Читать онлайн Оазис грез, автора - Шелби Филип, Раздел - ГЛАВА 2 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Оазис грез - Шелби Филип бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 9.55 (Голосов: 11)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Оазис грез - Шелби Филип - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Оазис грез - Шелби Филип - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Шелби Филип

Оазис грез

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА 2

– Эй, эй, Эл Би Джей,
type="note" l:href="#n_1">[1]
сколько ты сегодня пристукнул парней?
Демонстранты двигались вдоль Телеграф-Хилл к студенческому городку в Беркли. Толпа росла при прохождении каждого очередного переулка.
Катя Мейзер стояла на возвышении рядом с Боалт-холлом, зданием юридического факультета. Послеобеденное солнце светило в Сан-Франциско особенно ярко, и она вынула из сумочки темные очки, чтобы защитить глаза. Хотя она была высокая, ей пришлось встать на цыпочки, чтобы увидеть, где заканчивается длинная шеренга полицейских в голубых касках, выстроившихся вдоль тротуара. Они наблюдали за шествием, ударяя дубинками по своим ладоням. Дальше стояли наготове катера и грузовики для задержанных и две группы солдат, специально подготовленных для подавления волнений.
«О Господи, – подумала Катя, – лишь бы не началось насилие!» Судьба всех людей в поле зрения зависела теперь от полиции и лидеров демонстрации, главным из которых считался Тед Баннермен. Ее Тед. Человек, который изменил ее жизнь. Даже на таком расстоянии она чувствовала его обаяние. Он вел толпу, воздев руки в революционном приветствии.
Высокий, темно-каштановые волосы завязаны на затылке. Тед представлял собой сгусток энергии, так же умело влияя на настроение толпы, как дирижер добивается от оркестра великолепного исполнения. Он был сладкоречивым волшебником, который заставлял других уверовать в то, во что он верил сам, превращая их в своих последователей, готовых служить ему.
– Эй, эй, Эл Би Джей, сколько ты сегодня пристукнул парней?
От ветра русые волосы Кати рассыпались, закрыли лицо, большие зеленые глаза напряженно всматривались. Она зачесала волосы назад и не туго завязала их в пучок на шее. Может, думала она, было бы лучше, если б волосы совсем закрыли ей глаза. Может быть, она увидит сейчас несчастье. На короткое время она закрыла глаза. Она не испытывала больше священного трепета от Теда, революционного смутьяна, аспиранта Массачусетского технологического института, которого президент университета называл «троцкистом Тедом». Эта кличка прилипла к нему. Катя с уважением относилась к одержимости Теда, относящегося к американской вовлеченности во Вьетнаме, как к трагедии, всеуглубляющейся трясине, в которую втягивал страну президент Джонсон, и на нее, как и на сотни тысяч других американцев, сильное впечатление производили его безошибочные предсказания об американском вмешательстве и его последствиях. Но Катю беспокоила известность Теда, его слава некоего героя. То, что его имя выскочило на первые страницы национальных газет и журналов, то, что с ним носились как с писаной торбой. Это пьянило его, и в последнее время она почувствовала, что его привлекательность в ее глазах начинает ослабевать, как будто стерся верхний глянец, и начала просматриваться неприглядная внутренняя сущность. Куда подевался скромный сын ветеринара со Среднего Запада, которого она полюбила? Исчез навсегда? Или прикрылся новым, чем-то угрожающим обличьем?
Катя не была уверена, совершенно не была уверена, что Тед сегодня поведет себя благоразумно. Наблюдая, как в этот момент он скандирует и увещевает демонстрантов, она видела человека, который превратился в лидера, который преодолел природную сдержанность и нерешительность. Его взгляд стал уверенным, голос звучал звонко и убедительно. А когда она посмотрела на лица шедших за ним демонстрантов, то различила на них то же обожание и ту же веру в Теда, которые она сама испытывала без тени сомнений. Когда-то. А теперь она подозревала, что перед ней оперившийся демагог, влюбленный в созданный им самим образ, который отшлифовали другие. Человек, способный повести за собой толпу по своему произволу и в то же время убедить других в том, что это их затея. Тед был силен в риторике и зажигательности, но не был на учете в полиции. Он появлялся в суде, выступая в защиту других, – такой милый, разгневанный молодой человек, с которым заигрывала и которого обхаживала пресса, но он никогда не видел, как выглядит тюремная камера.
Катя жила с Тедом уже около четырех лет, работала вместе с ним над проектами десегрегации в Окленде, заселенном преимущественно неграми, а также участвовала в акциях протеста против войны во Вьетнаме. Она твердо решила через два года окончить юридический факультет и добилась своего, заплатив большую цену в виде исключительного напряжения. Тед использовал все ее свободное время, остававшееся от занятий на юридическом факультете, а теперь – от работы младшим сотрудником юридической фирмы. С тех пор как она сдала экзамены в ассоциации юристов, что случилось через несколько дней после ее двадцатичетырехлетия, она ведет юридические дела Теда. Она стала известным человеком в местном отделении полиции, врываясь туда в любое время суток, чтобы встретиться с еще одним «политическим заключенным». Нельзя сказать, что Тед использовал ее, потому что она, конечно, сердцем, душой и разумом была предана делу гражданских прав человека, но…
– Эй, эй, Эл Би Джей, сколько ты сегодня пристукнул парней?
Три сотни или больше протестующих подошли к началу Телеграф-авеню, где он упирался в Банкрофт-Вей. Чашки с кофе, кружки с пивом, металлические стулья и деревянные шахматные фигурки – все полетело наземь, когда толпа наперла на столики, установленные на тротуаре перед кафетериями и закусочными. Людская масса хлынула на автостраду Банкрофт-Вей. Заскрежетали тормоза машин, загудели сигнальные гудки. Меньше чем за минуту демонстранты захватили контроль над этой улицей, их передние ряды оказались всего в нескольких шагах от полиции.
– Внимание! Внимание!
Резкий металлический звук громкоговорителя эхом отозвался над криками и смятением толпы.
– К вам обращается полиция. Демонстрация незаконна. У вас нет разрешения…
– Клали мы на ваше разрешение!
– …собираться здесь. Вы мешаете дорожному движению и подлежите аресту!
Объявление полиции утонуло в улюлюканье толпы. Катя увидела Теда, который держал в руке громкоговоритель и вышел на пространство, отделявшее демонстрантов от полиции.
– Мы имеем полное право собираться здесь. Здесь и в любом другом месте, где захотим.
Толпа заревела в знак согласия.
– Мы имеем полное право требовать, чтобы университет порвал связи с фашиствующими поджигателями войны, которые посылают наших детей убивать детей Вьетнама! У нас полное право и святая обязанность поставить администрацию университета на колени, закрыть университет до тех пор, пока наши требования не будут выполнены!
– «О нет, Тед! – воскликнула про себя Катя. – Что ты делаешь?»
Взбудораженная толпа, казалось, обрела волю, устремившись к рядам полиции.
– Охладим Спрул! Охладим Спрул! Охладим Спрул!
Катя не верила своим ушам. На жаргоне демонстрантов «охладим» означало закроем и захватим. Под «Спрулом» подразумевался Спрул-холл, главное административное здание в студенческом городке Беркли. Тед подстрекал своих последователей захватить нервный центр университета.
«А также сделать еще ряд вещей, – подумала Катя, – вроде хождения в неположенном месте, незаконный захват, нанесение ущерба частной собственности, и поскольку столкновение неизбежно, то нападение на полицейских и сопротивление аресту».
Лейтенант полиции с мегафоном сказал вслух то, о чем подумала Катя.
– Внимание! Если вы немедленно не разойдетесь, то будете арестованы. Если вы попытаетесь пересечь полицейскую линию, то будете арестованы. Если будете мешать полицейским выполнять свой долг, будете арестованы!
Неожиданно толпа смолкла. Коллективное сознание предупредило ее, что наступил момент истины. Все еще сохранялась возможность предотвратить кровопролитие и несчастье. Катя затаила дыхание. Единственными звуками, которые долетали до нее, были щелчки фотоаппаратов репортеров, снимавшие для газет Беркли «Барб», «Голос городка» и для национальных газет.
Катя видела, что Тед заколебался, как будто его загипнотизировали фотосъемки. Он знал, какой у него выбор: либо отвести людей назад, рискуя потерять свой наступательный, революционный образ, либо драматическим жестом бросить их вперед, что обеспечит ему заголовки по всей стране. В ожидании фотоаппараты нацелились на него.
Тед выбросил вперед сжатый кулак, откинул назад голову и гаркнул: «Охладим Спрул!»
Демонстранты рванулись вперед. Катя инстинктивно отступила, подавшись спиной в сторону холма. Она поскользнулась на траве, упала, но продолжала отползать на корточках. Когда она поднялась, то увидела, что идет схватка. Демонстранты пытались прорваться через полицейский заслон, а полицейские вступили в борьбу, размахивая дубинками. Крики боли и возгласы гнева раздавались отовсюду, где полицейские жестоко избивали всех, подвернувшихся под руку. Нескольким протестующим удалось прорваться через кордон, их по пятам преследовали полицейские.
Ноги у Кати подкашивались. Конечно, полицейских было меньше, даже с учетом солдат по борьбе с волнениями, которые присоединились к схватке. Она пыталась отыскать в толпе Теда, но безуспешно. Дрожа от страха, она подалась к тротуару, где лежала примерно дюжина окровавленных демонстрантов из первой ринувшейся волны, сбитых полицией с ног. Она проходила по очереди мимо них, всматриваясь в искаженные от боли лица.
Толпа взревела, когда услышала четкие хлопки взрывавшихся газовых снарядов. Через несколько секунд по улицам потянулся густой, едкий дым. Теперь у полицейских, надевших маски, появилось явное преимущество. Демонстранты кашляли, задыхались, слепо бежали куда попало, пытаясь спастись от газа. Они превратились в легкую добычу, и одного за другим их валили дубинками наземь.
Катя обернулась и увидела, как несколько демонстрантов с трудом пробивались сквозь клубы газа, их преследовали двое полицейских. Когда полицейские их догнали, то кровь брызнула из голов демонстрантов.
– Нет!
Не раздумывая, Катя прыгнула вперед и решительно встала Между преследователями и их жертвами.
– Я – адвокат…
– Пошла ты к такой-то матери, сука!
Полицейская дубинка саданула ей по локтю, парализовав руку. Второй удар пришелся ей чуть выше колен. Катя услышала свой вопль, потом свернулась в тугой клубок, пытаясь защитить тело от армейских бутс, которыми полицейский стал избивать ее. Кашляя и ловя ртом воздух, она кое-как откатилась в сторону и затихла, проехавшись щекой по асфальту, выплакивая вместе со слезами свою боль, гнев и унижение.


– Подождите минутку. Дайте мне взглянуть на нее.
Ее руки были за спиной в наручниках, плечи прижаты к грузовику для арестованных. Катя почувствовала, как ее повернули. Она узнала лейтенанта, который в мегафон пытался урезонить протестующих разойтись. Его лицо закоптилось, если не считать кусочка белой кожи с точками, где рот и нос закрывала противогазовая маска.
– Катя Мейзер, правильно?
– Правильно.
Ответ Кати больше напоминал карканье. В горле першило от слезоточивого газа.
– Я видел вас в отделении. Моя фамилия Крандал. Возможно, и вы заметили меня. – Лейтенант обратился к сержанту: – Освободите ее. Я хочу переговорить с ней.
Как только с ее рук сняли наручники, Катя рукавами блузки вытерла глаза.
– Сильно пристает, правда? – спросил он, проводя ее мимо работников «скорой помощи», которые оказывали помощь избитым и раненым. Некоторые из них лежали на носилках, другие сидели, глядя в пространство, не замечая ни боли, ни крови.
– Вот, положите на глаза, – предложил Крандал, протягивая ей прохладный влажный компресс. – Знаете, этого могло бы не произойти. Ваш дружок мог бы остановить их.
Катя приложила тряпку к глазам, сразу почувствовав облегчение.
– Где он находится?
– Баннермен? А кто же знает? Он никогда не задерживается, чтобы посмотреть, что натворил.
В голосе полицейского прозвучало явное презрение.
– Вы не были с ним, правда? Катя кивнула.
– Я так и думал. Больше того, я видел вас за нашим кордоном. Поэтому как же вы оказались здесь?
Катя сообщила ему, что пыталась выручить поверженных демонстрантов после газовой атаки. Крандал покачал головой.
– Глупо. Восхитительно, но глупо. – Он подвел Катю к полицейской машине, открыл заднюю дверь и знаком пригласил ее садиться.
– Вы знали, что могло произойти?
– Нет.
– Этот номер выходит далеко за рамки того, что выкидывал Баннермен раньше. Посмотрите по сторонам.
Катя взглядом последовала за его жестом, – у нее захватило дыхание, когда она увидела разбитые окна и поломанные магазины на Банкрофт-Вее.
– Это не демонстрация, – сказал ей лейтенант. – Мы предъявим ему обвинение в подстрекательстве к мятежу, а это уголовное преступление. – Он подождал, пока этот юридический термин дойдет до ее сознания, потом облокотился на открытую дверь. – Скажите мне одну вещь: как может такая умная, симпатичная девушка вроде вас связаться с таким типом, как он? Интересно знать, что вы находите в нем привлекательного? Он выходит и втравливает всех – кроме себя – в ужасное дерьмо, а потом появляетесь вы и выручаете их. Какой в этом смысл?
– Смысл в том, лейтенант, что я верю в то, что пытается сделать Тед, в принципы, которые он проповедует. Что же касается обвинения в подстрекательстве к мятежу, то, возможно, вы передумаете делать это. На мой взгляд, именно ваши люди сорвались с цепи.
Лицо Крандала стало суровым.
– Послушайте, мисс Мейзер. На моих людей напало в пять, может быть, в шесть раз больше демонстрантов. С дюжину получили ранения, двое – серьезные. Никто не сдвинулся с места, пока эти подонки не накинулись на них. Вначале они действовали в порядке самозащиты, потом мы пытались предотвратить настоящий мятеж. Отвечает за то, что произошло, только ваш дружок, никто иной. – Лейтенант помолчал. – Через пару часов я получу ордер на арест Баннермена. Вы знаете, какое ему предъявляется обвинение. Надеюсь, что к тому времени он сам придет с повинной в отделение. Мои люди действительно чувствуют себя обгаженными. Они хотели бы немного расквитаться за своих раненых товарищей. Поэтому если я их направлю к вам, то они разнесут в клочья вашу квартиру, а может быть, и самого Баннермена. Зная вас, могу предположить, что вы добьетесь его освобождения, возьмете его на поруки, и он еще поспеет потешить свое самолюбие, когда о его славных подвигах будут рассказывать в одиннадцатичасовых новостях.
Крандал отступил назад, протянул руку Кате:
– Если вы все еще чувствуете себя неважно, то я попрошу кого-нибудь отвезти вас домой.
Катя поморщилась от боли в ноге, но гордо вскинула голову:
– Не надо, спасибо. Я пройдусь пешком.
– Не забудьте передать ему: у него два часа.


Обычно Кате нравились долгие прогулки по студенческому городку к квартире на Хайленд-авеню, расположенной на холмах, ниже лаборатории Лоуренса в университете в Беркли. Теперь она шла, прихрамывая, привлекая к себе любопытные взгляды студентов и хмурые взгляды проходивших мимо преподавателей. На уме у нее вертелись слова Крандала. Похоже, что на этот раз Тед переступил запретную линию. Полиция, используя то, что произошло на Банкрофт-Вее, заставит его поплатиться.
Сначала ей надо будет уговорить Теда пойти с повинной, в успехе чего она совершенно не была уверена. Надо будет оформить освобождение на поруки. Несомненно, он попросит ее позаботиться о ряде своих друзей, которых арестовали, позвонить юристам Американской ассоциации гражданских свобод…
Опять все начинается сначала, подумала Катя, останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Она сама избита и натерпелась от слезоточивого газа, а беспокоится о том, как бы Тед не провел ночь в тюрьме.
После продолжительной прогулки в квартире ее ждала восхитительная прохлада. Катя прислонилась к двери, прикрыла глаза. В знакомой обстановке она вдруг осознала, какая она грязная. Она сморщила носик от кислого запаха слезоточивого газа, исходившего от ее одежды.
– Катя, это ты?
Катя обошла угол, войдя в Г-образную комбинированную гостиную-столовую, и увидела Теда, который растянулся на диване. Он был не один. Рядом с ним сидела молодая девушка с ангельским личиком мадонны и с фигурой красотки из журнала «Плейбой». Судя по набору мазей и бинтов на кофейном столике, можно было заключить, что этот ангел милосердия израсходовала все се медицинские запасы.
– Привет, меня зовут Розмари, – бросила девушка и продолжила оказывать помощь, смазывая на первый взгляд просто царапину на щеке Теда.
– Эй, Катя, ты нормально себя чувствуешь? В груди у Кати закипел гнев.
– Нет, не нормально! Понимаешь ли ты, чем обернулась твоя выходка? Видел ли ты, чем она закончилась для многих из твоих людей?
Катя проковыляла поближе к ним и плюхнулась в кресло.
– Господи Иисусе, Катя. Виноват, я не заметил, что ты ранена. Что случилось?
– Меня избили, вот что случилось! А я среди тех, кому повезло. А что случилось с тобой?
Тед приподнялся, слегка прикоснулся к Розмари.
– Почему бы тебе не приготовить нам чаю? Катя, извини, – продолжал он, глядя на нее откровенным взглядом. – Когда полицейские начали нас дубасить, я пытался увести оттуда своих людей…
– Насколько я знаю, именно ты напустил толпу на полицейских.
– Это неправда. Мы имели полное право находиться там. Свобода собраний. Если бы администрация направила кого-нибудь для переговоров с нами, то, возможно, не было бы необходимости идти на Спрул.
Тед подался вперед и дотронулся до ее щеки, от чего Катя вздрогнула и отстранилась.
– Катя, я действительно сожалею о том, что с тобой случилось. Но ты же видела, что вытворяла полиция. Поэтому-то я попросил тебя прийти туда. Я знал, что произойдет столкновение. Хотел, чтобы ты стала свидетелем.
Катя пришла в отчаяние, слыша искренность в голосе Теда, видя его глубокое убеждение, что только он представляет себе правильно ход событий. Она слишком утомилась, чтобы спорить. Где-то позади себя Катя услышала свист чайника.
– Я разговаривала с одним из офицеров, с лейтенантом Крандалом, – устало произнесла она. – Он намерен получить ордер на твой арест. Если ты сам не сдашься, то сюда пришлют наряд, чтобы задержать тебя. Он намекнул, что они не будут проявлять мягкости.
– О чем, черт возьми, ты говоришь? – Он вскочил с дивана, явно забыв о своих болячках. – В чем они обвиняют меня?
– Для начала в подстрекательстве к мятежу.
– Дерьмо собачье! Ты сама видела, что произошло!
Катя твердо смотрела на него:
– Да, видела.
– Что ты хочешь сказать?
– Хочу сказать, что полиция располагает фотографиями, которые доказывают, что ты провоцировал толпу к насилию.
– Господи, Катя! Подумай, что ты говоришь! Тебя они тоже сломали!
– Тед, они скоро явятся за тобой. Мне надо вымыться, переодеться. Тебе лучше сделать то же самое.
– В этом и заключается твой юридический совет, плестись как бараны на бойню?
Придя в ярость, Катя рывком поднялась с кресла.
– Поступай как знаешь! Через полчаса я буду готова, если ты хочешь, чтобы я пошла с тобой.
Горячий душ успокоил ее, немного сняв боль и недомогание. Вытираясь полотенцем, Катя заметила на руках и ногах синие и желтые ушибы. Вспомнив кровавую схватку, она сочла, что ей повезло. Она отправилась в спальню и начала переодеваться.
– Да, они хотят, чтобы я пришел к ним с повинной, но у них это не пройдет. Когда я явлюсь туда, то посоветую им подтереться своим ордером…
Катя слушала через приоткрытую дверь, что планирует предпринять Тед на ступеньках лестницы полицейского участка. Перед завершением разговора она услышала фамилию и поняла, что он разговаривает с симпатичным журналистом из «Сан-Франциско кроникл». Новость о том, что Тед Баннермен выступит в суде против полиции, распространится в средствах массовой информации как лесной огонь. Простое его появление там превратится в «событие».
Когда Катя вышла из спальни, он опять звонил по телефону. То, что он говорил, поразило ее.
– Это тот человек, о котором я подумала? – спросила Катя.
Тед оглянулся, как мальчишка, который попался, когда запустил руку в коробку со сладостями.
– Джейк Хирш, – пробормотал он.
– Вот как? Ты меняешь адвоката?
– Послушай, Катя. Я понимаю, что случившееся действительно потрясло тебя. Ты сейчас не в состоянии пререкаться в суде.
– И ты вот так, запросто, вызываешь Хирша по телефону?
Джейк Хирш был известным в Сан-Франциско адвокатом по уголовным делам, который специализировался на защите важных клиентов. Он мастерски манипулировал прессой и любил корчить из себя важную персону. Катя помнила свою встречу с Хиршем во время собрания, которое Тед организовал в греческом амфитеатре в Беркли. Она помнила, что оба они ушли куда-то и провели вместе довольно много времени. Позже она спросила Теда об этом, но он отвечал уклончиво. Катя предостерегла тогда его относительно Хирша, указав на невысокое мнение о нем судей и прокуроров.
Теперь, видя волнение Теда, Катя догадалась о том, что произошло.
– Ты позвонил Хиршу сразу же, как вернулся домой, верно? Ты сообразил, что на этот раз полиция займется тобой. Тебе захотелось подготовиться.
– Катя…
– В то время как ребята ждали, что ты покажешь им пример, когда их молотили по головам, ты готовился ко второму акту своего командирского представления!
– Перестань, Катя! Мне надо позаботиться о своей защите…
– Ты это делаешь очень умело!
Тед посмотрел на нее и грустно улыбнулся: – Ты ничего не понимаешь, верно? Этот случай более значительный, чем просто протест. Он связан с коренными процессами, проходящими в стране. С правами людей, которые готовы занять позицию…
– Пожалуйста, избавь меня от банальностей. Катя, казалось, могла задохнуться в наступившей тишине.
– Послушай, сейчас не время говорить об этом. Розмари отвезет меня в участок. Когда там все выяснится, я позвоню.
Ошарашенная, Катя смотрела, как они уходят. Розмари по-свойски положила руку на плечо Теду. Она все еще смотрела им вслед, хотя дверь за ними уже закрылась. Потом она повернулась к кофейному столику и начала собирать пузырьки, тюбики и бинты. Все это она сложила в шкафчик в ванной комнате и вернулась, чтобы отдохнуть. Только тут она заметила бросающийся в глаза желто-черный конверт компании «Вестерн юнион», на котором была напечатана ее фамилия. Тед и не подумал сказать ей об этом конверте.


Была глубокая ночь. Светящиеся стрелки будильника показывали примерно три часа. Катя протянула руку и зажгла еще одну свечу, добавив ее к тем, которые она выстроила перед пустым камином. Свежий фитиль трещал и вспыхивал, потом пламя стало гореть ровно, отодвигая тьму в гостиной.
Она села перед мраморной окантовкой камина, глядя на желтый бланк телеграммы, печатные буквы которой покачивались при свете свечи.
«Я даже не знала, что он уехал в Париж или отправится в Швейцарию. Господи Иисусе, я ведь совсем его не знаю».
Телеграмма пришла от Арманда Фремонта. Это имя вернуло в ее памяти события десятилетней давности. Тогда ей было всего двенадцать, наступила весна и они с отцом находились в Бейруте. Она вспомнила роскошный отель, гостиницу «Сент-Джордж» – так она называлась – и приятного человека, который подошел к отцу, когда они вошли в дверь, поприветствовал его и улыбнулся ей.
– Вы, наверное, очаровательная мадемуазель Катерина, – произнес он, наклонился и поцеловал ей" руку.
Катя на всю жизнь запомнила, как с его губ скатилось ее имя, произнесенное с типично французским акцентом, как чудесно она почувствовала себя дамой от его любезного обращения. С тех пор она просто влюбилась в Арманда Фремонта, лучшего друга своего отца.
Позже, когда прошла целая вечность, отец привел ее в «Восточный салон» – импозантный зал, покрытый красным и черным лаком, разделенный богато украшенными китайскими ширмами, на которых были изображены покрытые туманом горы, драконы и мелкие птички, прячущиеся в густой листве деревьев. Официантки были одеты в подбитые мехом шелковые платья, а таких сладостей она никогда раньше не пробовала. Катя была так очарована, что вздрогнула, когда кто-то назвал ее имя.
– Привет, Катерина!
Опять перед ней стоял он, высокий, потрясающе красивый, под взглядом его черных глаз она краснела и чувствовала себя скованно.
Катя пришла в ужас, когда ее отец извинился и пошел звонить по телефону. Голос Арманда Фремонта, казалось, доносился издалека, хотя он сидел напротив нее.
– Катя, не расскажете ли вы кое-что о себе? – спросил он ее. – Например, о том, что вам нравится делать, что вам хотелось бы посмотреть здесь?
Катя вся зарделась и тихо пробормотала что-то непонятное.
– Так не годится, – твердо заявил Арманд. – Очаровательные молодые дамы вроде вас должны четко говорить джентльмену, что они хотят делать.
«Хорошо вам говорить это!» – подумала про себя Катя. Она была неуклюжим подростком с костлявыми руками и ногами, выше многих юношей, которые никогда не приглашали ее на танцы, когда приходили на «социальные мероприятия» из колледжа Святого Матиаса. И одна из причин, почему она бормотала, заключалась в том, что Катя неловко чувствовала себя из-за проволочных выпрямителей на зубах.
– Ну, ладно, – продолжал Арманд. – Возможно, я сам предложу что-нибудь. Я очень хотел бы, чтобы вы посетили сегодня мое казино. Вы окажете мне такую честь, Катя?
Купаясь в розовых, голубых и пурпурных отсветах, «Казино де Парадиз» словно поднималось прямо из моря. Когда Катя впервые переступила его порог, ей показалось, что она попала в сказочный мир тысячи и одной ночи. От женщин в вечерних туалетах исходил запах тонких духов, на них сверкали драгоценности, когда они проходили под громадными хрустальными люстрами. Смех и восхитительный шепот каскадами прокатывались под вручную расписанным потолком, от невидимого оркестра лилась музыка. Кате больше всего запомнился момент, когда она неожиданно остановилась в середине огромного холла и замерла. Закинув голову назад, она разглядывала богатую художественную роспись, такая же восхищенная, как первые астрономы, увидевшие на небе созвездия. Казалось, вокруг нее закружился весь мир…
Когда она была подростком, Катя увлекалась журналами мод, внимательно изучая любой попадавшийся ей под руку. В большинстве этих журналов печатались сплетни и светская хроника. Таким косвенным путем она держала в поле зрения Арманда Фремонта. Он всегда был одет в вечерний или обеденный костюм. Его фотографировали либо внутри помещения, либо на территории «Казино де Парадиз», всегда с очаровательной молодой женщиной, совершенство которой вызывало у Кати ревность. Катя размечталась и гадала, каково будет ей снова оказаться в сказочной обстановке, еще раз увидеть Арманда и снова пережить момент, который она испытала, когда он позволил неуклюжему подростку почувствовать себя принцессой. Но шли годы, и этого не происходило. Она больше не ездила в Бейрут, и открытки Арманда, которые он посылал к Рождеству и к дню ее рождения, приобрели характер посланий от заботливого, но полузабытого незнакомца.
Катя налила себе остатки горячего шоколадного напитка, подтянула коленки к подбородку, прижалась щекой к пушистой ткани старого банного халата. Рядом с телеграммой она положила фотографию, где она была снята вместе с отцом. Это было четыре года назад, когда он по делам прилетел в Сан-Диего, а она поехала на поезде, чтобы встретиться с ним в Ла-Джолле. Фон на фотографии захватывающий: подковообразная бухта с голубой водой и белым пенистым прибоем, а в отдалении скалы, изрезанные бухточками и арками, где морской прибой пробил камень. Но судя по своему невеселому выражению на фотографии, как помнилось Кате, она не заметила прелести окружающего пейзажа. Ее лицо на фотографии дышало гневом.
Ее мама умерла, когда ей исполнилось десять лет. Ребенком Катя проводила летние месяцы в Нью-Гемпшире и на Кейп-Коде, а зимы в Вайле или Аспене. Хотя отец редко приезжал во время ее каникул, она не отдавала себе отчета, как скучала по нему, потому что была окружена двоюродными братьями и сестрами.
Хотя Катя горевала, когда болезнь неожиданно унесла ее маму, в глубине души она понимала, что тут ничего не поделаешь. Первые несколько месяцев отец ежедневно заезжал за ней в школу Лоури на Медисоне, и они вместе ехали в машине домой на Парк-авеню. Но потом к школе стали подъезжать служащий и шофер отца, и вечерние обеды превратились в нудное дело, когда бездетная экономка изо всех сил старалась развлечь разговорами озадаченную, напуганную, чувствовавшую себя все более одинокой девочку, которая еле притрагивалась к еде.
Открытки приходили из Парижа, Женевы, Рима и Афин. Из них Катя узнавала, где находится ее отец и как быстро расширяется деятельность банка «Мэри-тайм континентал». Чувство одиночества несколько ослабло, когда она поступила в колледж Уэлсли. Отношения отца с дочерью менялись. Дочь начала понемногу самостоятельно окунаться в окружающую жизнь, горячо этого желая, но побаиваясь, действуя импульсивно, но все еще нерешительно.
Как и многие другие ее сверстницы, Катя предпочла заниматься гуманитарными науками. Но, живя в Нью-Йорке, она отличалась от своих менее космополитичных подруг. Она знала район Виллиджа как свои пять пальцев и по уик-эндам посещала кафе, где собиралась богема, куда приходили битники, чтобы послушать Джека Керуака и Гинсберга. За бесконечным количеством чашек кофе она спорила о достоинствах «Чужака» Колина Вильсона и пришла к выводу, что ее поколение, тощих, бледных, одетых в черные водолазки и штаны, заслуживает большего. Гораздо большего, чем их родители могли когда-либо себе представить, поскольку оказались в плену самодовольной порядочности. Самая сложная часть вопроса заключалась в том, какой именно должна быть эта славная судьба.
Бывали моменты, когда Кате ужасно хотелось поднять телефонную трубку и поговорить с отцом. Но к тому времени она уже наладила отношения с его секретарем, который сообщал ей, что отец уехал, и, побуждаемый чувством вины или жалости, болтал с ней несколько минут. В редких случаях она видела отца, но непродолжительный разговор между ними не клеился. Он почти ничего не знал о ее жизни, где она бывала. Не знал о, казалось бы, безграничных перспективах, открытых перед ней, и о полном отсутствии возможностей критического выбора пути. Иногда Кате казалось, что он тянется к ней, пытается заставить ее объяснить, что именно она чувствует и почему. Она ловила в его глазах боль и разочарование, когда проходил вечер, а они оставались по разные стороны пропасти, которая с каждым годом углублялась. Она опасалась и сердилась на него за то, что, казалось, ни он, ни она ничего не могли сделать, чтобы преодолеть этот разрыв.
– Катя, я люблю тебя. Никогда не забывай об этом.
В глубине сердца она верила ему, но с годами эти слова обесценились.
– Если ты меня любишь, то почему не выберешь для меня время?
– Пытаюсь. Поверь мне, Катя. Дело не в том, что я не забочусь…
– Просто ты больше заботишься об этом дрянном банке.
Катя опять посмотрела на фотографию, снятую в Ла-Джолле. Она видела его боль, слышала эхо своих резких слов о том, что она навсегда останется в Беркли и никогда не возвратится домой.
Фотография как бы заморозила всего один момент из всего, что она пережила за все эти годы. Годы раскаяний и взаимных обвинений, отказа отца ее просьбам приехать в Нью-Йорк, сведения всей переписки к нескольким словам на открытках к Рождеству и дню рождения. Годы, которые никогда не вернутся…
«Проклятье, я даже не припомню, когда в последний раз сказала ему, что люблю его!»
А теперь он навсегда ушел из этого мира…
Пламя стало потрескивать, когда воск растопился, разлившись в лужицы на мраморной поверхности. Катя встала и раздвинула занавески. На небе занималась заря, звезды и серп месяца побледнели. Катя посмотрела на два раскрытых чемодана с уложенной одеждой. Она собиралась автоматически, просто чтобы чем-то занять руки, а теперь ни за что на свете не смогла бы сказать, что туда положила.
– Катя? Катя, ты все еще не спишь?
Тед прикрыл за собой дверь и прошел в гостиную. Он заметил чемоданы и резко взглянул на нее.
– Что, черт возьми, происходит?
Катя взяла со столика и подала ему телеграмму:
– Ты даже не соизволил сказать мне о ней. Он покачал головой.
– Ах, Катя! Господи, виноват. Это ужасно. – Он потянулся к ней, но Катя шмыгнула мимо него.
– Похороны состоятся в Нью-Йорке. Даже не знаю, надолго ли уезжаю.
– Как ты себя чувствуешь? То есть звонил ли тебе этот человек или как?
– Этого человека зовут Арманд Фремонт. Он не звонил мне.
– Могу ли я чем-нибудь помочь тебе? Катя выдавила из себя подобие улыбки:
– Нет, у меня все в порядке.
– Послушай, Катя. Не знаю, что и сказать. Похоже, ты не была близка с отцом, так ведь?
– Тед, не надо ничего говорить. Просто помолчи. Я как-нибудь справлюсь с этим сама.
– Понятно. Ну, мне будет нелегко здесь без тебя.
– А именно?
– Хирш взял меня на поруки и внес залог, но полицейские все равно клеят мне подстрекательство к мятежу и дюжину других дурацких обвинений. Катя, это не станет судебным процессом. Это выльется в театральное представление. Мы собираемся закатить здесь дьявольскую драму. Тебе захочется принять в этом участие. Это войдет в историю.
Может быть, по причине сильной усталости и повышенной чувствительности Катя сразу же уловила в голосе Теда фальшивые нотки.
– Боюсь, что вы с Хиршем будете творить историю без меня.
– Но судить будут не одного меня. Хирш позаботится о том, чтобы вместе со мной судили Марио, Джерри, Тима и ораву других. В газетах нас уже окрестили «Десятка из Беркли».
Катя гадала, кто до этого додумался и подкинул такую мысль газетчикам.
– Мне все равно непонятно, зачем я нужна тебе.
– Ну, Хирш не может сразу охватить всех обвиняемых. И хотя он привлечет работников из своей конторы, остается много важных вещей, до которых у него не дойдут руки. Поэтому я сказал ему, что ты охотно поможешь.
Катя не верила тому, что слышит.
– Ты не имеешь права таким образом возлагать на меня обязанности! – воскликнула она.
– Хирш пояснил, что ему понадобится кто-то, чтобы посмотреть законы и проверить протоколы, – торопливо продолжал Тед. – Я считал, что для тебя, Катя, тут открываются большие возможности. Тебе известна репутация Хирша. Начинающие отдали бы все на свете, чтобы оказаться в его команде.
– С его-то репутацией? К тому же Хиршу нужен лишь мальчик на побегушках, в моем случае – девочка на побегушках. Ему нужен человек, чтобы сидеть в библиотеке или регистратуре, когда он не занят снятием копий или не отвечает на телефонные звонки.
Тед отвел глаза, и Катя поняла, что он уже знал об этом. Он соглашался со всем, что предлагал Хирш, и обещал доставить персонально Катю Мейзер, осел.
– Послушай, Катя. Мне жаль твоего старика, о'кей? – произнес Тед, стараясь не вспылить. – Сожалею также, что не передал тебе телеграмму. Забыл про нее. Ну, после этой стычки с полицией… Понимаю, что тебе надо ехать в Нью-Йорк. Но мне не ясно, зачем тебе оставаться там после похорон. Ты ведь нужна мне здесь!
– Не знаю, что меня ждет в Нью-Йорке, – возразила Катя. – Поэтому не могу сказать, когда я вернусь. Хотя бы по одной этой причине не могу принять участие в твоей защите. И ты не мог предположить, что я поступлю иначе.
Тед вздохнул и начал сбрасывать с себя грязную одежду, которая воняла потом, улицей и тюрьмой.
– А если бы тебе не пришлось уезжать, ты бы помогла мне?
Катя прикусила губу.
– Я уже сказала, что ни для кого не стану девочкой на побегушках, тем более для Джейка Хирша.
Тед провел по ее щеке кончиками своих пальцев.
– Я всегда считал, что ты будешь с нами, Катя. Честно. Верю в это и сейчас. Поэтому поезжай в Нью-Йорк, делай там что нужно и возвращайся домой.
Сердце Кати сжалось, когда он ушел, такой красивый, и желанный, и чистый в своей не стыдящейся наготе. Она разрывалась от противоречивых чувств, с одной стороны – стремясь к нему, с другой – презирая свою слабость, потому что он всегда мог пронзить ее душу вот таким же манером и разрушить еще один кусочек ее существа.
Катя чуть не окликнула его. Почти. Она сделала шаг в его направлении, но остановилась как вкопанная. Ей были известны запахи тюремных камер. К запахам его одежды и его тела прилип еще один душок: запашок женщины, удовлетворенной любовником.
Да, конечно, Тед побывал в камере, и он якшался с Джейком Хиршем. Но потом, перед тем как приехать домой, он побывал еще кое-где. У обожаемой Розмари, которая, как не забыла Катя, вышла из этой квартиры, положив руку ему на плечо.
Знала ли шустрая Розмари, улыбавшаяся в тот момент, что им предстоит? Знал ли об этом Тед?
До слуха Кати донесся шум воды душа. Слишком поздно. Она написала Теду записку. Всего два слова – до свидания. Потом защелкнула замки на чемоданах, набросила плащ с поясом и окунулась во влажный туман открытой террасы.
Оскорбительная глупость заключалась в том, что Тед был прав относительно ее привязанности к нему. В глубине души она знала об этом. Но больше этого не будет. Потому что, как и для ее отца, у нее больше не было дома, куда она могла бы вернуться.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Оазис грез - Шелби Филип



Читала "на одном дыхании" впечатляет!!!
Оазис грез - Шелби ФилипСветлана
21.01.2014, 16.47








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100