форме она не передается женщине, а между тем новейшие исследования говорят как раз обратное. Вы можете объяснить все это Сильвии, и я поддержу вас. Вы были влюблены в нее, вы хотели, чтобы она стала вашей женой. Пойдите же к ней теперь и признайтесь чистосердечно, что причинили ей зло. Попросите простить вас и дать вам возможность по мере сил облегчить ей этот тяжелый крест.
Я еще долго изливала перед ним свою душу. Когда я кончила, он сказал:
– Миссис Аббот, я терпеливо выслушал все ваши остроумные предложения. В ответ я попрошу вас только не вмешиваться больше в эту интимную область, которая касается только моей жены и меня.
Он снова вернулся к исходному пункту нашего разговора и старался спрятаться от суровой и грозной действительности за ширмы условности. Не так же ли он отвечал обычно на доводы Сильвии? Я почувствовала желание высказать ему откровенно, что я о нем думаю.
– Вы гордый человек, мистер ван Тьювер, и очень упрямый к тому же. Вам трудно унизить себя перед вашей женой и попросить прощения. Скажите, не это ли заставляет вас колебаться? Не боитесь ли вы, что после такого признания вам придется занять в семье второстепенное положение, что вы не сможете больше повелевать Сильвией? Вас, может быть, пугает то, что вы вложите ей в руки орудие самозащиты?
Он молчал.
– Прекрасно, – сказала я наконец. – В таком случае позвольте сказать вам, что я не допущу, чтобы мужчина занял такое положение в жизни женщины. Женщинам и так приходится выносить на себе большую часть жизненных тягот, они выполняют половину или даже больше половины повинностей, связанных с ним, а потому я считаю необходимым, чтобы они пользовались правом голоса в семейных делах.
Разумеется, я могла с таким же успехом прочитать эту маленькую лекцию по женскому вопросу перед сфинксом.
– Как вы недальновидны! – воскликнула я наконец. – Неужели вы не понимаете, что Сильвия рано или поздно сама докопается до истины?
Это происходило в те дни, когда газеты и журналы еще только начинали интересоваться вопросами гигиены брака и половых отношений. Но все же в них уже попадались заметки и статьи на эту тему. У меня в сумочке как раз находилась газетная статья по поводу циркуляра, изданного одним из городских комитетов здравоохранения. В этом циркуляре говорилось о том, как уберечь новорожденных детей от слепоты, и обсуждались причины этого несчастья. Но почтовое ведомство Соединенных Штатов запретило распространять его по почте.
– Представьте себе, – сказала я, вынимая газету, – что эта статья попалась бы на глаза Сильвии. Разве она не навела бы ее на правильный след? Она появилась в газете третьего дня, и я только по чистой случайности заметила ее раньше Сильвии. Неужели вы думаете, что так может продолжаться всегда?
– Теперь, когда я здесь, – ответил он, – я с удовольствием избавлю вас от этой ответственности.
Такое заявление, разумеется, взбесило меня, и я выпустила из своего лука стрелу, которая должна была пробить его шкуру.
– Мистер ван Тьювер, – сказала я, – человек, занимающий такое видное положение, легко может сделаться предметом сплетен и скандала. Представьте себе, что кто-нибудь из ваших врагов пошлет вашей жене анонимное письмо. Или предположите, что это сделает какая-нибудь женщина, которая считает себя обиженной вами.
Я приостановилась. Он бросил на меня испытующий взгляд и снова надел свою непроницаемую маску.
– Моя жена поступит так, как поступают другие женщины в ее положении. Она оставит без внимания выпады всяких шантажистов и сплетников.
С минуту длилось молчание.
– Я верю в брак, – снова начала я. – Я уважаю его как нечто священное и сделала бы все возможное, чтобы сохранить и уберечь всякий брак. Но я считаю, что он должен основываться на полном равенстве сторон. Я готова бороться за то, чтоб это было так, и всякое супружество, где отсутствует подобное равенство, я называю не браком, а рабством и буду так же ожесточенно стараться разрушить его. Неужели вам непонятно такое отношение к супружеству со стороны женщины?
Он продолжал молчать. Но я все еще не хотела складывать оружие.
– Мистер ван Тьювер, – взмолилась я, – я много старше вас. Я много испытала в жизни и видела страдания много глубже ваших. И я совершенно искренно стараюсь помочь вам. Неужели вы не можете заставить себя высказаться откровенно? Может быть, вам никогда не приходилось разговаривать с женщиной о подобных вещах, я хочу сказать, с порядочной женщиной. Но я могу вас уверить, что многие мужчины находили это вполне возможным и никогда не раскаивались в том, что доверились мне.
Я начала рассказывать ему о своих сыновьях и о том, что я сделала для них, рассказала о множестве других юношей, их одноклассниках, которые приходили ко мне делиться своими сомнениями и горестями. Меня не обмануло собственное красноречие, были, несомненно, два-три мгновения, когда он действительно заколебался. Но затем привычки, выработанные в течение целой жизни, снова вступили в свои права. Он сжал губы и сказал себе, что он Дуглас ван Тьювер. Такие вещи были возможны в простых западных колледжах, но они шли вразрез с обычаями Гарвардского университета и традициями клубов, расположенных на Пятой авеню.
Он не мог превратиться в мальчика, он вообще никогда не был мальчиком и не знал, что такое детство. С той поры, как Дуглас ван Тьювер помнил себя, он всегда был значительной персоной. Я вспомнила вдруг о старом стряпчем семьи ван Тьювера, сухом педанте с тонкими губами, который принимал деятельное участие в воспитании Дугласа. Сильвия описывала мне, как он, сидя у них за обедом, сетовал на безрассудство людей, допускающих «неприятные вещи». Только это и беспокоило таких старых семейных стряпчих – не то, что люди вызывают неприятности, а то, что они «допускают» их. Ведь так легко игнорировать дерзкие вопросы! И как мало людей достаточно благоразумных, чтобы понять это! Мне казалось в этот момент, что рядом с Дугласом ван Тьювером я вижу тень старого стряпчего с сухими тонкими губами.
Поддавшись последнему порыву отчаяния, я воскликнула:
– Представьте себе даже, что я исполню ваше требование и соглашусь скрыть от Сильвии правду, но ведь все равно придет день, когда она прямо задаст вам вопрос: «Не эта ли болезнь вызвала слепоту моего ребенка?» Что вы ответите ей тогда?
– Я отвечу ей, – произнес он своим холодным ровным голосом, – что существуют тысячи самых невинных способов заразиться этой болезнью.
Наступило долгое молчание. Наконец он заговорил снова, и голос его звучал так бесстрастно, как будто мы только что в первый раз встретились с ним.
– Верно ли я понял вас, миссис Аббот: в случае, если я отвергну ваш совет и откажусь сказать жене то, что вы называете правдой, вы сделаете это сами?
– Вы совершенно правильно поняли меня, – ответила я.
– А разрешите спросить вас, когда вы намерены привести эту угрозу в исполнение?
– Я подожду, – сказала я, – я дам вам возможность обдумать это и посоветоваться с врачами, если у вас будет такое желание. Я не предприму ни одного шага, не предупредив вас об этом.
– Чрезвычайно вам признателен, – сказал он с легким оттенком иронии. И на этом наш разговор кончился.
Наш остров уже виднелся вдали, и я горела нетерпением поскорее избавиться от общества этого человека. Но когда мы подошли ближе, я заметила маленькую моторную лодку, направлявшуюся прямо к нам. Ни я, ни ван Тьювер не произнесли ни слова, оба мы следили за лодкой, и он, должно быть, так же как и я, удивлялся, зачем ее послали нам навстречу. Когда лодка достаточно приблизилась, я увидела в ней доктора Перрина и доктора Джибсона.
Мы замедлили ход, лодка сделала то же самое и наконец остановилась на расстоянии нескольких футов от нас. Доктор Перрин поздоровался с ван Тьювером и, представив ему своему коллегу, сказал:
– Мы выехали навстречу, чтобы поговорить с вами. Не будете ли вы так добры перейти в эту лодку?
– Разумеется, – ответил ван Тьювер.
Оба судна подошли совсем близко друг к другу, и пересадка совершилась. Человек, управляющий моторной лодкой, перешел на баркас, повинуясь, очевидно, заранее полученной инструкции.
– Вы, надеюсь, извините нас, – обратился ко мне доктор Перрин.
Человек, пересевший на баркас, сказал несколько слов капитану, машина дала ход, и мы отошли на порядочное расстояние, с которого нельзя было ничего расслышать. Мне все это показалось немного странным, но я решила, что доктора, пожалуй, беспокоятся относительно того, что я могла сказать ван Тьюверу. Придя к такому выводу, я забыла об этом маленьком инциденте и стала перебирать в уме подробности только что пережитой сцены. Произвела ли я на него впечатление? Об этом мне трудно было судить. Он, несомненно, притворялся более равнодушным, чем был в действительности. Но как бы там ни было, а ему все же придется понять, что он находится в моей власти, и рано или поздно пойти на уступки.
С моторной лодки раздался оклик, и мы снова подошли к ней.
– Не будете ли вы так любезны перейти к нам, миссис Аббот? – обратился ко мне доктор Перрин, и когда я исполнила его просьбу, он снова приказал баркасу отъехать. Ван Тьювер не произнес ни слова, но я заметила на его лице напряженное выражение, да и все остальные тоже, как мне показалось, были чем-то взволнованы.
Как только мы оказались достаточно далеко от баркаса, доктор Перрин обернулся ко мне и сказал:
– Миссис Аббот, мы выехали навстречу мистеру ван Тьюверу, чтобы предупредить его о неприятной случайности, которая только что произошла. Миссис ван Тьювер спала у себя в комнате, а мисс Лиман и няня находились в соседней комнате. Они позволили себе сделать несколько неосторожных замечаний насчет того, о чем мы уже не раз беседовали, а именно: следует ли сообщить жене мистера ван Тьювера о некоторых обстоятельствах, как вдруг увидели, что миссис ван Тьювер стоит на пороге…
Я взглянула на Дугласа ван Тьювера.
– Теперь она знает! – воскликнула я.
– Мы не думаем, чтобы она знала, но у нее зародились подозрения, и она старается узнать правду. Она выразила желание видеть вас.
– Да, конечно, – сказала я.
– Она заявила, что хочет видеть вас, как только вы вернетесь, и просила не допускать к ней никого, даже мистера ван Тьювера, пока она не переговорит с вами. Вы понимаете, что все это грозит нам большими осложнениями, и поэтому мы нашли нужным обсудить совместно этот вопрос.
– Итак, миссис Аббот, – начал маленький доктор, – теперь перед нами уже не отвлеченный теоретический вопрос, а непосредственная действительность. Мы, как врачи, пользующие больную, считаем себя вправе иметь в этом деле решающий голос. Мы не находим…
– Доктор Перрин, – перебила я его, – перейдем к сути дела. Вы хотите, чтобы я начала ткать новую паутину лжи?
– Мы держимся того мнения, миссис Аббот, что в таких вопросах врачи, пользующие…
– Простите меня, – быстро перебила я. – Все это мы уже обсуждали с вами и, как вы знаете, кардинально разошлись во взглядах. Мистер ван Тьювер сказал вам, какое предложение я только что сделала ему?
– Что бы он пошел к жене…
– Да.
– Он говорил нам об этом и предложил сделать так, как вы советовали. Но нам кажется, что это будет большой ошибкой.
– Прошло уже три недели после родов, – сказала я, – всякая опасность родильной горячки несомненно миновала. Если бы вопрос шел об осторожности, то я, конечно, согласилась бы отложить на время это объяснение. Я охотно подождала бы несколько месяцев, но мне кажется, что такая отсрочка только ухудшит дело. Раз это случилось, нам следует воспользоваться тем, что мы все сейчас в сборе, и убедить ее снисходительно отнестись к мужу…
– Миссис Аббот, – прервал меня доктор Джибсон (он с трудом сдерживал свое возбуждение), – вы требуете, чтобы мы перешли границы нашего профессионального долга. Не дело врача решать, как жена должна отнестись к мужу.
– Доктор Джибсон, – ответила я, – но ведь это именно вы и собираетесь сделать, только вы стараетесь замаскировать этот факт. Ведь вы же хотите заставить миссис ван Тьювер принять вашу точку зрения на обязанности жены.
Доктор Перрин снова вмешался:
– Наша пациентка желает видеть вас, она ждет от вас указаний и совета. Вы должны отложить в сторону ваши убеждения и подумать о ее здоровье. Вы единственный человек, который может успокоить ее, и сделать это – ваш долг.
– Я знаю, что, по-вашему, я должна пойти к ней и снова обмануть ее, моего друга. Но она слишком много знает, чтобы долго поддаваться обману. Ведь вы знаете, как она умна. У нее голова юриста. Как я смогу убедить ее, что сиделки… да ведь я даже не знаю, что, собственно, они сказали?
– Мы все это записали для вас, – поспешно вставил доктор Перрин.
– Вы записали, конечно, с их слов. Но представьте себе, что они забыли что-нибудь из сказанного? Вы можете быть уверены, что Сильвия этого не забыла. Каждое слово выжжено у нее в мозгу. Она сопоставила с этим все, что слышала когда-нибудь: и болезнь своей подруги Гарриет Аткинсон, и то, что я рассказывала ей раньше о подобных вещах…
– А! – прорычал доктор Джибсон. – Я так и знал. Если бы вы не вмешивались с самого начала…
– Ну, ну, – постарался успокоить его доктор Перрин. – Ведь вы просили меня избавить вас от переговоров по этому поводу. Я вполне согласен с миссис Аббот, что общество напрасно игнорирует эти вопросы, но она, я уверен, тоже согласится со мной, что сейчас не время просвещать в этом направлении миссис ван Тьювер.
– Напротив, я ни за что не соглашусь с этим, – возразила я. – Если ее муж пойдет к ней и чистосердечно, искренно…
– Вы говорите вздор! – крикнул старый доктор, снова теряя самообладание. – С ней сделается истерика, она будет смотреть на своего мужа, как на какое-то гнусное существо, что-то вроде преступника.
– Конечно, она будет потрясена, – сказала я, – но у нее на редкость рассудительная и ясная голова. Я не знаю ни одного мужчины, который умел бы так разумно подходить к самым сложным вопросам, как она. Мы можем указать ей на все смягчающие обстоятельства, и она, несомненно, примет их во внимание. Она увидит, что мы защищаем ее права…
– Ее права!.. – Старик чуть не задохнулся от ярости.
– Ну, ну, доктор Джибсон, – вмешался его младший коллега. – Ведь вы же просили меня…
– Знаю, знаю. Но в качестве старшего из врачей, пользующих больную…
Доктор Перрин кое-как успокоил своего коллегу и снова принялся уговаривать меня. Но между его доводами я все время слышала голос доктора Джибсона, бормотавшего себе в бороду:
– Суфражистка!.. Фанатичка!.. Истерия!.. Женское равноправие!
Ветер дул слабо, и солнце пекло нас немилосердно, но я все же заставила себя спокойно выслушать их доводы. Все это было мне уже давно знакомо, но доктор Перрин желал, по-видимому, высказаться еще раз именно в присутствии Дугласа ван Тьювера.
– Доктор Перрин, – воскликнула я, – предположим даже, что я сделаю попытку обмануть ее, но ведь мы не сможем привести ей ни одного правдоподобного объяснения.
– Вы ошибаетесь, миссис Аббот, – возразил он, – давно установлен факт, что эта болезнь часто передается самым невинным путем, не заслуживающим никакого морального осуждения. И в данном случае я, кажется, могу объяснить, как произошел этот несчастный случай.
– Что вы хотите сказать?
– Не знаю, говорил ли я вам, что как раз перед родами миссис ван Тьювер меня позвали на другой остров к одной негритянке. И вот теперь я пришел к заключению, что, по всей вероятности, недостаточно тщательно простерилизовал свои инструменты. Это сознание, конечно, ужасно тяжело для врача; думать…
Он запнулся. Наступило долгое молчание. Я переводила глаза с одного мужского лица на другое. Двое из них твердо встретили мой взгляд, но третий отвернулся.
– Неужели он допустит, чтобы вы сказали это? – прошептала я наконец.
– Честь и справедливость приказывают мне сознаться в своей ошибке, миссис Аббот. Мне кажется…
Но я перебила его.
– Послушайте меня, доктор Перрин. Вы повинуетесь рыцарскому чувству и думаете, что помогаете человеку выпутаться из беды. Но я говорю, что всякий, кто позволит вам возвести на себя эти небылицы, презренный трус!
– Миссис Аббот, – свирепо рявкнул доктор Джибсон, – есть предел даже для женщины…
Наступила пауза.
– У вас, господа, свой кодекс нравственности, – заговорила я наконец тихим голосом. – Вы поддерживаете мужа и защищаете его вопреки всему. Я поняла бы это, если бы он был неповинен в том, что случилось, если бы могло существовать малейшее сомнение в его виновности. Но как же вы решаетесь защищать его, зная, что он виновен?
– Ни о каком знании тут не может быть и речи! – крикнул старый доктор.
– Я не знаю, – сказала я, – насколько он был откровенен с вами, но позвольте мне напомнить об одном обстоятельстве, которое хорошо известно доктору Перрину. Когда я приехала сюда, у меня были вполне определенные сведения насчет того, что нам следует опасаться появления симптомов этой болезни. Доктор Перрин знает, что я предупредила доктора Овертона еще в Нью-Йорке. Он сообщил вам об этом.
Наступило неловкое молчание.
Я посмотрела на ван Тьювера и увидела, что он весь подался вперед, пронизывал меня взглядом. Мне показалось, что он сейчас заговорит, но доктор Джибсон резко прервал молчание.
– Все это не имеет никакого отношения к делу. Нам нужно решить серьезный вопрос, а мы только и делаем, что уклоняемся в сторону. В качестве старшего из врачей, пользующих больную…
И он принялся читать мне лекцию об авторитете врача. Он говорил пять минут, десять минут, пока я не потеряла счет времени. В то время как он говорил, я думала о том, что я сделаю и что скажу, когда войду в комнату Сильвии. Что переживает сейчас моя бедная Сильвия, пока мы сидим здесь под палящим полуденным солнцем и спорим о ее праве на свободу и знание?
– Я всегда был положительным человеком, – между тем говорил доктор Джибсон, – но сегодняшний спор заставляет меня высказаться еще более положительно, чем когда-либо. В качестве старшего из врачей, пользующих больную, я решительно заявляю, что пациентке не следует ничего говорить.
Я не могла дольше выдержать.
– Я намерена сказать пациентке всю правду, – сказала я.
– Вы ничего не скажете ей.
– Но как же вы можете помешать мне?
– Вы не увидите ее.
– Но она желает видеть меня.
– Ей скажут, что вас здесь нет.
– И вы думаете, что это надолго удовлетворит ее?
Наступила пауза. Доктора смотрели на ван Тьювера, ожидая, чтобы он заговорил. И вот я снова услышала его холодный ровный голос.
– Мы сделали все, что могли. Никакого вопроса больше быть не может. Миссис Аббот не вернется в мой дом.
– Что? – воскликнула я в изумлении. – Что вы хотите сказать?
– Я хочу сказать, что вас не возьмут назад на остров.
– Но куда же меня повезут в таком случае?
– Вас повезут на материк.
Я посмотрела на врачей. Никто из них не шевельнулся.
– И вы осмелитесь?.. – произнесла я наконец сдавленным голосом.
– Вы не оставляете мне выбора, – ответил ван Тьювер.
– Значит, вы хотите просто учинить надо мной насилие, – крикнула я, чувствуя, что мой голос дрожит от негодования.
– Вы покинули мой дом по собственной воле. Надеюсь, мне не нужно указывать вам, что я вовсе не обязан приглашать вас обратно.
– А что же Сильвия?.. – начала я и запнулась, испугавшись перспективы, которая открылась передо мной при этой мысли.
– Моей жене, – сказал ван Тьювер, – придется сделать окончательный выбор между своим мужем и самой замечательной из ее знакомых.
– А вы, господа? – обратилась я к докторам. – Вы одобряете такой оскорбительный поступок?
– Я в качестве старшего из врачей, пользующих больную… – начал доктор Джибсон.
Я снова обратилась к ван Тьюверу.
– Что вы ответите вашей жене, когда она узнает, как вы поступили со мной?
– Мы поступим так, как найдем это нужным.
– Ведь вы, разумеется, понимаете, что рано или поздно мне удастся снестись с ней.
– Мы будем считать вас с этой минуты сумасшедшей, – ответил ван Тьювер, – и примем соответствующие меры.
Снова наступило молчание.
– Баркас вернется к материку, – произнес наконец ван Тьювер, – и останется там до тех пор, пока миссис Аббот не будет в состоянии спуститься на берег. Могу ли осведомиться, достаточно ли у нее денег в кошельке, чтобы доехать до Нью-Йорка?
Я невольно расхохоталась. Все это казалось мне невероятно диким, но я тем не менее должна была признать, что, с их точки зрения, это был единственный выход.
– Миссис Аббот не уверена, что она вернется обратно в Нью-Йорк, – ответила я. – Но если и сделает это, то не на деньги мистера ван Тьювера.
– Еще одно, – сказал доктор Перрин, не произнесший ни слова с того момента, как ван Тьювер сделал свое невероятное заявление. – Надеюсь, миссис Аббот, что это печальное обстоятельство останется между нами и будет скрыто от слуг и вообще от широкой публики.
Из этих слов я поняла, до какой степени я напугала их всех. Они боялись, как бы я не оказала физического сопротивления.
– Доктор Перрин, – ответила я, – я действую исключительно в интересах моего друга. Что же касается вас, то мне кажется, что вы проявляете чрезмерную податливость и когда-нибудь пожалеете об этом.
Он ничего не ответил. Дуглас ван Тьювер положил конец пререканиям. Он встал и подал сигнал баркасу. Когда тот подошел, ван Тьювер сказал капитану:
– Миссис Аббот возвращается на берег. Вы немедленно отвезете ее туда.
Он стоял и ждал, а я доставила себе удовольствие помучить его немного и не сразу поднялась со своего места. Доктор Перрин любезно предложил мне руку, а доктор Джибсон с улыбкой произнес:
– До свиданья, миссис Аббот. Очень жаль, что вы не можете оставаться с нами дольше.
Я уверена, что заслуживаю похвалы за то, как разыграла свою роль перед командой.
– Мне также очень жаль, – ответила я, – но я надеюсь, что мне удастся вернуться.
Затем наступил момент настоящего испытания.
– До свиданья, миссис Аббот, – произнес Дуглас ван Тьювер с величавым поклоном, и я, сделав над собой невероятное усилие, ответила ему.
Когда я заняла свое место на корме баркаса, он подозвал своего секретаря. Они пошептались о чем-то, и Дуглас ван Тьювер вернулся в моторную лодку. Он отдал приказание, и оба судна двинулись: лодка направилась к острову, а баркас – к материку. Секретарь остался со мной.
На этом оканчивается часть моей истории. Я описала Сильвию такой, какой она была, когда я познакомилась с ней, и высказала о ней свое мнение. И если читатель по этим описаниям решил, что я грубая, навязчивая особа, любящая вмешиваться в чужие дела, то теперь он получит полное удовлетворение, ибо меня вышвырнули со сцены, как негодную марионетку или как надоевшего оратора. Я не знаю, стоит ли описывать, как я шагала взад и вперед по пристани под бдительным оком секретаря и какие мелодраматические планы приходили мне в голову. То я собиралась добраться до моей Сильвии в лодке, обвязав весла, чтобы они не шумели, то придумывала способы проникнуть к ней ночью. Чувство юмора не позволяет мне распространяться на эту тему. Временно я отойду на задний план и передам только то, что сама Сильвия рассказала мне много времени спустя. О себе я не скажу больше ни слова, кроме того, что я проглотила это оскорбление и со следующим же поездом отправилась домой. В Нью-Йорк я вернулась куда более пессимистичным и трезвым социальным реформатором, чем была раньше.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Замужество Сильвии - Синклер Эптон Билл

Разделы:
Книга 1Книга 2Книга 3

Ваши комментарии
к роману Замужество Сильвии - Синклер Эптон Билл


Комментарии к роману "Замужество Сильвии - Синклер Эптон Билл" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100