Читать онлайн Бесстыдница, автора - Саттон Генри, Раздел - Глава 4 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Бесстыдница - Саттон Генри бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.5 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Бесстыдница - Саттон Генри - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Бесстыдница - Саттон Генри - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Саттон Генри

Бесстыдница

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 4



Карты легли на стол. Восемь, девять, десять карт рубашкой вверх, а одна в открытую. Шестерка пик.
— Я удваиваю ставку, — сказала Карлотта.
— Ничего, я еще не сдаюсь, — усмехнулся Мередит. Они играли в джин-рамми. Точнее, в разновидность этой игры под названием «Голливуд». Кроме этой игры, как сказал Мередит, ничего здесь Голливуд не напоминало.
Он, конечно, немного преувеличивал, но не без оснований. Стояла удушающая жара. Земля трескалась от зноя. В воздухе висела пыль от сухого коровьего помета, из которого масаи строили свои лачуги. И который использовали вместо топлива. Как часто Карлотта и Мередит ни принимали ванну, избавиться от серых крупинок помета, забивавшего волосы, цепляющегося к одежде, было просто невозможно. Чертов помет отравлял им все существование.
С другой стороны, по сравнению с остальными киношниками, они жили в куда более комфортабельных условиях. У них был даже собственный трейлер с кондиционером. Внутри трейлера было вполне сносно. А вот снаружи солнцепек, духота, мухи и коровий помет делали их жизнь совершенно невыносимой. В довершение бед масаи совершенно не хотели ничего понимать. Деннис Фрейзер переводил команды режиссера на суахили, а Ричард Мобуту переводил с суахили на масайский диалект, после чего вождь громко повторял команду, но уже в ходе ее выполнения выяснялось, что кто-то что-то напутал. Или же масаи просто отказывались выполнять указания. Как, например, с наручными часами. Либо на масайском диалекте «Всем снять наручные часы» звучало так же, как «Ни в коем случае не снимать часы», либо воины просто не желали подчиняться. Вот так и случилось, что, когда на широком экране смотрели, как дикари высыпали навстречу Сесилю Роудсу, на руке каждого из них красовались часы на ремешке! Но самое забавное и в то же время грустное заключалось в том, что ни одни из этих часов не ходили, давно проржавев.
Но масаи все равно носили их как признак приобщения к цивилизации.
— И поделом нам, — сказал Фрейзер. — Мы сами сделали их такими.
Деннис Фрейзер приходился внучатым племянником сэру Джеймсу Фрейзеру
l:href="#n_10" type="note">[10]
и был с самого начала настроен весьма критично по отношению к съемкам фильма, в котором, кстати, и сам участвовал. Правда, собственная роль нравилась ему даже меньше, чем все остальные.
— Очень рад это слышать, — ответил Джеральд Лестер, режиссер. — Значит, нас постигла все-таки не Господня кара. Приготовиться, сейчас будем снимать заново!
Что означало следующее: им придется торчать еще неделю в этом пекле, среди сушеного дерьма, дожидаясь, пока не пришлют отснятый материал. А расходы на фильм, которые и так уже давно превысили бюджет, возрастут еще на пятьдесят тысяч долларов. И Мередиту только и оставалось, что сидеть в трейлере и резаться с Карлоттой в «Голливуд». И при этом еще и проигрывать.
Как выяснилось потом, этот съемочный день тоже вылетел в трубу. На сей раз обошлось без наручных часов — Фрейзер и Мобуту лично осмотрели каждого масаи перед съемками, — но один из воинов случайно или намеренно скинул набедренную повязку, никому про это не сказав. Возможно, он решил пошутить либо отомстить за то, что у него отобрали часы. Как бы то ни было, при просмотре материалов, которые прислали неделю спустя, зал просто взорвался от хохота: чуть слева от Мередита и немного сзади высился голый воин масаи, между ног которого висел член размером с хобот слона. Во всяком случае, ничего подобного никто из киношников никогда в жизни не видел.
— А что, может быть, оставить? — предложил Фрейзер. — Все равно никто не поверит, что он настоящий.
— Я бы оставил, — сказал Лестер, — но боюсь, что из-за этого чертова фаллоса в Америке вновь вспыхнут расовые волнения. А по всему Югу прокатится волна линчеваний.
— Что ж, значит, завтра переснимаем? — спросил Фрейзер.
— А что нам остается делать? — сказал Лестер. — Жуткая невезуха, да?
— Это точно, — откликнулся Мередит.
И направился к трейлеру сообщить свежую новость Карлотте.
Из всего мира искусства кинобизнес безусловно самый сумасбродный. Сотни людей ворочают миллионами долларов, чтобы развлечь и поразить десятимиллионные аудитории. Порой ту или иную ленту ждет совершенно головокружительный успех, предсказать который подчас бывает абсолютно невозможно. Как нельзя предугадать случайное попадание солнечного луча на линзу, расположенную над стебельком травы: несколько неуловимых мгновений — и только что еще зеленая травинка вдруг стремительно морщится, обугливается и сгорает. Таковы судьбы многих в кинобизнесе, и Мередит Хаусман мог сгореть, как травинка.
Телевидение буквально взорвало мир киноиндустрии. Телевизионные приемники, экспонированные во время Всемирной ярмарки 1939 года и поражавшие посетителей, вдруг стали повсеместно становиться образом жизни. По всей Америке люди закупали телевизоры, чтобы вечером посидеть у экрана и полюбоваться на Дядюшку Милти или на Эда Салливэна. Или на что угодно другое — ведь чудо было у них в доме, в гостиной, и за него не нужно было платить. В Голливуде и в Нью-Йорке продюсеры кусали локти и пыхтели в бессильной злобе. Их мир разваливался на части. Студии разрывали контракты, увольняли служащих и пытались экономить на любых мелочах. Первыми пострадали старлетки. «XX век — Фокс» разорвала контракт с Мэрилин Монро, успевшей к тому времени сняться в нескольких эпизодических ролях. Правда, Джозефу Манкевичу пришлось потом валяться в ногах у Дэррила Занука, чтобы снять Мэрилин в ленте «Все о Еве».
Звездам тоже приходилось несладко. Многим из них пришлось расстаться с кино, но, с другой стороны, те немногие, на которых публика продолжала валить валом, могли запрашивать и получали воистину головокружительные суммы. К числу таких счастливчиков относился и Мередит. Сэм Джаггерс в свое время поосторожничал и посоветовал Мередиту подписать контракт только на два года. За эти два года Мередит снялся в четырех фильмах, после чего и разразился кризис. Однако Мередит не потерялся: его знали и любили, и ради него люди отрывались по вечерам от телевизоров, оставляли детей на попечение нянек и кормилиц и спешили в кинотеатры. Первый же фильм, в котором снялся Мередит по истечении срока контракта, принес ему больше денег, чем все четыре картины, сделанные за время работы по контракту. Следующая лента принесла еще вдвое больше. К началу съемок очередного фильма Мередит был уже не только кинозвездой, но и владельцем производственной компании. И совершенно логично: до этого продюсер заручался подписью Мередита и относил ее в «Банк оф Америка», где под контракт, подписанный самим Мередитом Хаусманом, безропотно выдавали двухмиллионный кредит. Теперь же Мередит сам получал деньги под собственное имя.
Однако все это привело к тому, что Мередит сделался изгнанником. От миллиона заработанных долларов в Соединенных Штатах после вычета налогов остается немногим больше сотни тысяч. В Швейцарии — для сравнения — девятьсот тысяч. А в Монако — миллион, поскольку в Монако налоги не берут. Мередит зарегистрировал свою корпорацию в Швейцарии, разместив ее офис на вилле, раскинувшейся на берегу Женевского озера немного севернее Монтрё. И еще Мередиту в течение трех лет нельзя было приезжать в Штаты — в противном случае ему пришлось бы уплатить налог со всей суммы, полученной за это время.
Вот и пришлось ему жить в Европе. Каждое лето Мерри приезжала в гости к нему и Карлотте, что было столь же важно для Мередита, сколь и для Карлотты с Мерри. Дочь и жена оставались главными ниточками, которые связывали его с внешним миром. Ни слава, ни богатство не могли заменить Мередиту счастья ежегодного летнего отдыха вместе с семьей: они плавали, играли в теннис, ездили верхом и просто наслаждались жизнью. Мередит мог позволить себе роскошь проводить почти целое лето в кругу семьи. Он пребывал на вершине славы и достиг того завидного положения, когда мог работать лишь тогда, когда ему самому этого хотелось; тогда, когда возникало соответствующее настроение. И никогда больше ему не придется работать только для того, чтобы заработать себе на хлеб. Он открыл отдельный накопительный счет в банке для Мерри, а другой такой же — для Карлотты. Кроме того, и Мерри и Карлотта владели частью акций его производственной корпорации. Все они были миллионерами.


Мередит смотрел на них с экрана. В натуральную величину. На крупных планах — еще больше. В пробковом шлеме, стоя впереди верных носильщиков, он приветствовал устрашающего вида воинов-дикарей, подбрасывая в воздух резиновые мячики. Простаки-дикари устроили жуткую свалку из-за мячиков, а Сесиль Роудс в очередной раз торжествовал победу. Мерри смеялась до упаду. Сценка и впрямь вышла довольно забавная. Не настолько, конечно, чтобы любоваться ею в четвертый или в пятый раз, но вполне миленькая. Мередит тоже смотрел ее, не столько, впрочем, глядя на экран, сколько следя за Мерри. Девочка сидела рядом с ним в уютном кинозале, который Мередит распорядился построить в западном крыле своей виллы. Мередит получал подлинное наслаждение, наблюдая за тем, как смеется Мерри. Сам он свои ленты на дух не выносил. Даже после домашних просмотров он выходил подавленным и разочарованным. Уж слишком не соответствовали эти фильмы громкой славе, огромным деньгам и шумному успеху, окружавшему его имя. Мередиту даже порой казалось, что все люди посходили с ума, настолько роскошь, в которой он купался, не соответствовала, по его мнению, бессмысленности созданной вокруг его образа шумихи. Вот почему он льнул к Карлотте и Мерри, находя отдушину в их искренности и отзывчивости, — ведь они видели в нем прежде всего родного и любимого человека. Ради Мерри он в очередной раз досидел до конца «Роудса».
Когда фильм кончился, Филипп включил свет, постепенно прибавляя яркость. Кому-то могло показаться нелепым, что в домашнем просмотровом зале стоит реостат, но Мередит помимо него установил у себя еще и автоматически раздвигающийся занавес и раздвижные жалюзи на окнах Мерри нравились такие игрушки, и она весело смеялась и хлопала в ладоши, доставляя Мередиту несказанное удовольствие.
— Спасибо, Филипп, — крикнул Мередит.
— К вашим услугам, месье, — откликнулся Филипп из будки киномеханика.
— Что ж, пора тебе баиньки, — повернулся Мередит к дочке.
— А ты меня уложишь?
— Конечно.
Мерри была уже в пижаме и в халатике. Они прошли по коридору в гостиную, где Мерри пожелала спокойной ночи Карлотте и поцеловала ее на прощание, после чего поднялась вместе с Мередитом в спальню. Уложив дочку в постель, Мередит заботливо подоткнул одеяло, поцеловал Мерри и спустился в гостиную.
— Хочешь еще кофе? — спросила его Карлотта. — Да, спасибо.
Она налила полную чашку из серебряного кофейника, стоявшего на подносе, положила сахар, налила сливки и передала чашку Мередиту.
— Спасибо, — еще раз поблагодарил он. — Итак?
— Итак?
— Не знаю, — сказал Мередит. — Ничего не могу сказать. Все слишком сложно. Не знаю, что делать.
— Делать нужно то, что лучше для нее, — сказала Карлотта, словно все было так просто.
— Конечно. Но она так хочет остаться с нами. Откуда я знаю, что для нее лучше на самом деле? То есть правильнее, видимо, отправить ее назад, в интернат, но ни мне, ни тем более ей этого не хочется. Обычная история: самая невкусная пища всегда самая полезная. Но мы не всегда действуем себе на пользу. Далеко не всегда.
— Но ты же помнишь, что сам говорил мне в начале лета?
— Помню, — вздохнул Мередит. Он отпил кофе и поставил чашку на столик. Ему вовсе не хотелось кофе. Как, впрочем, и сигареты или чего-нибудь крепкого. Мередит мечтал об одном: чтобы Мерри осталась с ними. Но Карлотта была права. Когда в начале лета Мередит встретил Мерри в Женевском аэропорту, пухленькую маленькую девчушку, вдруг ставшую неловкой и угловатой, Мередит поначалу поразился происшедшей в дочке перемене. Куда девалась ее детская непосредственность и нежная красота! Да и сходство с ним уже стало не таким разительным. Правда, Карлотта заверила его, что все это естественно и что через пару лет Мерри снова станет прехорошенькой и даже лучше, чем прежде. Но настроение Мередита вовсе не улучшилось. Всю свою жизнь он мечтал о детях, о близости с ними, и вот теперь его дочь, прелестное юное создание, приехала к нему, а он не только не мог приблизить ее к себе, но, наоборот, должен был оберегать ее от самого себя и от своего образа жизни. Ради нее самой. Да, он дал Мерри богатство, но она этого не знала и не скоро еще узнает. Мередит пытался скрыть от Мерри мишурный блеск жизни кинозвезды так же, как пытался уберечь ее от грязной воды, нестерилизованного молока или опасных механизмов. Даже в интернат этот Мерри поместили, чтобы девочка не сталкивалась с тяготами актерской жизни, с постоянными переездами с места на место, с цыганским кочевничеством. Теперь же, как представлялось им с Карлоттой, Мерри было лучше продолжать оставаться в интернате, чтобы не разбаловаться из-за праздности их существования, не превратиться в изнеженную дочку богатых родителей, потакающих всем ее прихотям. Они с Карлоттой хотели, чтобы Мерри поняла, что значит зарабатывать на жизнь, чтобы она осознала, каким трудом дается богатство, и приучилась общаться со сверстниками. Живя с родителями, она ничего бы этого не постигла. И вот в начале лета, в одном из бесконечных, затянувшихся почти до утра разговоров с Карлоттой Мередит высказал все эти мучительные мысли, отчаянно надеясь, что Карлотта сумеет найти доводы, которые разнесли бы его логические умопостроения в пух и прах или хотя бы породили тень сомнения в отношении их. Но, увы, Карлотта согласилась с ним. Хотя сердце ее и обливалось при этом кровью. И все было решено. Но это было в начале лета. Теперь же, когда лето подходило к концу, а они провели вместе столько времени, купаясь в озере, катаясь верхом и карабкаясь по горам, которые, после того как аккуратно ухоженные швейцарские домики исчезали из вида, становились все более и более похожими на горы родной Монтаны, Мередит уже не был так уверен в своей правоте.
— Она так хочет остаться с нами, — повторил он. — Всей душой прикипела к нам. Не может ли случиться так, что мы повредим ей, если снова отошлем прочь?
— Может, — сказала Карлотта.
— Ну так что же?
— А где ты будешь — или где мы будем — этой осенью?
— Не знаю, — признался Мередит. — Может быть, и здесь.
— А как же фестиваль в Венеции? Как премьера «Двух храбрецов» в Нью-Йорке? Катание на лыжах в Кортина д'Ампеццо? Ты от всего этого откажешься?
— Мы можем взять Мерри с собой.
— Вместе с наставником? — А почему бы и нет.
— Потому что это ее погубит, и ты сам это знаешь. Должен же быть порядок и смысл в ее жизни. Мы любим ее, но любовь это еще не все. Одной любви недостаточно.
— А ты любишь ее? Ты в этом уверена?
— Конечно. И ты это тоже знаешь.
— Тогда как ты можешь так говорить? Как ты можешь так легко отослать ее обратно?
— Ты же знаешь, насколько тяжело мне дается это решение. Что у меня сердце из-за этого разрывается.
— Извини, — сокрушенно сказал Мередит. Он понял, что зашел слишком далеко. Он сидел, понурив голову и коря себя за то, что позволил себе аргументы, уместные скорее в перепалке врагов, чем на семейном совете. Не должен он так говорить. И даже думать. Ничего, он начнет сначала. Предварительно все обдумав.
И вдруг неожиданно для самого себя он выпалил:
— А почему бы нам не усыновить ребенка? Это было бы хорошо и для Мерри и для нас обоих. Мы вполне можем себе это позволить, а наша жизнь тогда наполнилась бы новым смыслом… И почему мы раньше до этого не додумались?
— Нет.
— Почему нет?
— Я категорически против. Разве тебе недостаточно одной Мерри?
— Нет, — ответил Мередит. — Мне недостаточно.
— А я против, — сказала Карлотта.
— Но почему? — не унимался Мередит. — Неужели только из-за того, что тебе когда-то вздумалось сделать аборт, мы должны калечить свою жизнь? Почему мы должны страдать из-за того, что не имеет к нам никакого отношения?
— Это имеет к нам отношение.
— Каким образом? Какой-то сукин сын затащил тебя в постель, а мы должны за это расплачиваться? Я просто тебя не понимаю. Нет, ты не подумай — мне очень жаль, что тебе пришлось сделать аборт и удалить матку. Но пойми сама: что сделано, то сделано; это ушло в прошлое, и мы не должны из-за этого страдать. Я по крайней мере.
— Нет, — сказала Карлотта. — Ты тоже должен страдать.
— Я?
— Да. Этим сукиным сыном был ты.
— Что? Но почему? О Господи, почему?
Карлотта рассказала ему обо всем, что случилось, и объяснила, насколько сумела, почему поступила именно так, надеясь, что Мередит сумеет ее понять и хоть немного облегчит ее боль, разделив с ней это тяжкое бремя. Мередит сидел как громом пораженный.
— О Боже! — только и выдавил он, когда Карлотта закончила.
— И вот теперь, — продолжила она, таким спокойным тоном, словно речь шла о чем-то совершенно обыденном и привычном, — я и в самом деле счастлива оттого, что Мерри с нами, и я люблю ее и отношусь к ней, как к собственной дочери. Я ее очень люблю, Мередит.
— Да, — медленно произнес он. — Я знаю. Теперь я это понял.
— И я хочу, чтобы ей было лучше.
— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.
— Хотя это ужасно, я понимаю.
— Да, — сказал Мередит. — Но как мне объяснить это Мерри? Бедная девочка ужасно расстроится.
— Скажи ей… Скажи, что мы с тобой это обсуждали и я решила, что так будет лучше для тебя.
— Но она тебя возненавидит за это!
— Ничего, это не навсегда. Главное, чтобы она не возненавидела тебя. Для девочки в пубертатном периоде самое главное — сохранить теплые и доверительные отношения с отцом.
— Ты говоришь так, словно изучала этот вопрос по книгам.
— Так и есть.
— Ты — удивительная женщина, — вымученно улыбнулся Мередит. Но на сердце у него скребли кошки, а грудь, казалось, сдавил тугой обруч.
И вдруг Мередит вспомнил, что Карлотта сказала что-то необычное… Что же? Ах, да.
— А что это за «пубертатный период»? — спросил он.
— Это значит, что девочка вступила в пору полового созревания, — ответила Карлотта. — На прошлой неделе у нее были первые месячные.
— Вот как? А ты…
— Да, я ей все объяснила. Мы говорили почти полдня. Она отнеслась к этому очень спокойно, даже по-философски. И расспросила меня во всех подробностях. У нее очень светлая голова.
— Да, — вздохнул Мередит. — Это так. — И еще она меня немного позабавила.
— Как?
— Я рассказала ей, как происходит половой акт. Она внимательно все выслушала, а потом спросила: «А зачем люди вообще занимаются этим?» И я не нашлась, что ответить.
Мередит рассмеялся.
— А зачем, в самом деле, этим занимаются? — переспросил он. Потом предложил: — Пойдем погуляем у озера.


На следующее утро после завтрака Мередит сказал Мерри, что они с Карлоттой посоветовались и решили, что лучше для Мерри будет вернуться в Штаты, в школу.
— Вы с ней вместе решили? — спросила Мерри.
— Да.
— Или только она? — Нет, мы вместе.
— Но ведь это она сказала, что мне лучше вернуться в Штаты?
— Я с ней согласился.
— Значит, это она?
Мередит ненадолго призадумался. Он чувствовал, что поступает очень скверно, валя все на Карлотту. Но он вспомнил слова Карлотты о том, что для дочери самое главное — сохранить с отцом теплые и доверительные отношения. К тому же ведь он говорил правду — именно так все и было на самом деле. Поэтому он ответил:
— Да.
— Так я и думала, — сказала Мерри.
Она не уронила ни слезинки и даже не обиделась, но оставшиеся до отъезда дни казалась задумчивой и отчужденной. Она держалась вежливо и всегда отзывалась, когда к ней обращались, но все же и Мередит и Карлотта видели происшедшую с Мерри перемену. Как будто ей было не тринадцать лет, а значительно больше. Карлотта сказала, что было бы лучше, если б Мерри выплакалась или даже на ком-то сорвалась. Но Мерри держалась спокойно.
А вот Карлотте с трудом удавалось сдерживать слезы. Собственный ее ребенок, ее маленький сын, погиб. Другого ребенка, ее и Мередита, она умертвила сама, пойдя на поводу у собственной гордости. Тогда ей казалось, что она поступила правильно. И вот теперь девочка, которую Карлотта любила как собственную дочь, да и считала собственной дочерью, чувствовала себя отвергнутой. Не скоро Мерри поймет, что Карлотта поступила так только ради нее самой; что только любовь и одна лишь любовь подтолкнула Карлотту к тому, чтобы принять столь трудное решение. Прощаясь с ними в аэропорту, Мерри не поцеловала Карлотту. Возможно, никто больше этого даже и не заметил. Мало ли что может случиться в предотъездной суматохе. Но вот Карлотта поняла, в чем дело, и долго не могла этого забыть. И еще долго с тех пор на глаза ей вдруг ни с того ни с сего наворачивались слезы. Словно вернулось то трагичное время после аварии, в которой погибли ее муж и ребенок. А хуже всего было теперь то, что, кроме Мередита, у нее не осталось ни одного близкого человека. Мередит же после того, как Карлотта рассказала ему то, чего поклялась сама себе никогда ему не рассказывать, казался мрачным и погруженным в свои мысли. Вот и теперь он сидел с самым мрачным видом. Возможно, думала Карлотта, он только кажется ей таким, поскольку ей самой так грустно и одиноко.


— Розенберг! Макартур! Трумэн! Говорю тебе — нам нужно какое-нибудь громкое имя.
— Мы же давали материал об Этель Розенберг.
— Ха! Представляю, как кабскауты
l:href="#n_11" type="note">[11]
станут заниматься онанизмом, любуясь на фото Этель Розенберг.
— Ты перепутал — кабскауты не занимаются онанизмом. Ты имел в виду бойскаутов.
— Ты сам перепутал. Ты и в школе был двоечником.
— Так что — сделаем материальчик про кабскаутов?
— Гениально! Это лучшая мысль с тех пор, как кто-то предложил тиснуть статейку о писательских задницах. Кстати, это был не ты?
— Может, тогда про сифилис напишем?
— Про сифилис у бойскаутов? Правильно! Выведем их на чистую воду.
— Можно про сифилис у герл-скаутов. Это куда заманчивее.
— Нет, это то же самое. От кого, по-твоему, заражаются бойскауты?
— От других бойскаутов.
— Это ты у Дж. Д. Сэлинджера вычитал?
— А кто это такой?
— Брось, не придуривайся: это самый свежак в нашей литературе. Все от него тащатся.
— Все писатели — жуткие зануды. Только и могут, что писать.
— Это все редакторы — жуткие зануды. Только и могут, что вешать лапшу на уши.
— А как насчет этих новых старлеток, которые готовы сниматься нагишом?
— Кого ты имеешь в виду, умник?
— Барбару Стил, например.
— Нет, с кабскаутами у тебя получилось лучше.
— Может быть. А какие-нибудь премьеры у нас наклевываются?
— Да. «Два храбреца».
— Кто в главной роли?
— Мередит Хаусман.
— Нет, нам нужна женщина. Неужели сам не понимаешь — людям нужно что-нибудь разэдакое…
— Линда Форбес тебя не устроит?
— «Тайм» уже забил ее.
— Что еще?
— Другая премьера? «Иди по лестнице»?
— Иди в задницу!
— Джейн Роббинс?
— Нет, «Ньюсуик» уже нас опередил.
— А Рок Хадсон?
— «Херальд трибьюн».
— Ну, и где мы тогда?
— На Мэдисон-авеню, дубина.
— Хаусман?
— Я же тебе ясно объяснил — женщины нам нужны, понимаешь?
— Напишем про Хаусмана, а фоном пустим всех его любовниц. Вот тебе и полдюжины отборных кралей в одном материале.
— А Хаусман того стоит?
— Да, — блестящий малый. Дамочки от него без ума. — Ладно, Хаусман так Хаусман. И еще — система трансконтинентального телевидения и договор с Японией. О'кей?
— Да. Может, заодно и про писательские задницы напишем?
— Но начнем с твоей.
— Нет, серьезно…
— А я и не шучу.


«ЗВЕЗДЫ ЭКРАНА. ПЕРЕДОВАЯ С РАЗВЕРТКОЙ ПРО МЕРЕДИТА ХАУСМАНА, ПРИУРОЧЕННАЯ К ПРЕМЬЕРЕ «ДВУХ ХРАБРЕЦОВ». СОБРАТЬ ВСЮ ПОДНОГОТНУЮ. ЦВЕТНЫЕ ФОТОГРАФИИ. СЕЙЧАС ХАУСМАН В МОНТРЁ. ТЕКСТ И ФОТОГРАФИИ ВЫСЛАТЬ ДО 3 °CЕНТЯБРЯ. ТАУРНЕР».


Телетайп отстучал это послание на желтой бумаге, и Клод отнес его Джослин. Джослин пробежала глазами листок, задумчиво постучала кончиком авторучки по зубам и улыбнулась.
Ее встречи с Хаусманом совпали с переходом на работу в «Пульс», с периодом превращения едва оперившегося желторотого птенца в классного журналиста. Сам Хаусман руку к этому не приложил, но для Джослин тем не менее до сих пор ассоциировался с ее взлетом. На самом деле Джослин своим успехом была обязана войне — обстоятельства вынудили издателей и редакторов преодолеть недоверие и даже враждебность к журналистам женского пола. Джослин же так умело воспользовалась этим подарком судьбы, что по окончании войны перебралась из американской редакции в парижское бюро. В Париже было куда приятнее и спокойнее. Правда, свободного времени почти не оставалось, но зато все были настолько заняты, что подглядывать друг за другом было попросту некогда. И у каждого был свой участок. Джек Шоу освещал вопросы политики. Марвин Федерман занимался бизнесом, экономикой, а также планом Маршалла. Джослин и Харвард Уезерил вели самые спокойные разделы — религии, образования, науки, спорта и культуры. Джослин никогда даже в голову не приходило, что в один прекрасный день ей доведется взять интервью у Мередита Хаусмана. Сентиментальность всегда была ей чужда. Теперь же при мысли о предстоящей встрече с Мередитом на душе у нее вдруг потеплело. Сколько времени прошло с тех пор? Тринадцать лет? Интересно, как изменился он за эти годы.
Она пошла к Шоу, показала телеграмму от Таурнера и договорилась о поездке в Монтрё.
— Пожалуйста, в любое время, — сказал Шоу.
— Даже завтра?
— Бога ради, — улыбнулся он. — Отдохнешь немного.
— Спасибо.
Джослин вернулась в свою клетушку, сняла трубку телефона и позвонила в Монтрё.
— Мередит? Это Джослин.
— Джослин?
— Джослин Стронг, — произнесла она со значением. — Неужели ты забыл меня, дорогой?
— Ах, да, конечно. Э-э-э, как дела?
— Замечательно, спасибо, — сказала она и приумолкла. Потом решив, что Мередит уже достаточно помучился, сжалилась и добавила: — Я звоню по поручению «Пульса». Они заказали репортаж о тебе с обложкой и разверткой, приуроченный к премьере «Двух храбрецов», и поручили мне взять у тебя интервью. Это удобно?
— Чтобы ты приехала сюда?
— Да. Если ты не против, конечно.
— Нет, я не против. Я хочу сказать, что это замечательно. Пожалуйста, в любое время. Мы будем здесь еще недели три.
— Как насчет завтра?
— Прекрасно.
— Мне будет очень приятно снова увидеть тебя, — вкрадчиво сказала она, тщательно подбирая слова. «Приятно» подошло идеально — общепринятое и вместе с тем такое кокетливое, обволакивающее и многозначительное. С намеком. Хотя особых причин кокетничать с Мередитом у Джослин не было. Скорее, это вышло у нее машинально, в силу привычки.
— Мы с Карлоттой будем рады тебя видеть. Ты остановишься у нас, надеюсь?
— Я могла бы снять номер в гостинице. Платит-то «Пульс».
— Нет, нет, я и слышать об этом не хочу.
— Что ж, в таком случае, если ты и впрямь не возражаешь, это многое упрощает.
— Конечно, не возражаю.
— Отлично. Чудесно. Я приеду завтра к вечеру.
— Позвони, когда приедешь. Я пришлю за тобой машину.
— Хорошо. Спасибо.
Она взяла в кассе сто тысяч франков — примерно триста долларов — отослала Клода за билетами на поезд и поехала домой паковать вещи. Собиралась она быстро, привычно покидав все необходимое в легкую дорожную сумку. Джослин приходилось ездить довольно много, так что она давно уже знала, без чего может обойтись в дороге и на новом месте. Так что времени на сборы она не тратила. Лишь взяв по привычке диафрагму и сунув ее в сумочку, Джослин призадумалась — понадобится ли ей диафрагма в эту поездку. Впрочем, колебалась она недолго. Застегнула сумочку и пошла за блокнотом, в котором отмечала все материалы, что отсылала в Нью-Йорк.


Фредди Гринделл сидел на террасе с видом на озеро и потягивал кампари с содовой. Хотя глаза его были закрыты, а веки покраснели от яркого солнца, он внимательно слушал Мередита, который рассказывал про фестиваль в Венеции. Так они готовились к предстоящему интервью. Особого смысла в такой репетиции, конечно, не было. Мередит провел на фестивале две недели и сейчас всего-навсего рассказывал про увиденные фильмы. Кто угодно мог пойти и посмотреть эти фильмы. Куда интереснее было бы узнать о закулисной стороне фестиваля. Однако Мередит, похоже, никаких сплетен не знал. Или не хотел говорить на эту тему. Ничего, придет Карлотта, и все расскажет. Занятно, но с женщинами Фредди чувствовал себя почему-то даже уютнее, чем с мужчинами. Включая даже Мередита Хаусмана. Хаусман, конечно, красавчик, но долго находиться в его обществе очень скучно. Интересно, о чем они разговаривают с Карлоттой? Или они вообще не разговаривают, а только трахаются? Нет, это слишком грубо — зря он так. Наверняка у них есть о чем говорить. Фредди был уверен, что сможет разговорить Мередита, если заведет его. Но Мередит держал себя в руках. В этом один из недостатков печальной славы гомосексуалиста, подумал Фредди. Или не такой уж и печальной. Ведь в его образе жизни были и немалые преимущества. Как кавалер и дамский сопровождающий он был просто нарасхват. Что лучше и безопаснее для репутации женщины, когда ее муж в отъезде, чем показаться на людях вместе с Фредди Гринделлом? Но, увы, не все коту масленица. Вот, например, Мередит Хаусман, такой сильный, красивый и мужественный, держится с ним так, словно ожидает, что Фредди вот-вот вскочит с места и полезет к нему в ширинку. Чушь какая! Фредди всегда свято соблюдал мудрую заповедь: не гадь там, где ешь. Тем более, когда речь идет о деле.
Правда, дело было довольно пустяковое. Руководство римской студии, узнав о том, что «Пульс» собирается интервьюировать Хаусмана, засуетилось и отправило Фредди в Монтрё, чтобы он присутствовал во время беседы Мередита с журналисткой. Роль Фредди состояла в том, чтобы улыбаться и всячески ублажать журналистку. Конечно, репортаж в любом случае будет хвалебным, выдержанным в самых превосходных тонах. Так уж заведено, когда портрет героя репортажа выносится на обложку. Должны же издатели чем-то оправдать перед читателями свой выбор. Обычно в таких случаях герою воздается такой панегирик, как будто речь идет, по меньшей мере, о присуждении ему Нобелевской премии. Как в «Тайме», только все наоборот. «Тайм» делает из Нобелевских лауреатов тупиц и ничтожеств.
Так что Фредди вполне мог позволить себе расслабиться и насладиться хорошей погодой. Впрочем, мог ли? Фредди обуревало предчувствие, что у Мередита с Карлоттой что-то не так. То есть внешне все было нормально — они общались, мило улыбались и так далее, но Фредди чуял, что дело неладно. Ради кого они старались делать вид, что все в порядке? Ради него? Ради «Пульса»? Или ради друг друга?
Придется запастись терпением, подумал Фредди. Только во что бы то ни стало нужно докопаться до причины, прежде чем журналистка почует неладное.
Фредди принялся слушать Мередита. Актер рассуждал о роли неореализма в современном итальянском кинематографе, приходя к выводу, что подобный подход следует применить и в Голливуде. Что ж, для «Пульса» это, пожалуй, в самый раз, подумал Фредди. Они представят Мередита умным, патриотически настроенным деятелем.
В следующий миг на террасу вышла Карлотта, и Фредди на какое-то время позабыл о своих тревогах. Сейчас она начнет выкладывать, кто кого оскорбил, кто упился в стельку, кто с кем переспал, какие вечеринки удались, а какие нет — главные новости с фестиваля. Фредди встал и переставил шезлонг, чтобы больше не сидеть лицом к солнцу. На самом деле это был просто предлог. Фокус состоял в том, чтобы встать при появлении Карлотты, но так, чтобы не подчеркивать промашку Мередита, который остался сидеть. Фредди поступил так не ради Мередита и Карлотты, а ради себя. Чтобы не терять форму. Он знал, что о нем говорят, и старался поддерживать репутацию мужчины с самыми безукоризненными в мире манерами.
Однако, вопреки его ожиданиям, Карлотта не села и не начала развлекать его байками о Венецианском фестивале. Она просто возвестила, что Джослин приехала и звонит с вокзала.
— Я поговорю с ней, — сказал Мередит и не спеша пошел в дом.
— Расскажите мне о Венеции, — обратился Фредди к Карлотте.
Она казалась напряженной. Почему? — Какие восхитительные истории и громкие скандалы случились там на сей раз?
— О, все было как обычно.
— Да, это очень живописно.
— Извините, пожалуйста, — сказала Карлотта. — Я просто думала о другом.
— Я так и понял, — улыбнулся Фредди.
— Хотя, с другой стороны, это, наверное, настолько же ваше дело, насколько и мое. Или почти настолько.
— Ваше дело это всегда и мое дело.
— Не всегда, но на этот раз, похоже, что это так.
— Вот как? — Фредди поднял бровь. — Позвольте, я попробую угадать. Джослин?
— Он вам рассказал? — Нет.
— Тогда как вам удалось…
— Как я догадался? Как раз потому, что он мне ничего не сказал. Ни единого слова. Хотя совершенно очевидно, что вы с ней знакомы.
— Почему это очевидно?
— Вы назвали ее по имени. Это было бы очень странно, если бы речь шла о совершенно незнакомой для вас журналистке. А Мередит ни разу не упомянул, что знает ее, следовательно, его знакомство не просто шапочное.
— Да, вы догадались правильно.
— Как давно это случилось?
— Еще до того, как мы поженились. Двенадцать… нет, даже тринадцать лет назад.
— Но он сам вам все рассказал. Или вы сами узнали?
— Нет, Мередит рассказал мне.
— Тогда вам волноваться не из-за чего. Можете выкинуть ее из головы. Хотя, если подумать, может быть, все не так просто.
— Что именно?
— О, это уже моя забота.
— Почему?
— А вот почему. Очевидно, что Мередита эта журналистка больше не интересует. Ведь он вам все рассказал. Но ведь и ей это тоже станет очевидно, не так ли? А это ей может не понравиться. А если так, то это может отразиться на интервью, верно?
— Пожалуй, да, — задумчиво сказала Карлотта.
— Видите, это ясно как Божий день. Я серьезно обеспокоен, — произнес Фредди и состроил испуганное лицо.
— Или не вы, — сказала Карлотта.
С этими словами она улыбнулась, но от Фредди не ускользнула озабоченность в ее глазах. Более того, Карлотта отчаянно старалась скрыть ее. Да, дело принимало серьезный оборот.
Если Карлотта настолько встревожена, значит, для этого есть серьезная причина. Карлотта — не такая женщина, которая расстраивается по пустякам. Фредди давно подметил это и взял себе на заметку. Карлотте он сочувствовал, потому что она ему нравилась. Однако Фредди поймал себя на мысли о том, что если интервью не удастся, то он уже сможет оправдаться.


Дело было даже не в Джослин, а во времени ее приезда. Именно это так обеспокоило Карлотту. Отъезд Мерри и последующий тяжелый разговор с Мередитом состоялись совсем недавно и раны еще не успели зарубцеваться. Отношения с Мередитом оставались натянутыми. А приезд Джослин еще посыпал солью ее раны. Причем Джослин умудрилась, сама того не зная, еще больше растравить душу Карлотте. Например, ее шуточка насчет Фредди была вполне невинной, поскольку Джослин не могла знать ни про аборт, ни про гистерэктомию. Не могла знать и не знала. Но между тем заметила вслух: «Фредди такая душка. Кажется, одна балерина как-то призналась мне, что всегда держит при себе дежурного гомика, чтобы он подносил к ее сигарете зажигалку и бегал за тампаксами. И еще при этом подмигнула и гаденько хихикнула. Карлотту просто передернуло! Они сидели вчетвером в гостиной, попивая «квантро» и кофе. Карлотта и Фредди сидели в противоположном углу, чтобы не мешать Джослин беседовать с Мередитом. Фредди безмятежно лопотал, как ребенок, забавляя ее. Нет, не его вина была в том, что ей ни с того ни с сего вдруг подумалось: в одном конце гостиной сидят два здоровых и сильных человека, в противоположном — двое несчастных калек, увечных и ущербных. Причем они с Фредди — те самые ущербные калеки. На противоположной стороне баррикады. За колючей проволокой. Внезапно ее мысли перескочили в прошлое. Карлотта вспомнила, как читала когда-то про доктора Менгеле и про его опыты над людьми в концентрационных лагерях. Ему достаточно было кивнуть головой в ту или иную сторону, что означало соответственно жизнь или смерть. И вот почему-то Карлотте показалось, что Менгеле непременно подарил бы жизнь Джослин и Мередиту, а ей и Фредди уготовил бы смерть. И в довершение всего Джослин отмочила эту мерзкую шуточку насчет Фредди.
Впрочем, дело было даже не в самой Джослин. Карлотта старательно уверяла себя в этом. Отчего ей, правда, становилось еще хуже. Она поняла, что, появись вместо Джослин сейчас в их доме любая другая яркая и уверенная в себе женщина, результат был бы таким же.
И все-таки, несмотря на то что Карлотта отдавала себе отчет в том, что дело вовсе не в Джослин, она не сдержалась и ответила ей на эту шуточку. Она даже не пыталась заступиться за Фредди, но сама почувствовала себя глубоко уязвленной. Пусть она сама и не посылала Фредди за тампаксами, но ведь она уже не пользовалась тампаксами — ей они были уже ни к чему.
Карлотта сама сознавала, что это нелепо, тем не менее не сдержалась.
— А ты не находишь, что это довольно жестоко? — сказала она Джослин.
— Пожалуй, да, — безмятежно согласилась Джослин. И на этом можно было бы поставить точку, но Карлотту уже занесло.
— Терпеть не могу, когда люди позволяют себе такое, — сказала она.
— Вот как? — вскинула брови Джослин. Что возвещало, конечно же, объявление войны. Во всяком случае, ее тон не оставлял места для сомнений. И, следует воздать ей должное, Джослин не стала медлить с ответным ударом. Когда Мередит, Притушив огни во всем доме, вернулся в гостиную, Джослин попросила у него полотенце.
— Полотенце? — удивился Мередит. — Пожалуйста. Но зачем?
— Захотелось вдруг поплавать, — сказала Джослин. — Очень уж соблазнительно — озеро совсем под боком. Вы, должно быть, часто купаетесь?
— Нет, мы уже привыкли, — ответил Мередит. — Но мысль мне нравится. Эй, друзья, почему бы нам всем не пойти поплавать?
У Карлотты не было другого выбора — она должна была показать Джослин, что совершенно ее не боится и что ей все совершенно безразлично. Не поддастся она на такую простую уловку.
— Я не пойду, — сказала она. — Мне не хочется, да и голова побаливает.
— А ты, Фредди? — спросил Мередит.
— Прямо сейчас?
— А почему бы и нет?
Фредди краешком глаза заметил устремленный на него взгляд Карлотты, которая едва заметно мотнула головой. Нет. И он сразу понял, что от него требуется. О, умница Фредди. Надежный и верный Фредди. Права была та балерина.
— Нет, я, пожалуй, останусь дома.
Пусть идут вдвоем. Пусть плавают и делают все, что им вздумается. Карлотте совершенно безразлично, и она собиралась это доказать. Уже доказала. Они с Фредди отправились наверх, а Джослин осталась дожидаться Мередита, который пошел за полотенцами. На верху лестницы Карлотта остановилась и прислушалась. Фредди тоже остановился. Они подслушивали в открытую, не таясь. И услышали, как Мередит спросил:
— А как насчет купальных костюмов?
— Ну, ты даешь! — ответила Джослин.
Она открыла дверь и вышла из дома. Мередит, чуть поколебавшись, последовал за ней.
— Почему вы не пустили меня с ними? — спросил Фредди.
— Так мне было нужно, — ответила Карлотта.
— Я надеюсь, вы отдаете себе отчет в том, что делаете?
— Нет. Не знаю. И мне плевать.
— В таком случае это и впрямь не имеет значения.
— Но на самом-то деле мне это вовсе не безразлично! — Карлотта заломила руки. — Я просто не знаю, что делать.
— Мне не хотелось бы создавать впечатление, что я навязываюсь, — сказал Фредди, — но не хотели бы вы пойти со мной прогуляться?
— Да, — сразу согласилась Карлотта. — Возможно, тогда у меня в голове просветлеет.
Она сбросила туфли, Фредди тоже разулся, и они вышли наружу. Карлотта, выходя, выключила свет в прихожей, чтобы он их не выдал. Они молча зашагали босиком к озеру по постриженному газону, но, не доходя до причала, свернули налево в кучку диких апельсиновых деревьев. Под апельсинами Карлотта остановилась.
— Дальше я пойду один, — предложил Фредди.
— Хорошо.
Она осталась одна. Несколько минут спустя Фредди вернулся. Карлотте хотелось смеяться. Господи, до чего это все глупо. Ребячество какое-то. Но она не засмеялась.
— Нам нужно возвращаться, — чуть слышно прошелестел Фредди, едва шевеля губами, так что Карлотте приходилось наполовину догадываться о том, что он говорит.
— Нет, — сказала Карлотта. — Подождите здесь.
И она решительно зашагала к озеру в том же направлении, откуда только что пришел Фредди. Луна была в последней четверти, но ее тусклый свет, отражаясь от поверхности озера, позволял различать очертания окружающих предметов. Тем не менее некоторое время Карлотта ничего не видела. Наконец, она заметила, как возле самого причала на траве шевелится что-то белое. Она подошла поближе и увидела. Их. Мередита и Джослин. И еще успела подумать: как странно, что она ничего при этом не чувствует. Даже боли. Карлотта пыталась внушить себе, что должна чувствовать хоть что-то, застав их вот так, en Flagrant delit,
l:href="#n_12" type="note">[12]
как гласит понравившаяся ей фраза. Но нет, Карлотта чувствовала только слабое любопытство, смешанное с неявным отвращением. Но это чувство не шло ни в какое сравнение с тем отвращением, которое обуяло ее однажды в мае, когда, отдыхая в штате Мэн, она увидела на песчаном пляже целые полчища спаривающихся мечехвостов. Поеживаясь под свежим ветерком, Карлотта невольно подумала, что Мередит и Джослин могут замерзнуть, потом спохватилась, что не должна так думать, а должна хотя бы испытывать хоть какое-то смущение. Но не испытывала. И лишь вспомнив, что Фредди ждет ее в апельсиновой рощице, Карлотта повернула обратно. Домой они вернулись вместе.
— Мне очень жаль, — сказал Фредди.
— Ничего, зато репортаж удастся на славу.
— Это же пустяки, правда?
— Спасибо, Фредди, вы такой милый, — тихо выдавила Карлотта.
Фредди ушел к себе, а Карлотта поднялась в спальню и легла в постель. Она лежала и думала о том, что с ней происходит. Вдруг ей пришло в голову, что она могла бы взять пистолет, вернуться к озеру и пристрелить обоих. Причем ее могли бы оправдать, поскольку она действовала бы в порыве страсти, обуреваемая безумной жаждой мести. Но Карлотта вовсе не ревновала. Ей казалось, что она одеревенела.
Она услышала, как Джослин и Мередит вернулись. Джослин поднялась в свою спальню, а Мередит задержался внизу. Боится идти к своей жене, подумала Карлотта. Или ждет, пока она уснет? Интересно, чувствует ли он себя виноватым или, наоборот, гордится собой. Карлотта лежала не шевелясь и прислушивалась. Вот звякнул лед в стакане. Потом она долго ничего не слышала. Наконец, послышались шаги. Мередит вошел в спальню и начал раздеваться. Надо же, как сложно. Ему пришлось одеваться только для того, чтобы, поднявшись к себе в спальню, снова раздеться. Карлотта с трудом подавила смешок.
— Дорогая?
Она не ответила.
— Карлотта? Ты не спишь?
Опять молчание.
— Карлотта? Ничего не случилось. Мы только поплавали вместе, и все.
Его ложь разозлила ее куда больше, чем измена. Карлотта продолжала молчать, и Мередит сдался. Он забрался в постель и быстро уснул. Все правильно. Он всегда быстро засыпал после полового акта.
Карлотта заснула только под утро.
Проснулась она по-прежнему в подавленном настроении. Отнеся это на счет бессонной ночи, она долго не вставала. Горничная подала ей завтрак в постель. Господи, как было бы хорошо заснуть и не проснуться, подумала Карлотта.
В дверь спальни постучали. Три осторожных, вежливых стука.
— Фредди?
— Да. Вы в приличном виде?
— Да. Заходите.
— Как вы узнали, что это я?
— Просто догадалась.
— Боюсь, у меня для вас неприятные известия.
— Вы шутите?
— Нет. Джослин хочет поговорить с вами.
— О Господи. Что ей нужно?
— Интервью. Что же еще?
— В самом деле: что же еще?
— Что ей сказать?
— Только не сейчас. Скажите, что у меня до сих пор болит голова. Может быть, сегодня днем или завтра. Как только мне станет получше.
— Хорошо, скажу.
Он удалился, потом вернулся и сказал Карлотте, что договорился на следующее утро.
— Спасибо, Фредди.
— Это входит в мои обязанности, мадам.
— Это прекрасно, Фредди, но нужно иногда и отдыхать от обязанностей. Вы согласны?
— Конечно.
— Тогда… Может быть, сыграем в джин-рамми или еще во что-нибудь?
— С удовольствием. Я схожу за картами, — сказал он.
— И захватите еще водку, — попросила Карлотта.
— Вот это уже совсем другой разговор, — откликнулся Фредди.
Он принес все, что просила Карлотта, и они сидели вдвоем, играли в карты и выпивали, а Фредди забавлял ее анекдотами и прибаутками. Карлотте вдруг пришло в голову, что со стороны все это может выглядеть неприлично, даже непристойно. Пригласить к себе в спальню мужчину и, не вылезая из постели, распивать с ним водку. Полный разврат. Если бы, конечно, Фредди был настоящим мужчиной. Или — будь она типичной женщиной. Она никогда не изменяла Мередиту. Главным образом, потому, что это было бы слишком просто и безопасно. Но после пяти или шести рюмок водки это показалось Карлотте чертовски несправедливым. Она даже не поняла — что именно. Всё! Даже то, что она лежит в постели, а рядом сидит Фредди. Или то, что рядом с Фредди именно она, а не кто-то другой. И что именно оказались здесь вдвоем — два отброса на конвейере жизни. Чертовски несправедливо.
— Фредди, — внезапно сказала она. — А вы всегда были голубым?
— Простите?
— Ох, я вовсе не то хотела сказать. Я имела в виду… Словом, у вас это получается только с мужчинами?
— А почему вы спрашиваете? — переспросил Фредди, совершенно невозмутимо.
— Мне кажется, что я жутко бестактна.
— Вовсе нет.
— Идите ко мне, — попросила Карлотта, — поближе.
— К вам в постель?
— Вам это так неприятно?
— Нет, что вы, — ответил Фредди. Он деревянно встал и разделся. Какой он все-таки милый и отзывчивый, подумала Карлотта. Воистину он заслуживает большего, чем бегать за тампаксами. Он неловко забрался в постель, и Карлотта поцеловала его. Ей показалось, что Фредди немного оттаял. Во всяком случае, он тоже поцеловал ее, потом положил руку на ее обнаженную грудь в попытался ее поласкать. Затем обнял Карлотту и привлек ее к себе. Они долго лежали и молча целовались. Правда, Карлотте пришлось немало поласкать его, прежде чем небольшой фаллос Фредди напрягся и затвердел. И потом, когда жезл Фредди проник в ее лоно, Карлотта подумала, что все будет в порядке. Но, увы, Фредди никак не мог излить свой эликсир, и Карлотта, осознав это, пожалела его. Она почувствовала, что Фредди обескуражен, и сама смутилась, коря себя за то, что втянула Фредди в это дело. Вернее, втянула его в себя. Они продолжали лежать, сжимая друг друга в объятиях. Бесполезных, бессмысленных, бесконечных объятиях, вызванных такой нелепо-бесстрастной страстью. Фредди уже оставил бесполезные попытки и просто лежал на ней сверху, а Карлотта гладила его по волосам, приговаривая:
— Милый Фредди. Славный, добрый Фредди.
Она почувствовала, как его увядший орган выскользнул из ее лона, и сказала:
— Милый мой, чудный Фредди. Спасибо тебе.
— Славный, добрый Фредди! — откликнулся Фредди с наигранной веселостью.
Он оделся и ушел. Карлотта услышала, как он дошел до своей комнаты, а минуту спустя пустил воду в душе. Бедный Фредди! Он так сдерживал отвращение, а теперь старался побыстрее отмыться от нее! Бедный Фредди! Чудесный, замечательный Фредди! А она заставила его пойти на такое! Как ужасно! А он согласился только из жалости. Или же это тоже входило в круг его обязанностей? В любом случае это было ужасно. А с ее стороны просто непростительно. Карлотта лежала, пытаясь понять, почему никак не может заплакать, почему ее глаза пересохли, как с ней случилось такое, что она утратила всякую способность чувствовать.


Ее тело выбросило на берег озера в полумиле от причала. По всей видимости, Карлотта заплыла так далеко, что сил плыть обратно попросту не осталось, и она пошла ко дну. Выглядело это довольно странно, поскольку плавала она не слишком хорошо и никогда прежде далеко не заплывала. И даже не пыталась. Как бы то ни было, время от времени подобные несчастные случаи происходят — так сказал главный инспектор полиции.
Мередит был сражен случившимся. Он очумело слонялся по дому, переложив все заботы на плечи Фредди. Фредди подготовил некролог для прессы, организовал похороны и вообще позаботился обо всем. Славный, добрый Фредди. Он также сжег оставленную Карлоттой записку: «Прости меня, Фредди. К.». Он сжег записку в своей пепельнице и спустил пепел в унитаз.
«Пульс» не стал печатать интервью с Мередитом, а материал, собранный Джослин, отправили в архив — в большом коричневом конверте, помеченном: «Хаусман, Мередит — актер».






Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Бесстыдница - Саттон Генри


Комментарии к роману "Бесстыдница - Саттон Генри" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100