Читать онлайн Омела и меч, автора - Сетон Ани, Раздел - Глава десятая в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Омела и меч - Сетон Ани бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

загрузка...
Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 3.41 (Голосов: 17)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Омела и меч - Сетон Ани - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Омела и меч - Сетон Ани - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Сетон Ани

Омела и меч

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава десятая

Возвращение памяти. — Звук трубы. — Проблема верности. — Поражение Боадицеи. — Сны и лихорадка. — Надежда на будущее.


Некоторым опытным легионерам удалось в ту ночь немного поспать, но Квинт не принадлежал к их числу. Он сидел рядом с Фероксом, привалясь к скале, и, глядя в ночь, размышлял. Думал о матери и сестре, и о поисках, которые привели его в Британию и некогда казавшимся ему самым важным, что есть на свете. Потом подумал о Регане, — он все еще носил ее пряжку, приколов ее к белой льняной тунике под начищенной центурионской кирасой, — о Регане, что была далеко, на другом конце Британии, в странном доме Верховного друида вокруг живого дерева. Возле этого Дерева он поцеловал ее, там они признались друг другу во взаимной любви.
«Ты не вспомнишь этого, Квинт — иначе бы я не допустила… » Но теперь он помнил! Пока он сидел здесь, в лощине, в ожидании битвы, последние туманы внезапно рассеялись. Трава забвения больше не затуманивала память о том удивительном дне.
— Регана… — прошептал он. Мольба, исполненная страстной тоски и желания была столь сильна, что ему казалось, будто девушка может ее услышать. Но она тут же пресеклась — бледные лучи рассвета уже пробивались сквозь деревья.
Квинт внимательно осмотрел Ферокса — копыта, седло и уздечку, затем поднял своих людей и велел им снова проверить лошадей и оружие. Пожелал доброго утра Руфию. Тот отдал честь и сказал:
— Похоже, будет отличный день, центурион.
— Похоже на то, — ответил Квинт, и, обернувшись, увидел Диона и Фабиана.
— Отличный день, чтобы приканчивать королев? — хихикнул Дион. — А мы пришли, чтобы позавтракать с тобой. Чувствительный порыв. Виват пшеничным сухарям! — И он раскусил сухарь крепкими ровными зубами.
Фабиан неторопливо улыбнулся Квинту.
— Все, что беспокоит Диона, это его брюхо, как ты должно быть, помнишь.
— Помню, — Квинт усмехнулся в ответ. Он был глубоко рад видеть их обоих, понимая, хотя никто не допускал и намека на это, что оба пришли с ним попрощаться, на всякий случай. — Где вас разместили?
— В Четырнадцатом, в пятой когорте, как раз за штурмовыми отрядами, — сказал Фабиан. Оба гонца были сейчас в полном армейском вооружении, при двух дротиках, легком и тяжелом, и коротких мечах.
— Я, по правде, в лучшем положении, — заявил Дион. — Как выгодно порой быть коротышкой! Отступив немного, я могу полностью спрятаться за спиной этого здоровенного галла. Очень удобно!
Квинт и Фабиан, знавшие отвагу Диона, не обращали внимания на его болтовню.
— Интересно, когда Боадицея почтит нас своим прибытием? — спросил Квинт.
— Думаю, вскоре после рассвета, — отвечал Фабиан. — Один из наших шпионов-кантиев сообщил, что в эту ночь она стояла лагерем в Браухинге.
Едва он договорил, над лагерем раздался трубный сигнал тревоги.
— Ну, мы пошли развлекаться. — Дион хлопнул Квинта по плечу. — Доброй охоты!
— И вам того же.
Они пожали друг другу руки. Спеша через лощину к своим постам, Фабиан с Дионом задержались у грубого каменного алтаря, Юпитера, дотронувшись до него на ходу. Да, подумал Квинт, вознесший клятву у этого алтаря несколько раньше, может быть верховный бог сохранит сегодня Рим под своей защитой. Он обернулся и убедился, что все его люди уже поднялись в седла.
Кирпично-красный диск солнца поднялся над лесом. Лучи его озарили лощину, где ожидали легионеры. Затем собрались облака и небо стало жемчужно-серым. С севера потянуло холодным ветром. Все еще ничего не происходило. Лошади переминались, пощипывая чахлую траву. Люди приглушенно переговаривались. Напряжение разбил губернатор, подъехавший на высоком гнедом коне.
Светоний окинул взглядом расположение и экипировку солдат.
— Повтори, что ты должен делать, — приказал он Квинту.
— Ждать… Не двигаться, когда легионы пойдут в бой сразу после твоего сигнала. Затем атаковать здесь, — Квинт указал вправо, на склон, — следовать внизу за легатом Петиллием и пробиваться, сквозь врага навстречу левому крылу кавалерии.
Губернатор кивнул.
— И сомкнуть клещи. Легат Петиллий решит, когда поворачивать. — Он тронул поводья и поехал к следующему центуриону и его отряду. В два часа Светоний проверил все свои силы и вернулся обратно, заняв место в тылу пехотинцев.
Это сон, и ничего не случится, думал Квинт, как и все неотрывно вглядываясь в кремнистую равнину. Не было ни проблеска солнца, ни дождя, лишь пасмурное серое небо и порывистый ветер.
Именно ветер принес первое предупреждение, когда Квинт в двадцатый раз проверял острие кавалерийского копья и взвешивал на руке тяжелый щит.
Дрожь прошла по затихшим сомкнутым рядам легионеров, когда они услышали отдаленный шум — смешение грохота и воплей. Трубач губернатора дал долгий пронзительный сигнал, легионеры передовых рядов, все, как один подняли щиты и сомкнули у себя над головами, образовав знаменитую римскую «черепаху», металлическое укрытие, защищавшее от града копий, стрел и камней. Шум с севера нарастал, но все еще никого не было видно.
Квинт, сосредоточившись на равнине, не слышал ни шороха сыплющихся поблизости камешков, ни топота копыт, пока Ферокс не дернулся, когда морда другого коня коснулась его крупа. Квинт резко обернулся и увидел Луция, глядевшего на него с тем же выражением неуверенности и вызова, как и вчера, когда он появился с острова Терновника.
— Какого Гадеса? — прошипел Квинт. — Откуда ты взялся?
— Следовал за легионами, переждал ночь, подъехал по тропинке сверху лощины.
— Так возвращайся туда и не путайся под ногами! Не хватайся за копье и не двигайся, пока не увидишь, что мы двигаемся. Следи, когда легат Петиллий — он впереди, на белом коне — даст сигнал, понял?
Луций сглотнул:
— Презираешь меня, Квинт, правда? То есть, я хотел сказать…
«Да, мой центурион, понял», — горько добавил он про себя, но подчинился и выехал по склону на место, указанное Квинтом.
Затем Квинт забыл Луция, забыл обо всем, кроме отдаленного края равнины, когда тысячи завывающих британских воинов вывалились из-за деревьев.
Равнина быстро чернела, наполняясь фигурами, сжимавшими дубинки, копья и круглые маленькие бронзовые щиты. Повсюду Квинт замечал лучников, а потом, вслед за конными воинами загрохотали ряды боевых колесниц. Смертоносные кривые ножи блистали, крутясь на осях их колес.
Римляне не двигались, не издавали ни звука. Британцы понятия не имели об их числе, ибо форма лощины открывала обзор только легионерам.
Британцы, глядя на лощину, перестали победоносно вопить и замерли, явно чего-то ожидая. Квинту со склона было хорошо видно, и когда в поле зрения показалась большая боевая колесница, он понял, кого они ждали. Седоки узнавались безошибочно.
Боадицея, не уступавшая ростом никому из племенных вождей, окружавших ее колесницу, кричала и потрясала копьем. Грива ее рыжевато-золотистых волос развевалась по ветру. На ней был бронзовый шлем, на груди блистало королевское ожерелье. За ней, цепляясь за высокие борта колесницы, жались ее дочери, в то время, как королева, нахлестывая лошадей, мчалась перед своим внезапно утихшим войском.
Квинт видел, что она обращается к своим воинам, и улавливал обрывки фраз. «Месть!» «Очистим нашу страну от ненавистных тиранов!» «Убивайте всех, без снисхождения!» Выкрикнув это, она бросила поводья и вытащила что-то из-под широкого плаща. Маленькое животное выпрыгнуло из колесницы на землю.
Квинт опознал зверька по длинным ушам. Это священный заяц, понял он, а британцы испустили дикий восторженный вой, когда заяц развернулся и побежал на восток.
— Победа! Андраста! Андраста! Заяц побежал в сторону солнца за победой! — Хриплый торжествующий крик королевы перекрыл все остальные.
Они же пьяны, подумал Квинт, пьяны от самоуверенности, так же как от верескового эля, который, без сомнения, хлестали всю ночь, им казалось невероятным, чтобы римляне решились атаковать, теперь, после несчетных побед британцев. Без сомнения, они считали, что римляне в страхе побегут. Но огромная неорганизованная толпа британцев уже продвигалась вперед, чтобы дать места новоприбывшим. Это были повозки, сотни повозок, заполненных женщинами и даже детьми. Квинт видел их длинные развевающиеся волосы.
О Марс, как они уверены, — подумал он с ужасом, обратившимся в ярость. Они привезли свои семьи полюбоваться на избиение римлян, как мы приходили в Большой Цирк посмотреть, как наказывают рабов.
И как их много! Верно, половина британских племен присоединилась к Боадицее, ибо надвигающаяся орда собрала много тысяч воинов, не считая женщин и детей в повозках.
Начинается, подумал Квинт, и дрожь прошла по его телу, хотя он не чувствовал страха, только холодное, расчетливое ожидание.
Колесница Боадицеи скрылась среди воинов, и конные племенные вожди заняли ее место. Взглянув направо, Квинт узнал Навина в триновантском шлеме. «Как ты и предрекал, Навин, пришло время и мы встретились как враги», — мрачно пробормотал Квинт.
Передовая линия британцев начала быстро выстраиваться. Как и ожидали римляне, она состояла из лучников и пращников. Квинт глянул вперед, на прямую спину Петиллия, восседавшего на белом жеребце, а затем, против воли — назад, на Луция. Лицо молодого человека посерело, пот стекал по подбородку на ремень шлема.
— Удачи тебе, — тихо сказал Квинт с оттенком жалости, и так никогда и не узнал, услышал ли его Луций, поскольку в тот же миг воздух заполнился леденящими кровь боевыми кличами, пением тетив и шипением пращных ремней, а затем — бессильным грохотом и звяканьем стрел и камней о заслон из щитов, поставленных легионерами.
Вскоре раздался звук трубы и крик Светония:
— Легионы, в атаку!
Щиты единым движением опустились, и первый боевой порядок, выстроенный клином, бросился вперед, бросая легкие пилумы — по-змеиному тонкие, по-бритвенному острые дротики, летевшие на такое же расстояние, как стрелы.
Самоуверенные британцы были охвачены изумлением. Лучники и пращники, не имея возможности перестроиться, пали под ударами дротиков. Клин римлян расширился. Тяжелые дротики пришли на смену легким. Они поразили бешено бьющихся лошадей. В то же мгновение Петиллий закричал и бросил своего коня в галоп. Правое крыло кавалерии устремилось за ним по склону. Над ухом Квинта просвистело копье, но он лишь машинально пригнул голову, следя за легатом. Тот взмахнул копьем и свернул направо, в глубь вражеских рядов, среди мешанины британских колесниц и пехотинцев.
Левое крыло кавалеристов пробилось им навстречу, и взятые в кольцо британцы оказались полностью окружены врагами, чьи копья, короткие мечи, и шипастые щиты полностью превосходили грубые изделия британцев. Тяжелое римское оружие наносило удары, от которых у британцев не было защиты.
Квинт полностью забыл чувство самосохранения, он стал машиной, которая рубила, колола, резала, отбивала удары, однако, управлял Фероксом, прокладывая путь между вертящихся ножей на колесницах, ныряя в мгновенно образовавшуюся среди занесенных дубинок пустоту, вонзая копье в прикрытую тартаном грудь. Все кругом казалось синим — цвета боевой раскраски на лицах дикарей, а потом красным — от крови.
Один раз он ощутил словно бы ожог в ноге, но забыл об этом. Дикий паризий вцепился в уздечку
Ферокса, Квинт пригнулся и ударил его в лицо острым шипом посреди щита. Паризий упал среди трупов британских лошадей, отрезав Квинта от битвы, которая откатилась вперед, ибо легионеры наступали с выверенной и безжалостной методичностью.
Квинт вдруг почувствовал, что задыхается, и с усилием выровнял дыхание, успокоил дрожащего Ферокса, затем он замер, парализованный зрелищем, разворачивающимся поблизости, за валом из перевернутых колесниц и убитых лошадей.
Он увидел легата Петиллия, пешего — его белый жеребец валялся мертвым на земле — отчаянно сражавшегося с Навином, вождем триновантов, который все еще был на коне. Лицо Навина покрывала боевая раскраска, изо рта его вырвалось рычание, когда его копье переломило копье легата. Петиллий отражал непрерывные удары щитом и коротким мечом, но британец расчетливо загонял его в угол, образованный перевернутыми колесницами. Копье Навина вздымалось вновь и вновь, и Квинт с ужасом видел, что Петиллий изнемогает. Он поднял собственное копье и нацелился в спину Навина, молясь о том, чтобы не промахнуться и не поразить Петиллия.
Но пока он медлил и выбирал время для удара, к бойцам метнулся всадник. Квинт увидел блеск римского копья, летящего в Навина. Увидел, как кровь хлынула из его груди, и как вождь последним усилием метнул копье в римлянина, который пошатнулся от удара, медленно сполз с коня и рухнул на землю.
Квинт пришпорил Ферокса, перепрыгнул завал и достиг всех троих. Петиллий стоял, глядя на двух человек, лежащих на земле. Легат все еще не отошел от полученных ударов, от потрясения поединка, едва не ставшего для него роковым.
На Квинта он взглянул без удивления.
— Вождь триновантов мертв, а этот малый, похоже, спас мне жизнь.
— Луций! — воскликнул Квинт, уставившись на фигуру, скрючившуюся рядом с мертвым вождем.
— Луций Клавдий? Так он все-таки пришел сражаться. — В голосе легата прозвучало изумление. — Но он все еще дышит! — Петиллий встряхнулся и полностью пришел в себя. Он бросил взгляд на равнину, куда сейчас переместилось сражение, — равнину, усеянную трупами людей и лошадей. Британскими трупами. ~ Помоги мне перенести его под то дерево, — сказал он Квинту.
Копье Навина вонзилось глубоко в предплечье Луция, задев легкое. Квинт и Петиллий перебинтовали рану тугой повязкой из нижней рубахи Луция и остановили кровотечение, затем осторожно перенесли его в сторону. Дышал он прерывисто, но сердце прослушивалось хорошо.
— Твой конь-мертв, — сказал Квинт легату. Возьми моего.
Легат кивнул и вскочил на Ферокса.
— Следуй за мной так быстро, как сможешь! — крикнул он и поскакал в сторону продолжающейся бойни.
Когда Квинт пешком достиг поля сражения, битва уже почти закончилась. Самоуверенность британцев обратилась в ужас. Они бросились бежать, хотя королева хрипло призывала их продолжать биться. Но их охватила слепая паника, и когда в своем безумии, они обратились в бегство, путь к отступлению им преградили собственные громоздкие повозки. Повозки, заполненные женщинами, приехавшими полюбоваться зрелищем.
Так работа легионов значительно облегчилась, и они исполнили ее с беспощадным совершенством.
Были убиты тысячи британцев, и к вечеру этого дня стоны умирающих сменились тишиной, прерываемой лишь протяжными причитаниями — кельтским погребальным плачем.
Ибо Боадицея тоже лежала мертвой на земле, среди своего народа. Щит был подложен ей под голову, рядом — копье, золотые волосы распущены. Лицо, ужасное в ярости, было сейчас спокойным, бледным и мирным. Когда она увидела, как пал последний из ее людей, то не стала дожидаться римского плена.
На ее груди был спрятан флакон с ядом, и она проглотила его содержимое.
Она умерла на старой британской дороге к северу от поля битвы, и не было рядом с ней никого, кроме дочерей и четырех старых иценов, ее родичей. И эти причитания двух принцесс раздавались эхом римской победы.
Римляне не тревожили их. Этого добился легат Петиллий. Светоний не намеревался быть столь милостивым. Несмотря на свой великий триумф, он был в бешенстве из-за того, что Боадицея избежала плена. Он хотел, по крайней мере, схватить принцесс, и протащить для примера по земле труп мятежной королевы.
Петиллий имел мужество противостоять губернатору, показывая, что подобные действия превратят Боадицею в мученицу, и зажгут в британцах пламя ненависти столь жаркой, что римляне лишатся надежды править здесь мирно.
— Покажи им, что римляне могут быть милосердны, — умолил он.
Светоний неохотно согласился позволить оплакать королеву, пока он не решит, что делать с принцессами. Но раньше, чем он решил, те исчезли. Все шестеро положили тело королевы в повозку и укатили по какой-то тайной тропе через лес, чтобы похоронить ее согласно своим обычаям.
Когда смертные причитания принцесс еще оглашали равнину, Квинт и Петиллий пошли за Луцием, ведя с собой носильщиков. Луций лежал под тем деревом, что его оставили, изо рта его вытекала кровь, но он взглянул на них, силясь улыбнуться и спросил: «Мы победили?» — Победили, — сказал Петиллий. — Наиболее славный триумф над худшими врагами, что знал Рим. Благодарение богам! Похоже, мы потеряли не больше четырехсот человек, а британское войско полностью разбито, и Боадицея мертва.
— Хорошо, — болезненно выдохнул Луций, он повернулся к Квинту. — Удивлен, верно? — Ты никогда не ожидал увидеть, как я умираю геройской смертью! — в его слабом голосе послышалась тень горькой насмешки.
Петиллий сделал знак носильщикам, и те осторожно уложили Луция на носилки.
— Уверен, что ты не умрешь, Луций Клавдий, — мягко сказал легат. — Ты будешь жить, и знай, что твой нынешний храбрый поступок искупил все, что ты сделал раньше. Это забыто.
Луций вздохнул, смежил глаза. Носильщики прокладывали путь среди окровавленных трупов. Петиллий и Квинт шли рядом. Неожиданно Луций заговорил снова — Смутно, почти бессознательно.
— Но я сегодня вовсе не сражался. Я выжидал на холме и смотрел, пока не увидел, что легат в опасности, и только тогда я забыл свой страх.
— Знаю, — сказал Петиллий. — Забыто все, что было до убийства вождя триновантов.
— Я патриций. Я из рода божественного императора Клавдия, — продолжал тот, не обращая внимания на слова Петиллия. — Я не был рожден быть простым солдатом в варварской стране. Я был несчастен… полон ненависти и страха… ненависти и страха…
— Молчи! — резко приказал Петиллий, и слабый голос оборвался, хотя затрудненное дыхание все еще слышалось.
В глазах Квинта защипало, при мысли о том, что Луций может умереть, в горле появился ком. Он не пытался понять то смешение пороков, от которых страдал Луций — от себялюбия, от трусости, от высокомерия — весь этот гнойник, который был отсечен одним бескорыстным, храбрым ударом. Он чувствовал только жалость и прежнюю привязанность, ныне очищенную от презрения.
Они уложили Луция на постель из листьев, на краю лощины среди других раненых, лекарь Четырнадцатого легиона осмотрел его рану при свете факела и дал молодому человеку сильного снотворного.
— Думаю, он может выжить, — сообщил он Петиллию, — хотя утверждать слишком рано. Эй! — добавил лекарь, поглядев на Квинта. — Центурион, ты же весь в крови. Это твоя или британская?
Квинт удивленно осмотрелся и увидел, что его левое бедро и нога покрыты сплошной коркой запекшейся крови.
— Я не заметил, — сказал он, хотя и припоминал теперь жалящую боль, которую почувствовал в ноге.
— Заметишь, — сумрачно заявил лекарь, промыв его ногу теплой водой. — Завтра будет как полено. Ты надолго запомнишь эту битву! Ложись-ка рядом со своим другом, пока я тебя перевяжу.
Итак, Квинт улегся на землю рядом со спящим Луцием, и неожиданно ощутил, что рад этому. И он был счастлив. Экзальтация, разделяемая всем измученным войском была слишком глубока для громких изъявлений, и слишком сильна, чтобы ее осознать, и однако некоторых, и Квинт в том числе, подозревали, что этого дня мир не забудет. Римское правление вновь утвердилось в Британии.
* * *
Три последующих недели прошли для Квинта как в тумане. Его рана, грязная — впрочем, как почти у всех, — воспалилась. В жару и лихорадке он лишь смутно осознавал, что его перевезли в основной лагерь на другом берегу Темзы и уложили в госпитальной палатке. Различные впечатления мешались со снами о войне, снами о доме и снами о любви, терзавшими его потрясенное сознание.
Он узнал, что Дион с Фабианом целы и невредимы, если не считать царапин и порезов, и приходили повидать его. Узнал, что в его центурии убит только один федерат, и вообще тяжелые ранения чудесным образом редки — почти все они достались штурмовому отряду пехотинцев.
Он узнал, что Луций, лежавший в другой госпитальной палатке, чувствует себя лучше, хотя опасность еще не миновала.
И наконец настал день, когда Квинт проснулся без лихорадки, с интересом взглянул на завтрак, и, шатаясь, уселся, чтобы его съесть. Тем временем в палатку влетел Дион. Он нес тарелку с гроздью спелого пурпурного винограда.
— Ага! Вижу, нам много лучше, — заявил Дион, шлепнувшись рядом с тюфяком, и подсунув виноград Квинту под нос. — Гляди, что я тебе притащил!
— Великий Юпитер, — прошептал Квинт. — Я этого не видел с самого отъезда из Рима. Откуда…
— Корабль с провизией для нас вчера прибыл из Галлии. Он пришвартовался в Лондоне, который мы, между прочим, уже начали отстраивать!
— С грузом винограда! — воскликнул Квинт, и впервые после битвы по-настоящему улыбнулся.
— Конечно, нет. Там только несколько гроздей, предназначенных его превосходительству. Мне случилось быть поблизости, когда их разворачивали… и вот… — Дион выразительно пожал плечами, отщипнул виноградину и бросил себе в рот. — Впрочем, я сомневаюсь, что губернатору в любом случае сейчас будет до винограда.
— Что? — Квинт откинулся на соломенном тюфяке. — Неприятности!
Дион быстро огляделся, прежде, чем ответить. Квинт, как офицер, лежал в углу палатки, несколько в стороне от остальных, и ближайший к нему пациент спал.
— Неприятности по вине самого Светония, — сказал Дион серьезно и очень тихо. — У нас новый прокуратор, Юлий Классицион, прибыл прямо из Рима. Отличный парень, не то что этот жирный мерзавец Кат, заваривший всю кашу с иценами. Я часто носил послания к Классициону, поэтому знаю, каков он.
— Ну и в чем тогда дело? Если не считать того, что Светонию не понравится снова делить власть над Британией с гражданским чиновником.
— Вот именно. Светоний — превосходный полководец и человек войны, и славная победа вскружила ему голову. И трудно его осуждать, но беда в том, что он не может перестать сражаться. Он хочет продолжать избиение британцев, казнить и разорять тех, кто уже потерпел полное поражение, и начал выводить из себя даже наших союзников, таких, как регнии. Классициан собирается положить этому конец.
— Уверен, легат Петиллий тоже так считает, — поразмыслив, сказал Квинт. — Рим всегда поддерживал с завоеванными народами дружеские отношения — если они покорялись. Посмотри на галлов, на испанцев, на германцев, да и на всех остальных — они сейчас так же верны Риму, как и мы с тобой.
— Я-то, если уж быть точным, грек, — с усмешкой заметил Дион. — Что лишь подтверждает сказанное, однако какие глубокие рассуждения для пылкого молодого центурия, у которого три недели соображения было не больше, чем у мухи. Ты как-то напугал меня, когда принял за ицена и пытался придушить, но еще больше в другой раз ты перепугал Фабиана, когда называл его «Регана» и пытался поцеловать…
— Благие боги… — покрываясь краской, прошептал Квинт. — Неужели…
— Было дело, мой мальчик… Ладно, мне пора идти. Отправляюсь за новым заданием. Надеюсь, снова пошлют в Лондон. Ты не поверишь, как быстро его привели в порядок. Конечно, не без помощи тех войск, что прибыли из Германии.
— Войск?
— Ах да, ты же не знал. Подкрепление Девятому. Твой легион восстанавливают. Они высадились на прошлой неделе. Светоний заявил, будто рад, что они не успели к сражению, — тем больше ему славы. — Дион красноречиво усмехнулся и повернулся, чтобы уйти, но Квинт остановил его.
— Подожди немного… Я вот думал… когда приходил в сознание… как Второй? Он пришел?
Дион посерьезнел и склонился ближе.
— Через три дня после битвы Светоний послал в Глочестер легата Четырнадцатого и отряд в тысячу человек. Они нашли положение таким же, каким мы его оставили. Валериан по-прежнему безумен, Постум по-прежнему в плену собственной тупости. Но потом… — Руки Диона опустились. — Потом префекта Постума заставили взглянуть в лицо правде. И когда до его бычьих мозгов наконец дошло, как он опозорил свой легион, превратил его в посмешище, и выказал постыдное неповиновение губернатору и самому императору… ну… он бросился на свой меч.
Последовало молчание. Молодые люди вспоминали странные приключения в крепости Глочестера. Затем Дион добавил:
— У них теперь новый легат. Произведен из трибунов… Пока! Квинт! Мне пора бежать.
После ухода Диона Квинт съел виноград и уставился в потолок палатки. Рана его ныла, и он был слаб, но мозг ясен и способен к размышлениям.
Мысли его от самоубийства Постума вернулись к дому Верховного друида в Стоунхендже. Теперь, когда каждая подробность потерянного дня ожила в нем, он вспоминал удивление, испытанное, когда Конн Лир позволил ему продолжить путь, и неожиданно увидел суровое лицо старика, когда тот сказал: «А ты молодой римский солдат, ты пойдешь призвать Второй легион, как велит твоя судьба, но… И особая усмешка блеснула в его глазах, когда он добавил: „Неважно. Сам узнаешь… “
Теперь Квинт понимал, что имел в виду Верховный друид, предупреждая, что миссия Квинта провалится. Всякому известно, что есть люди, которые могут видеть будущее. Авгуры, и сивиллы, и пророки. И Конн Лир сказал также: «Будет кровь и еще больше крови, страдания для моего народа, и в конце… » Его гибель — этих слов Конн Лир, конечно, не произнес, но у его глубокой скорби была причина. Он знал, что Рим победит, видел сумерки, опускающиеся на кельтов.
В ушах Квинта вновь зазвучали горестные причитания принцесс над телом матери на поле битвы. Тогда он едва замечал их, не чувствуя нечего, кроме радости, что жестокая, ужасная королева мертва. Но теперь причин для ненависти больше не было, зато было много причин для забот и неуверенности — из-за Реганы. Она сказала: «Твой народ и мой убивают друг друга… бесполезно, Квинт… у нас не может быть будущего». Но она дала ему пряжку.
Я должен вернуться к ней, думал Квинт, должен найти ее… Но как? Он — центурион, ответственный за подчиненных, как только он встанет на ноги, последует приказ — отправляться на восстановительные работы в Лондон, или возвращаться в свой прежний гарнизон. Жизнь римского солдата не оставляет времени для увеселительных прогулок.
И это было не единственное препятствие для его любви к Регане. Существовал закон, запрещавший римским военным жениться на британках. В смутных розовых мечтах, которым он предавался в прошлом, Квинт постарался забыть это обстоятельство. Но это были бесплодные фантазии — он видел это с ясностью, что дали ему выздоровление и зрелость, порожденной жестокими испытаниями последних месяцев.
Таким — мрачным и притихшим, нашел Квинта Петиллий, когда после полудня зашел в палатку.
— Лекарь сказал, что ты пришел в себя, — улыбаясь, сказал легат.
Ординарец подставил ему переносное кресло, и он был рядом с Квинтом.
— Нога еще будет тебя беспокоить какое-то время. Но ты крепок. Скоро будешь разъезжать на Фероксе не хуже, чем раньше. Кстати, это очень хороший конь.
— Да, легат, — благодарно ответил Квинт.
Петиллий пристально посмотрел на него.
— Я получил крупное пополнение и ожидаю еще. Когда поправишься, примешь центурию в Девятом, вместо федератов. Мы очень скоро возвращаемся в Линкольн, а потом, возможно, нас переведут в Йорк — поддерживать порядок на севере.
— Слушаюсь, легат. Спасибо, что сказал мне… А как сегодня Луций? Ты не знаешь?
— Я его видел. Он все еще плох. Лекарь считает, что легкое почти исцелилось, но он почти не говорит, и не ест, если его не заставят. Но после того, как я его повидал, ему стало лучше, — знакомая усмешка мелькнула в глазах Петиллия. — Много лучше. Я уволил Луция Клавдия из армии по инвалидности и отправляю его в Рим. Ты бы видел его лицо, когда я сообщил ему об этом!
— Это наилучший выход для меня!
— Да. Он всегда был неудачником, а я ему, бедняге, весьма обязан. Он хотел повидать тебя, Квинт. Скажи, чтобы тебя перенесли в его палатку.
— Так я и сделаю, легат. — И Квинт решил, что Петиллий, разумеется, сейчас уйдет, но тот не двигался. Он в задумчивости поскреб подбородок, глядя на Квинта.
— Его превосходительство, — наконец вымолвил он, — создал затруднительную ситуацию, будучи уверен, что с мятежом нельзя покончить без ряда акций устрашения. Я-то считаю, что их можно было бы провести жестко, но без кровопролития… По правде, большая часть выживших северо-восточных британцев голодает. Они так рассчитывали захватить наши припасы, что нынешней весной не пахали и не сеяли. Новый прокуратор, Классициан, пытается им помочь, и это приводит Светония в бешенство… Я говорю с тобой откровенно, и ты скоро поймешь, почему. — Петиллий нахмурился, словно припоминая нечто неприятное. — Классициан получил от Нерона неограниченную гражданскую власть, и в силах пресечь некоторые действия губернатора, но сейчас Светоний снова начал преследовать друидов. Если он не может добить британцев в главном, он жаждет, по крайней мере, уничтожить религию друидов — ага, вижу, тебе это любопытно, — добавил Петиллий, заметив, что Квинт приподнялся и дыхание его участилось. — Классициан, будучи типичным римским сенатором с широкими религиозными взглядами вовсе не заинтересован в уничтожении друидов, если они не выказывают прямой враждебности. Однако, они со Светонием пришли к компромиссу — что необходимо провести предварительное расследование, направив миссию мира в таинственную землю на западе, чтобы провести переговоры с Верховным друидом и попросить его о сотрудничестве. Губернатор с прокуратором согласились на том, что экспедицию должен возглавить я, в основном, потому что я выказал некие особые познания о Стоунхендже и Верховном друиде. — Легат сухо усмехнулся. — Я не упомянул, что большей частью мои знания исходят от пылкого молодого центуриона, который был вовлечен в романтическую интригу с участием друидов, да вдобавок забыл самый важный день, проведенный с ними!
— Уже нет, легат! — воскликнул Квинт. — Все вернулось!
— Прекрасно, — сказал Петиллий и встал. — Я беру с собой, по приказу Светония полную когорту, и мы отбываем завтра.
— Завтра… — прошептал Квинт, глядя на свою ногу. — Значит, меня не возьмут… — Разочарование было таким тяжким, что он не мог скрыть его и прикусил губу.
— Завтра, потому что мне необходимо скорее вернуться в Линкольн, и я не могу больше терять времени, и — да, я возьму тебя. Пока ты не сможешь ехать верхом, тебя будут нести в носилках. Это приказ.
— Благодарю, легат! — Лицо Квинта просветлело.
— Никаких благодарностей. — Резко сказал Петиллий. — Тебя включают в экспедицию не из фаворитизма и не из сентиментального желания сделать тебе приятное. Ты отправляешься, потому что можешь помочь Риму. Все романтические надежды, которые ты, возможно вынашиваешь, лишены основания. Более того — они запрещены. Понял?
— Да, легат, понял. — Квинт был совершенно искренен. Верность своему легату, легиону и Риму стала неотъемлемой частью его жизни — и однако, он не мог справиться с мыслью, что почти наверняка снова увидит Регану.
Немного погодя Квинта перенесли в палатку, где лежал Луций. Тот тепло приветствовал его.
— Клянусь Меркурием, Квинт, рад тебя видеть! Слышал, ты сильно страдал из-за ноги… Квинт, легат сказал тебе…
Луций. несмотря на бледность, запавшие глаза и страшную худобу, был полон живости, которой Квинт прежде не замечал в нем.
— Сказал ли легат, что он отсылает тебя домой? — смеясь, переспросил Квинт. — Ты ведь этого и хотел?
— Этого я и хотел, — повторил Луций. Глаза его сияли. — Кто может желать чего-то иного?
— Ну, я, например, — мягко сказал Квинт, — и это довольно удачно, поскольку мне предстоит служить здесь еще много лет. Но, честно признаюсь, я начинаю любить эту страну. В ней много красоты, когда умеешь понять ее.
Луций фыркнул почти на прежний манер.
— Тогда счастливой жизни со страной и с армией, я же прощаюсь с ними навеки. Петиллий сказал, что он напишет моему отцу, и все будет в порядке. — Он сделал паузу, но, поскольку Квинт, от которого явно ожидались поздравления, отмалчивался, Луций покраснел, отвернулся и в замешательстве облизнул губы. — Надеюсь, ты забудешь все… все, что я… что здесь случилось. Квинт, я тебя очень люблю… и восхищаюсь тобой. И так было всегда.
Квинт покраснел в свою очередь. Он быстро сжал исхудавшую руку Луция.
— Не валяй дурака, — грубовато сказал он. — Мы оба натворили кучу глупостей, с тех пор, как пришли сюда; я буду скучать по тебе. — Откашлявшись, он добавил: — Луций, я хочу попросить оказать мне услугу, когда отправишься в Рим. Сделаешь?
— Конечно.
— Отвези письмо моей матери Юлии Туллии. Я напишу его вечером, поскольку завтра отбываю на запад с Петиллием. Кроме того я не потратил большую часть своего армейского жалования. И прошу тебя, отвези и его.
Луций кивнул.
— Буду рад сделать это, и буду там за твоими приглядывать. Ты знаешь моего отца… он не лишен влияния, — в голосе Луция проскользнуло былое высокомерие.
— Знаю, — усмехнувшись, ответил Квинт. — И может, когда-нибудь попрошу тебя использовать это влияние, чтобы помочь маме и Ливии перебраться сюда, ко мне.
— Благой Юпитер! Ты им такого не сделаешь!
— Когда-нибудь… возможно… — тихо сказал Квинт. — Если будет мир. Думаю, им здесь понравится, но что проку толковать об этом сейчас. И запомни — не упоминай о моем ранении, и ни о чем, что может их обеспокоить.
— Не буду, — пообещал Луций. — Просто скажу, что ты стал надутым центурионом, и к тому же собираешься полностью одичать.
Они посмеялись, и Квинт приказал перенести себя обратно. В своей палатке он долго лежал и размышлял — что подумает мать если он напишет ей о Регане? Он знал, что может заставить ее понять, но что пользы. Он тяжело вздохнул. Не мог он упомянуть о провале своих поисков.. Правда, Юлия никогда и не ожидала от них успеха. Она была разумной женщиной. Квинт снова вздохнул и начал писать письмо, тщательно взвешивая каждое слово, чтобы никоим образом не встревожить своих близких.




Предыдущая страницаСледующая страница

Читать онлайн любовный роман - Омела и меч - Сетон Ани

Разделы:
Глава 1Глава 2Глава 3Глава 4Глава 5Глава 6Глава 7Глава 8Глава 9Глава 10Глава 11

Ваши комментарии
к роману Омела и меч - Сетон Ани



Потрясающий роман! Не могла оторваться, читается на одном дыхании.
Омела и меч - Сетон АниДаша
29.07.2012, 8.57





Очень понравилось, захватывающе, романтично, мистично. Правда, роман более приключенческий, чем любовный, но тем не менее очень интригует.
Омела и меч - Сетон АниAlinushka
9.03.2014, 18.11








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100