Читать онлайн Бесстыдница, автора - Саттон Генри, Раздел - Глава 10 в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Бесстыдница - Саттон Генри бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 5.5 (Голосов: 8)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Бесстыдница - Саттон Генри - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Бесстыдница - Саттон Генри - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Саттон Генри

Бесстыдница

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

Глава 10



Против ожиданий Мерри ее жизнь после того, как ей досталась роль Клары, мало переменилась. Разве что теперь, вместо того чтобы ездить в драматическую школу или на занятия по дикции и риторике, она ходила на репетиции. Заметно изменился только характер работы — Мерри приходилось выкладываться без остатка. Впрочем, Мерри была этому только рада. Пусть физически она изматывалась, но зато душа ее отдыхала.
Тяжелая и напряженная повседневная работа отвлекала Мерри от тягостных дум. Впервые почувствовав это, Мерри долго не могла поверить, что это так. Она подозревала, что все дело в новизне и изматывающем ритме. Постепенно же, по мере того как ощущение новизны проходило, а ритм становился все более и более привычным, Мерри освоилась с тем, что жизнь обрела новый смысл. Подчинив все одной цели — становлению карьеры, — Мерри даже стала получать удовольствие от этой бесконечной скачки по полосе с препятствиями. Самое удачное, что Мерри даже не приходилось решать, что делать дальше. За нее это делали другие — режиссер или Джим Уотерс, не говоря уж о Сэме Джаггерсе. У Мерри иногда даже появлялось волшебное ощущение, словно она плывет по течению. Правда, порой ее донимали тревожные мысли — не стала ли она слишком бездушной? Уж слишком легко пережила она потрясение, вызванное внезапным бегством Тони. Впрочем, все ее страхи развеялись во время премьеры. Ее отец специально прилетел из Испании, чтобы присутствовать на премьере. Так, во всяком случае, он сказал. Хотя не упустил возможности попутно прорекламировать своего «Нерона». Днем у него было несколько интервью на телевидении, так что до спектакля повидаться им не удалось, но это оказалось даже к лучшему. Во всяком случае, Мерри удалось выспаться перед премьерой. Отец прислал в ее гримерную огромный букет рот — по меньшей мере, четыре дюжины — в подставке для зонтиков, выполненной в виде слоновьей ноги. В цветах записка: «Розы — знак любви, нога — пожелание удачи. Папа».
Сам он появился в зале за полчаса до занавеса, чтобы поцеловать ее и вместе попозировать перед фоторепортерами. Лучшей рекламы для них обоих трудно было и пожелать. Лишь после премьеры Мерри догадалась, что отец заехал к ней лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств. Он прилетел в Нью-Йорк только для того, чтобы сделать рекламу своему новому фильму, и привез с собой свою новую пассию — девятнадцатилетнюю Нони Грин, сыгравшую в этом фильме его дочь. И вот, словно прочитанную в далеком детстве давно забытую книгу, Мерри вдруг явственно вспомнила Карлотту, Мелиссу и свои собственные ощущения — полную ненужность и одиночество. И конечно, ревность. И даже ненависть к этим женщинам, отнявшим у нее отца и оттеснившим ее на второй план. В этот вечер, однако, она была в центре внимания, а отец со своей нелепой юной кривлякой остался за кадром. Да, это был ее вечер. Сидя в «Сарди» и ожидая, пока принесут газеты, Мерри даже целых секунд пятнадцать посочувствовала этой девчонке. Нони, кажется. И попыталась представить, как на самом деле могут звать эту обезьянку. Однако тут принесли газеты, и Мерри жадно впилась в рецензии. Отклики, все, как один, были хвалебные. Просто замечательные. Она добилась своего! Наконец-то! Мерри была настолько счастлива, что не обратила бы внимания, появись в эту минуту в зале ее отец даже с целым гаремом Нони и ей подобных.
На следующий день ее ждало новое испытание — отец пригласил ее отобедать втроем, с ним и с Нони в «Павильоне». И Мерри за обедом была — само обаяние. Ей было слишком хорошо, чтобы омрачать настроение по пустякам. А на следующий день Мередит и Нони улетели в Голливуд. Джаггерс, встретившись с Мерри, признался, что это он удержал Мередита от встречи с Мерри перед премьерой, поскольку опасался, что Мерри может расстроиться. Вот он и устроил Мередиту интервью па телевидении в дневное время.
— Спасибо за заботу, — сказала Мерри. — Хотя вы вполне могли этого и не делать.
— Вот как?
— Да. Я бы отнеслась к этому совершенно спокойно. Удивительно, правда? Ну, совершенно спокойно.
— Я так и думал, но не хотел рисковать. Ничто не должно было выбить тебя из колеи.
— Как замечательно чувствовать себя сильной, — задумчиво произнесла Мерри. — Уверенной в себе. Способной вынести любые невзгоды.
— Да, это верно, но ты только не слишком увлекайся. Работа у нас довольно хаотичная. Взлеты и падения случаются с кем угодно. Вот если выдержишь все это с высоко задранной головой, тогда ты и впрямь сильная.
— Да, пожалуй, вы правы.
Они беседовали, сидя в кабинете Джаггерса. Он пригласил Мерри заехать к нему. С того памятного дня, когда Джаггерс поговорил по телефону с Тони, Мерри впервые переступила порог его кабинета. Она даже подумала, что, возможно, Джаггерс сознательно, из чувства такта вел и устраивал ее дела так, чтобы ей не приходилось приезжать сюда. Да, пожалуй, это так и есть, решила Мерри. В проницательности ему, конечно, не откажешь. К тому же он добрый. Так что подобный поступок вполне в его стиле.
— Как ты ощущаешь себя теперь? — поинтересовался Джаггерс. — Тоже сильной?
— Да, вполне.
— Отлично. Тогда у меня для тебя кое-какие новости.
— Не слишком скверные, надеюсь?
— Нет, наоборот. Но и для хороших новостей порой нужны силы.
— Давайте проверим.
Речь шла о комедии, которую ставил Гарри Кляйнзингер.
— Ты знаешь, кто такой Кляйнзингер? — спросил Джаггерс.
— Режиссер. Из Голливуда. Он… Все его фильмы я, конечно, не назову, но снимал он, по-моему, со времен Адама.
— Совершенно верно. Но самое главное — женщины от его картин просто умирают. И никто не может так выгодно снимать актрис, как он. Поэтому я и делаю на него ставку. Сценария я не читал. Он еще не закончен, но это не имеет значения. Кляйнзингер сделает из тебя конфетку. А мы только этого и добиваемся.
Условия ему удалось выбить самые выгодные. Джаггерс пояснил:
— Ты получишь сто тысяч долларов и один процент от чистой прибыли. Правда, никакой прибыли у них не будет. Ее почти никогда не бывает.
— Почему? Как это может быть?
— Вся хитрость в бухгалтерии. За каждый затраченный на съемки доллар они начисляют еще двадцать пять центов. Для подстраховки. Да еще накидывают двадцать семь с половиной процентов за прокат собственного фильма. Проще, представь: если затраты на фильмы составили один миллион долларов, а доход от проката составил один миллион четыреста тысяч, ты бы посчитала, что чистая прибыль равна четыремстам тысячам, так?
— Да.
— Оказывается, нет. Если затраты составили миллион, то бухгалтерия, набросив по четвертаку на каждый затраченный доллар, выведет уже сумму один миллион двести пятьдесят тысяч. Плюс двадцать семь с половиной процентов… Для ровного счета — двадцать пять процентов. Получится…
Он почеркал в блокноте шариковой ручкой и объявил:
— Один миллион пятьсот шестьдесят две тысячи и пятьсот долларов. Так что если фильм принес миллион четыреста тысяч дохода, то чистые убытки составят сто шестьдесят две с половиной тысячи долларов. Или даже больше.
— Что за галиматья такая!
— Вовсе нет. Как, по-твоему, какой нужно уплатить налог со ста шестидесяти двух с половиной тысяч убытка?
— Я поняла, — сказала Мерри.
— То-то же.
— Но какой тогда смысл в том, чтобы я имела право на один процент от чистой прибыли?
Джаггерс глубоко вздохнул, откинулся на спинку кресла и объяснил:
— Смысл в том, что ты принимаешь долевое участие в прибыли от картины. Причем особенно важна именно стартовая цена. Она мигом станет известна всему Голливуду. И сделается отправной точкой при заключении контракта на следующий фильм. Гораздо легче иметь дело с контрактом, заключенным на сто тысяч плюс процент от прибыли, чем с контрактом без долевого участия. Кстати говоря, если картина вдруг принесет прибыль, то ты заработаешь еще кое-что. И твоя следующая цена соответственно возрастет.
— Прекрасно, — сказала Мерри. — А что делать с пьесой?
— А что тебя волнует? — переспросил Джаггерс. — Ты будешь играть спектакль все лето и прихватишь начало осени. Если же спектакль пойдет и в октябре, Кляйнзингер тебя выкупит. С восторгом. Представляешь, насколько возрастет твоя цена к тому времени?
— Когда вас слушаешь, все кажется очень просто.
— В этом и состоит моя работа. Чтобы для клиента все было просто.
— Спасибо, — сказала Мерри.
— Я же получаю свою долю.
— Я знаю. Все равно — большое спасибо.
— Не за что. Контракты подготовят через несколько дней. Ты их получишь и подпишешь.
Еще не улеглось радостное возбуждение из-за пьесы, а тут перед Мерри открывались уже новые перспективы. Будущее казалось обеспеченным. Жизнь же ее, по меньшей мере внешне, нисколько не изменилась. Мерри шагала по ней осмотрительно, вдумчиво, но несколько формально, словно повторяла отработанные жесты и заученные монологи в театре, где выступала восемь раз в неделю. Правда, и вне стен театра Мерри казалось, что она продолжает передвигаться по сцене. Согласившись отправиться осенью в Голливуд, она обнаружила, что стала относиться к Нью-Йорку так же, как незадолго до этого к Нью-Хейвену. Как к перевалочной станции или временному пристанищу. Тем не менее она не томилась ожиданием. Возможно, оттого, что жизнь была настолько расписана и регламентирована, что скучать было попросту некогда.
Обычно она спала до полудня. Потом читала или гуляла по парку. Часа в четыре обедала, а в половине шестого была уже в театре. Домой возвращалась к полуночи, усталая, нежилась в ванне, съедала йогурт, смотрела телевизор, а потом ложилась спать. Дни были настолько похожи один на другой, что лишь прогуливаясь по парку Мерри замечала течение времени. Наливались зеленью травы, распускалась листва, запестрели первые цветы. Апрель сменился маем и наступили жаркие дни, предвещавшие лето. В конце мая, придя в театр на утренний спектакль, Мерри нашла на своем гримерном столике записку от Хелен Фарнэм:
«Милая Мерри!
Экзамены закончились. Я собираюсь приехать в Нью-Йорк на все лето. Давай встретимся — пообедаем и поболтаем. Когда тебе передадут эту записку, я буду уже в Дарьене. Позвони мне.
Целую. Хелен».
Мерри очень обрадовалась. И не дожидаясь окончания спектакля, позвонила из-за кулис из телефона-автомата. Они договорились встретиться на следующий день. Мерри продиктовала Хелен свой адрес и настояла, чтобы Хелен приехала к ней прямо с вокзала. Потом извинилась, сказав, что пора гримироваться к выходу, и попрощалась. В конце первого акта Мерри решила, что предложит Хелен переехать к ней. Места в квартире на двоих вполне хватит. Должна же она была хоть как-то отплатить Хелен за гостеприимство, которое оказывали ей Фарнэмы во время учебы в школе «Мазер». Хелен не только нравилась ей, но и подходила по характеру. С ней не будет так одиноко. Совсем как в старые добрые времена.
На следующий день Мерри проснулась раньше обычного, прибрала постель и уселась ждать Хелен. Удивительно, но она немножко волновалась! Какой окажется их встреча? Восстановится ли их прежняя дружба? Не станут ли различия в жизни непреодолимым барьером в их отношениях? Чем больше Мерри об этом думала, тем больше волновалась, впервые осознав, насколько ей одиноко и как важно, чтобы рядом был друг, с которым можно говорить по душам, делить все жизненные радости и невзгоды.
К счастью, волновалась она понапрасну. Когда Хелен приехала, они расцеловались, сели и начали возбужденно тараторить как ни в чем не бывало, словно не было никакой разлуки и они просто разъезжались на каникулы. Хелен порадовала Мерри свежими сплетнями про некоторых бывших соучениц. Судя по всему, взбалмошных девчонок жизнь так ничему и не научила.
— А ты-то как? — спросила Мерри. — Расскажи о себе.
— У меня все по-прежнему. Учусь в Радклиффе. Усердно тружусь. Иногда расслабляюсь.
Хелен рассказала Мерри о том, что отец пристроил ее в издательство, где она обзавелась новыми друзьями.
— Вот как? — игриво спросила Мерри. — Только друзьями?
— Ну, не совсем. У меня появился мужчина.
— Как интересно! Рассказывай, не томи!
— Его зовут Том Макнейл, он учится в Гарварде, на юридическом. И он тоже приедет в Нью-Йорк летом.
— Здорово! Похоже, ты хорошо отдохнешь в эти каникулы.
— Да, будет и на моей улице праздник.
— Что ты хочешь этим сказать?
— Ты же у нас первая красавица и главная сердцеедка.
— Ничего подобного, — возразила Мерри. — Если хочешь знать, кроме меня самой и уборщицы, ты единственная, кто переступил порог этой квартиры за… ну, скажем, последние месяцы.
— Господи, ни за что бы не подумала! — Да, я тоже.
И обе замолчали. Мерри раздумывала, стоит ли приглашать Хелен сейчас или подождать до обеда. Потом она сообразила, что и Хелен, судя по всему, ломает голову над этой проблемой. Может быть, Хелен как раз и рассчитывала на приглашение, когда написала ей…
— Послушай, — сказала Мерри. — Когда… Как зовут твоего друга?
— Том.
— Когда Том приедет в Нью-Йорк, вам ведь не захочется без конца кататься в Дарьен и обратно. Почему бы тебе не пожить со мной?
— Ты не шутишь? — просияла Хелен. — Мне не хотелось бы стеснять тебя.
— А я бы тебя и не пригласила, если бы ты меня стесняла.
— Прекрасно! Как я рада! Просто чудесно! — возликовала Хелен. — А какова квартплата? Я оплачу половину.
— Глупости, — сказала Мерри. — Выкинь эти мысли из головы.
— Нет, если ты не позволишь мне платить, я буду чувствовать себя неловко.
— Ну, хорошо, раз ты настаиваешь…
Она сказала Хелен, что платит за квартиру сотню в месяц. Хелен тут же заявила, что пятьдесят с нее. На самом деле квартира обходилась Мерри в сто восемьдесят долларов, но она могла позволить себе сделать щедрый жест — как-никак сейчас она зарабатывала одиннадцать сотен в неделю.
Вместо того чтобы идти в ресторан, они прогулялись в магазин, накупили всяких продуктов, вернулись в квартиру и пообедали дома. Потом сходили в универмаг «В. и Дж. Стоун», где приобрели для Хелен уютную кушетку. Обе никак не могли нарадоваться, что, наконец, встретились. Хелен предвкушала, как проведет лето с Томом. Мерри была счастлива оттого, что будет жить с подругой. По крайней мере, летом ей будет не скучно, а там останется всего лишь месяц до отъезда в Калифорнию.
Несколько дней спустя Хелен познакомила ее с Томом. Учтивый и обходительный Том произвел на Мерри приятное впечатление. Хотя он был на три года старше Мерри, первое время он несколько робел в ее обществе. Однако Мерри держалась так просто и естественно, что Том очень быстро перестал смущаться и у них установились настолько близкие отношения, что незнакомые люди могли бы посчитать их братом и сестрой. Куда только можно было, они ходили втроем. Иногда по выходным Мерри ездила с Хелен и Томом в Дарьен либо на Лонг-Айленд. Ни о каком соперничестве между Мерри и Хелен не могло быть и речи. Мерри, правда, не знала, что по вечерам, когда она играла в театре, Том с Хелен занимались любовью. Возражать бы она, конечно, не стала, но вот дать Хелен дельный совет, пожалуй, могла бы. А произошло вот что. Во вторую неделю августа, проснувшись поутру, Мерри с удивлением увидела, что Хелен еще дома.
— Разве ты сегодня не работаешь? — спросила Мерри. — Или что-нибудь случилось?
— Что-то мне нездоровится.
— В чем дело? Может быть, вызвать врача?
— Я уже была у врача. Увы, это и впрямь серьезно.
— Что с тобой? Скажи мне.
— Я беременна, — призналась Хелен. — Я… Я… — Она не выдержала и расплакалась.
— И что ты собираешься делать? Ты хочешь выйти за него замуж?
— Да. То есть нет. Не знаю.
— Что ж, — вздохнула Мерри. — Ты назвала три варианта. Выбери один.
— Не знаю. Замуж мне бы выходить сейчас не хотелось. Я должна закончить Радклифф.
— Какой уже срок?
— Не знаю. Недель шесть. Может быть, семь.
— Ты уверена?
— Я же говорила. Я была у врача. Прошла всестороннее обследование.
— Что же ты собираешься предпринять?
— А что мне остается?
— Ты сама знаешь.
— Ты считаешь, что я должна?
— Разве теперь важно, как я считаю? Жить-то тебе, — сказала Мерри. — Поступай так, как считаешь нужным.
— А ты не можешь мне помочь? — спросила Хелен. — Найти врача, например.
— А почему ты не обратишься к Тому?
— Я боюсь, что он только все испортит. Он и сам не знает, чего хочет. Говорит, что мы должны пожениться, хотя сам, конечно, вовсе этого не желает, — я уверена. Он перепуган до крайности.
— Что ж, это можно понять, он еще слишком молод.
— Он на три года старше нас.
— Мужчины взрослеют позже. А мы, хотя и моложе, взрослее, чем они.
— Послушай, — сказала Хелен. — Мне жутко стыдно, что я все это на тебя вывалила. Я чувствую себя последней тварью…
— Тварью? Это еще почему?
— Что я так тебя использую. Жила в твоей квартире и трахалась с Томом, пока ты была в театре. Вчера ночью я думала об этом и поняла, что это не слишком красиво с моей стороны. Однако ты все-таки давно живешь здесь… Вот я и подумала… Мы с Томом не вращаемся среди таких людей, а ты, возможно, знаешь кого-нибудь…
Кто сделает тебе аборт? — закончила за нее Мерри, едва ли не выплюнув эти слова прямо в несчастную мордашку Хелен.
— Да, — потупилась Хелен.
Читать подруге нотацию Мерри не стала. Хелен и так влипла по самые уши. Мерри позвонила Джаггерсу. Секретарша ответила, что он обедает. Мерри перезвонила в три часа. Когда Джаггерс взял трубку, Мерри спросила, не записывает ли их беседу мисс Бернстайн.
— Нет, — ответил Джаггерс. — Попросить, чтобы записала?
— Нет. Вы мне, конечно, не поверите, потому что дело у меня совершенно дикое. Моей подруге нужно сделать аборт.
— Отчего же? Я верю, — произнес Сэм.
— Вы можете мне помочь?
— Кто твоя подруга?
— Хелен. Хелен Фарнэм. Она живет у меня.
— Давно она залетела?
— По ее словам, недель шесть-семь.
— А как у нее с деньгами?
— Мне кажется, все в порядке. А сколько это стоит?
— Те, которых я знаю, берут дорого, — ответил Джаггерс. — Отличные специалисты, но не для бедных. Так что операция влетит, по меньшей мере, в тысячу.
— Это ей по карману.
— Тогда я перезвоню тебе примерно через час.
— Спасибо, Сэм, — сказала Мерри и положила трубку.
— Сколько? — спросила Хелен. Лицо ее стало мертвенно-белым.
— Тысяча.
— Но я не могу… У нас нет… — А родители?
— Ой, мне страшно даже думать…
— Хорошо. Сколько у тебя есть.
— Сотни три, три с половиной.
— Нормально. Остальное я внесу.
Три дня спустя Мерри доставила Хелен на Парк-авеню по адресу, указанному Джаггерсом. Пока из чрева Хелен вычищали ребенка, Мерри сидела в приемной и листала «Лайф», «Лук» и «Сатердей ивнинг пост». Наконец, вышел врач и подсел к Мерри, дожидаясь, пока Хелен отойдет от наркоза.
— С ней все в порядке? — спросила Мерри.
— Да, все отлично. Не беспокойтесь.
Он затянулся сигаретой, пустил к потолку колечко дыма и сказал:
— Одно не могу понять: почему вы, дурехи, не вставляете спираль. Она бы сэкономила себе девятьсот восемьдесят пять зеленых. И избежала бы массы неприятностей.
— Вы правы, — кивнула Мерри.
— Или сэкономила бы вам девятьсот восемьдесят пять зеленых. Ведь это вы за нее уплатили, верно?
— Почему вы так решили? — спросила Мерри.
— Догадался.
Мерри припомнила, как вместе с чеками, подписанными Хелен и Томом, пошла в банк, выписала собственный чек, получила деньги и, сложив их в бумажник, опустила бумажник в сумочку. Разницы в весе она не заметила.
— Да, кое-что я доплатила, — призналась она.
— Слушайте, а что, если я вас осмотрю, пока мы ждем? Должны же и вы извлечь из этого хоть какую-то пользу?
— Давайте, — согласилась Мерри.
Врач провел ее через приемную в один из смотровых кабинетов. Проходя мимо распахнутой двери, Мерри увидела лежавшую на кровати Хелен. В примыкающей комнате она разделась. Врач все это время не спускал с нее глаз. Мерри забралась в гинекологическое кресло и, подняв раздвинутые ноги, опустила их на кожаные подушечки. Ох, до чего же холодные инструменты у этих гинекологов! Смертельно холодные.
Два дня спустя Хелен съехала с квартиры Мерри и вернулась в Дарьен, так что Мерри вновь оказалась в одиночестве. Мерри пришлось зажить прежней жизнью — читать, прогуливаться по парку, играть в театре, возвращаться домой и смотреть телевизор. Что было по-своему не так уж и плохо, решила она. Совсем не плохо.


* * *


В Лос-Анджелесском международном аэропорту ее ждал лимузин со студии. Приехавший встречать Мерри помощник режиссера получил ее багаж и отнес его в машину. Огромный лимузин плавно покатил, рассекая длинным рылом поток попутных автомобилей, словно марлин, затесавшийся в рыбий косяк.
Обо всем уже позаботились. Уеммик подыскал ей уютную квартиру в Колдуотер-Каньоне. Перед подъездом стоял роскошный белый «шевроле», который предоставила ей студия. На камине красовались свежесрезанные цветы, в баре стояли крепкие напитки, а холодильник ломился от соков и лимонада. Помощник режиссера и шофер занесли чемоданы и сумки в квартиру.
— Мистер Кляйнзингер с нетерпением ждет вас, — сказал помощник. — И просил, чтобы я поздравил вас с возвращением в Лос-Анджелес.
— Спасибо. Большое спасибо.
— Завтра в девять тридцать вы должны быть в гримерной. Приедете сами или прислать машину?
— Лучше, пожалуй, если вы пришлете машину. Хотя бы завтра. В первый день.
— Безусловно. Чем еще могу быть вам полезен?
— Спасибо, все в порядке. И я вам очень признательна за встречу. Вы очень любезны.
— Рад был познакомиться, — улыбнулся он и ушел.


Джо Миланос провалился в Бейруте. Но числился в Бейруте спецкором «Пульса», возглавляя местный корпункт. Правда, жалованье он получал с особого счета, открытого для «Пульса» Центральным разведывательным управлением. До определенных пор всем было удобно: «Пульс» содержал на средства ЦРУ корпункт в Бейруте, а ЦРУ имело там своего агента с отличной легендой. Однако после того как Миланос засыпался, легенду хотя бы для соблюдения приличий требовалось сохранить, и Миланоса перебросили в Лондон. Эда Уикса вследствие этого перевели из Лондона в Найроби на смену Гаррету Холмсу-Уоллесу, которого, в свою очередь, послали в Париж. А вот Джослин Стронг переместили из Парижа в Лос-Анджелес. Тому было две причины. Во-первых, останься она в Париже, местное бюро оказалось бы перенасыщено, а во-вторых, Джордж Map, заведующий лос-анджелесским бюро, в последнее время стал излишне часто прикладываться к бутылке. Поэтому было решено оказать Мару поддержку, что в переводе с журналистского жаргона означало «возможное замещение».
Впрочем, ни Джослин Стронг, ни Мара о подлинных причинах всех этих перемещений ставить в известность никто не стал. Тем более что такой стреляный воробей, как Map, в этом и не нуждался: он уже давно научился читать не то, что между строк, но даже между букв. Он прекрасно понимал, что Стронг представляет для него угрозу, и вместе с тем знал, что сама она не дает себе в этом отчета, полагая, что перевели ее в порядке понижения. В день, когда она появилась на новом месте, Map просунул голову в дверь ее кабинета и провозгласил:
— Счастлив приветствовать странницу, проделавшую путь из Города Света в Мишурный Городок.
Брезгливое смирение, прозвучавшее в голосе Джослин, рассказало Мару все, что он хотел знать. Теперь ему оставалось только загрузить ее рутинной работой, а дальше случится одно из трех. Либо она слишком рано раскроет козыри — и проиграет, либо ей осточертеет бессмысленная возня и она уволится, либо — и это наиболее вероятно — она деградирует в одного из бесчисленных зомби, из которых состоит журналистский корпус Голливуда. Map называл эту группу бригадой живых мертвецов, кормившихся сплетнями, бюллетенями для прессы и прочей падалью и мечтавших только об одном: как бы побыстрей дождаться, пока их избавят от мук и проткнут осиновым колом.
Джослин, которая даже не подозревала об истинных причинах перевода в Лос-Анджелес, тем не менее прекрасно знала, что ей делать. Порой случается так, что лишняя информация может только навредить математику при решении сложной задачи. Точно так и в политике: недостаток информации необязательно ставит тебя в невыгодное положение. Джослин отдавала себе отчет в том, что должна сработать «на уровне», поскольку спрос с нее будет особый. Не зная, чем обернется для нее новое место работы — потерей должности или, наоборот, повышением, — она прекрасно сознавала, что выход у нее только один: взяться за предложенную ерундовую тему и попытаться сделать из нее конфетку. Рано или поздно нью-йоркские издатели заметят, как она справляется с поручениями.
И тем не менее абсурдность первого же задания застала ее врасплох. Экспедиторша принесла ей досье и оставила в папке с входящими материалами, как самый обыкновенный документ, хотя с таким же успехом могла вложить туда кусок собачьего дерьма, выполненный из пластмассы. Джослин прекрасно знала, что это за материал. Она сама работала над ним в Париже восемь месяцев назад, и на ее глазах он рассыпался в пух и прах.
Собственно говоря, мертвяком он был уже изначально, когда она получила из Нью-Йорка задание с вопросами для интервью. Да и сам замысел был банальным, избитым, старым, как мир. Без намека на свежесть. Ну кто, скажите, не знает, что американские режиссеры часто снимают две версии фильма: одну для внутреннего потребления, а вторую — на экспорт? И кто не знает, что экспортные версии более сексуальны, раскованны и откровенны и что в них гораздо чаще бывают откровенные сцены? Фильмы делаются специально для Европы и рассчитаны на европейскую публику. Ну и что тут такого?
Внимание Джослин привлекла записка, начертанная почерком Мара и прикрепленная к конверту. Текст был нацарапан его излюбленным синим карандашом (синим карандашом пользовались редакторы, а Map вовсе не был редактором). Записка гласила: «Как насчет того, чтобы попробовать?»
Впрочем, Джослин думала даже не о материале, а о возможном столкновении с Маром. Стоило ли ей ввязываться в свару? Тем более из-за такой ерунды? Или подождать? Исчезнуть на два дня из редакции и притвориться, что она работает над статьей, а потом прийти на работу и сказать, что ничего не вышло? Или сказать это сразу, признавшись, что она работала над этим материалом в Париже? Каждый из вариантов таил в себе опасность. Она налила из титана кипятку, сделала себе растворимый кофе и вернулась к своему столу почитать «Голливуд репортер» и «Дейли вэрайети».
Она пила кофе и перелистывала страницы, когда зазвонил телефон. Она сняла трубку.
— Джослин Стронг слушает.
— Привет, Джослин! Это Джо Бартон из Нью-Йорка. Как поживаешь?
Бартон вел раздел спорта и развлечений в головной конторе «Пульса».
— Вообще-то я звоню Мару, — сказал он, — но хотел сперва поздравить тебя с прекрасной статьей о спутнике. Здорово сработано!
Статья о спутнике была посвящена гонке, которую устроили три разные кинокомпании, снимавшие фильмы о собаке в космосе, — несомненно вдохновленные запуском на орбиту русского спутника с Лайкой на борту. Каждая стремилась опередить конкурентов, но в итоге фильмы должны были выйти на экран в лучшем случае с недельным интервалом. Причем фильмы, судя по всему, препаршивые.
— Спасибо, — сказала Джослин. — Мне просто повезло с сюжетом. А дальше оставалось только сделать несколько телефонных звонков.
— Ты скромничаешь, Джослин.
— Вовсе нет. Я просто произвожу такое впечатление. И могу себе это позволить, поскольку вы мне делаете головокружительную рекламу.
— Это мы всегда готовы, крошка. Кстати, у тебя не ожидается что-нибудь горяченькое на этой неделе?
— Не знаю… — начала Джослин. А потом вдруг решила: была не была! И выпалила: — В каком состоянии старый материал об экспортных версиях американских фильмов?
— Эта дохлятина?
Значит, она оказалась права — Map намеренно подсунул ей эту рухлядь, чтобы она только понапрасну тратила время.
— Да, но, может быть, эту дохлятину можно как-то оживить…
— Каким образом? Если придумаешь, ты — гений. Джослин, которая, ведя беседу, не сводила глаз с раскрытого номера «Голливуд репортер», вдруг неожиданно для себя выпалила:
— Я вот как раз подумала о новом фильме Гарри Кляйнзингера «Продажная троица». Там играет Мерри Хаусман.
— Ну и что из этого?
— Это ее дебют в кино. Она такая юная и невинная, что может вдохнуть свежую струю в древний сюжет. А Кляйнзингер как раз делает две версии.
— Не знаю, — с сомнением произнес Бартон. — Может быть, ты и права. А она играть-то хоть умеет?
— Откуда мне знать, черт возьми? Она пока играла только в одной бродвейской пьесе, а я только что вернулась из Парижа.
— Ну и что? Ты же летела через Нью-Йорк, не так ли?
— Нет, я предпочла лететь через Северный полюс.
— Тогда вот что. Попытайся разнюхать, как обстоят дела, а потом перезвони мне. Если наткнешься на что-нибудь стоящее, я дам тебе зеленый свет.
— Отлично, — сказала Джослин. — Договорились.
— Вот и славно. Теперь дай мне Кряйгера, пожалуйста.
— Пожалуйста.
— И еще раз спасибо за спутник.
— Не за что.
Джослин нажала на кнопку интеркома и переключила Бартона на Кряйгера. Потом сходила к Мару и сообщила, что берется за присланный материал. Теперь, что бы ни случилось, она выйдет сухой из воды. Если статья удастся, Бартон вспомнит, что задумка принадлежала ей. Л в случае провала она отыграется на Мерри Хаусман.
Джослин позвонила на студию, побеседовала с пресс-агентом и договорилась, что приедет брать интервью завтра днем.


Из всего персонала студии личное бунгало осталось только у Гарри Кляйнзингера. Все остальные домики были уже давным-давно снесены, а их бывшие владельцы — режиссеры и кинозвезды, заслуживавшие подобные привилегии, — переселились в длиннющие приземистые строения из красного кирпича, внешне напоминающие казармы. Однако Кляйнзингер переезжать отказался, а вес, влияние, да и польза, которую он приносил студии, были столь велики, что для него сделали исключение, оставив отдельное бунгало, в котором размещались одновременно его жилье и офис. Располагалось бунгало в самом отдаленном и уединенном уголке огромной студии — примерно в пяти минутах езды от главного съемочного павильона. Столько, во всяком случае, приходилось добираться туда по извилистой дороге, змеившейся мимо других съемочных площадок — тропических джунглей, улочки поселения первых колонистов, Марокканского квартала и ковбойского городка с Дикого Запада. Впрочем, в бунгало хватало места, чтобы Кляйнзингер разместил в нем собственную монтажную комнату и небольшой просмотровый зал.
Однако на самом деле он так упирался, чтобы сохранить за собой это бунгало только потому, что некогда в нем проживала Джин Харлоу.
l:href="#n_22" type="note">[22]
То есть по голливудским меркам домик был исторический. Правда, что именно он значил для Кляйзингера — не знал никто. Уважал ли он историю, преклонялся ли перед Джин Харлоу или просто капризничал (эксцентричность и вспыльчивость режиссера были притчей во языцех) — сказать не мог никто. Кляйзингер тоже никогда не распространялся на эту тему. Впрочем, от него никто этого и не требовал. Доходы, которые приносили снятые им фильмы, избавляли его от необходимости отвечать на любые вопросы. Как однажды выразился Лео Кан, директор студии, «если Гарри Кляйнзингеру вдруг втемяшится в голову спалить студию, я первый поднесу ему спичку».
Грег Овертон вел свой крохотный «рэмблер» по извилистой дороге. Увидев впереди мигающий красный свет, который означал, что на одной из площадок ведутся съемки, он остановился и заглушил мотор. Во время съемок проезжать к бунгало было запрещено. Однажды Овертону пришлось проторчать здесь целых двадцать минут, пока снимался какой-то эпизод. Досадная, конечно, помеха, но вся работа Овертона состояла в том, что ему приходилось постоянно сталкиваться с помехами и преодолевать их. В который раз он подумал, что, быть может, разумнее было позвонить Кляйнзингеру по телефону, но в очередной раз пришел к выводу, что лучше встретиться лично. По телефону он бы ничего не добился. Главное — понять, в каком настроении пребывает режиссер, и суметь ему правильно все преподнести. Только так, и никак иначе.
Мигание прекратилось. Охранник жестом показал, что можно проезжать. Овертон продолжил путь к бунгало Кляйнзингера. Подъехав к домику, он остановил машину на площадке и ненадолго призадумался. Он не столько обдумывал план действий, сколько собирал волю в кулак, готовясь к трудному разговору. Наконец, он глубоко вздохнул, вылез из «рэмблера» и вошел в бунгало.
В приемной Летти, секретарша Кляйнзингера, печатала на машинке и одновременно разговаривала по телефону. Старательно вылепливая губами слова, Овертон тихонечко прошелестел:
— Он у себя?
Летти кивнула и показала рукой, что он может заходить. И тут же, завершая жест, перевела рукой каретку. Чертовски угнетающая расторопность, подумал Овертон. Классический пример беспрекословной исполнительности, которую Кляйнзингер требует от всех. Глядя, как ловко и сноровисто Летти делает одновременно три дела, он вдруг остро ощутил собственную неполноценность. Тряхнув головой, как бы отгоняя прочь эту обидную мысль, Овертон легонько постучал в дверь.
— Входите!
Он вошел. Кляйнзингер вел беседу со своим ассистентом, Джорджем Фуллером, и одновременно подписывал какие-то письма.
— Три дня назад я обратился к нему с этой просьбой, — говорил режиссер, — а он в ответ заявил, что это невозможно. Так вот — я не хочу никаких объяснений; пусть выполняют мое распоряжение! Доброе утро, чем могу быть вам полезен?
Поток слов Кляйнзингера ни на мгновение не прерывался, так что Овертон даже не сразу понял, что режиссер уже переключился и обращается теперь к нему.
— Я приехал, чтобы спросить у вас кое-что по поводу сегодняшних съемок, — сказал он.
— Что именно вы хотите спросить по поводу сегодняшних съемок? — спросил Кляйнзингер. — Будем ли мы снимать? Да, будем.
— Нет, не будете ли вы снимать…
— Разумеется, разумеется. Само собой. Вы видите, что отнимаете у меня время?
— Я прошу прощения…
— Это подождет. Теперь скажите, что именно вы хотели спросить у меня по поводу съемок.
— Не сделаете ли вы сегодня исключение и не допустите ли на съемки журналиста?
— Нет!
— Но нас просили из «Пульса»…
— Ну и что? А вы, значит, приехали вовсе не спрашивать, а пререкаться со мной, так?
— Нет, сэр. Я просто хочу объяснить. «Пульс» готовит статью об экспортных киноверсиях. И сегодня утром мне позвонила Джослин Стронг, которая…
— Джослин Стронг — женщина, надо полагать?
— Да, совершенно верно.
— Не знаю, не знаю. Попробуйте поговорить с мисс Хаусман. Если она согласится, то я подумаю над вашей просьбой.
— Что ж, спасибо и на этом. Хотя есть и другие варианты.
— Так, по меньшей мере, будет по-честному. А что вы предлагаете?
— Я подумал, не стоило бы попытаться представить мисс Стронг членом съемочной группы, чтобы не беспокоить мисс Хаусман. Мисс Стронг могла бы, например, держать нумератор или…
— Что ж, это очень мило с вашей стороны, — прервал Кляйнзингер с неискренней улыбкой. В следующий миг улыбка исчезла, словно кто-то щелкнул невидимым выключателем. — И совершенно бесчестно. Не только по отношению к мисс Хаусман, но и ко мне. И вы еще смеете заявлять, что якобы печетесь о том, как бы не побеспокоить мисс Хаусман! Чушь собачья! Вас интересует только одно: размер колонки, которую вам предоставят. Или — которую вы затребуете.
— Да, сэр, но ведь мы стараемся, чтобы это пошло на пользу вашей картине.
— Сам знаю. Только поэтому я и терплю вас здесь, а не приказываю вышвырнуть вон из моего кабинета. Идите и поговорите с мисс Хаусман. Стойте, я передумал! Пожалуй, будет лучше, если я сам с ней поговорю. В отличие от вас, я и в самом деле пекусь о ней и о ее чувствах и поэтому не знаю, как насчет репортера, но ваше присутствие ей безусловно не понравится.
И тут же без малейшей передышки Кляйнзингер вернулся к обсуждению вопроса, прерванному приходом Овертона. Не меняя интонации, он продолжил:
— Я знаю, что неотражающие стекла существуют. Они есть в любых музеях. И они мне необходимы. Пусть хоть из-под земли достанут. Картина должна быть под стеклом. Причем освещенным, чтобы ее было видно. Именно ее, а не отражение дурацкого света. Вам что-нибудь не ясно?
Последняя фраза относилась уже к Овертону. Кляйнзингер смотрел на него исподлобья. Овертон вдруг ощутил себя назойливой мошкой, от которой отмахиваются, а у нее хватает наглости снова жужжать над ухом.
— Нет, сэр.
— Тогда не осмелюсь больше задерживать — у вас, конечно же, полно срочных дел.
— Вы дадите мне знать о том, что ответит мисс Хаусман, чтобы я мог передать ваше решение «Пульс»?
— Я не дам вам знать, но вас известят.
— Благодарю вас, сэр, — сказал Овертон.
Он вышел, пятясь, из кабинета, словно из королевской опочивальни.
Час спустя Летти, секретарша Кляйнзингера, позвонила и сказала ему, что Джослин Стронг может приехать на съемки сегодня днем.
— Мистер Кляйнзингер велел передать вам, что фотографировать нельзя. Мисс Джослин должна приехать одна. Сопровождать ее вам не следует. Можете только привезти ее к павильону, а потом под каким-нибудь предлогом вы должны удалиться.
Летти не стала дожидаться, пока Овертон ответит, согласен ли он на условия, выдвинутые Кляйнзингером. Ей это было ни к чему.


Сидя в своей гримерной, расположенной в самом углу огромного съемочного павильона, Мерри готовилась к сцене погони. До сих пор в ушах звенели слова Кляйнзингера. Очень убедительные и верные, как ей показалось.
— Вы должны понять, — голос его звучал настолько повелительно, каким-то образом помогая Мерри обрести уверенность, — что на экране появитесь вовсе не вы. Там будет только Александра, ваша героиня. Сходство у вас с ней чисто внешнее, но и только. Тем не менее одеты вы будете в соответствии со вкусами Александры, а также с моим собственным вкусом, на который вам следует положиться.
Что ж, она положилась на его вкус. Собственно, другого пути у нее не было. Но, глядя на свое отражение в зеркале, Мерри особенно остро ощущала свою наготу. Даже будь она сейчас совершенно обнаженной, она казалась бы себе менее голой, чем на самом деле. Накладной, телесного цвета бюст — чашечки бюстгальтера, приклеенные к ее груди особым клеем, — казался ей куда более непристойным, чем ее собственные голые груди. Она повела грудями, чтобы убедиться, что муляж надежно приклеен и не отвалится, потом надела на него бюстгальтер, а сверху шелковую блузку.
Сцена, несмотря на внешнюю простоту, оказалась достаточно хитроумной. Александра сидела в машине вместе с Филиппом, который отчаянно пытался уйти от погони. А преследовал их сыщик. Александра на заднем сиденье переодевалась, меняя черные брючки и блузку, которые были на ней во время кражи, на вечернее платье; в этом платье она была на приеме, откуда они тайком отлучились и на который теперь снова возвращались. И вот, чтобы избавиться от преследователя, Александра должна была сперва выбросить из окна машины свой лифчик, а потом привстать и потрясти грудью на глазах у оторопелого сыщика, который, зазевавшись, на полной скорости слетал в кювет.
Весь эпизод в готовом фильме был рассчитан минуты на две. Однако съемки продолжались уже пятый день.
В первые четыре дня съемки проходили без Мерри. Два дня ушли на съемки фона — оживленных участков скоростных автострад. Следующий день был потрачен на съемки автомобиля беглецов во всех ракурсах. Наконец, в четвертый день снимали сыщика с разинутым ртом и выпученными глазами. Причину же такого поведения сыщика — раздевающуюся Александру — должны были снимать сегодня. Вся следующая неделя будет посвящена съемкам сцены аварии. При этом две, а то и три машины придется разбить в лепешку. И лишь в монтажной весь эпизод будет восстановлен в хронологической последовательности, когда редактор под орлиным оком Кляйнзингера будет немилосердно кромсать отснятый материал, а потом монтировать отдельные куски. Мерри припомнила слова Джаггерса о том, что для того, чтобы сниматься в кино, особый талант не требуется. И о том, что даже животные спокойно позируют перед камерой. Что ж, она может и в самом деле положиться на Кляйнзингера и па то, что он назвал своим собственным вкусом. В дверь гримерной постучали, и чей-то голос предупредил Мерри, что съемка начнется через пять минут. Она ответила, что уже идет.
Миновав установленные посреди необъятного павильона половинки конторских помещений, гостиных и спален, автостоянку, док, только что установленную трибуну ипподрома, Мерри вышла на автостраду, где стоял специальный автомобиль. Автомобиль этот был аккуратно разрезан на две половинки, чтобы оператору было удобнее перемещаться с камерой и выбирать наиболее подходящие для съемки ракурсы. Несколько подручных спереди и сзади были уже готовы начать раскачивать машину, чтобы создать иллюзию езды. На белом экране, натянутом позади машины, в нужный миг спроецируют ранее отснятую автостраду с оживленным движением.
Пока не установили нужное освещение, Мерри присела на складное кресло. Кляйнзингер что-то обсуждал с оператором и время от времени посматривал в видоискатель камеры.
— Как дела, малышка?
Мерри подняла голову. Она даже не заметила, как подошел Хью Гарднер, исполнитель главной роли, — настоящая звезда, без дураков. Гарднер обращался с ней по-отечески покровительственно, но отнюдь не фамильярно. Ему это было несложно, поскольку он считался одной из ходячих легенд Голливуда. Мерри знала, что он на четыре года старше ее отца, но тем не менее он до сих пор продолжал играть главные романтические роли, причем играл их очень хорошо. Морщинки вокруг глаз только подчеркивали их искрящуюся живость. Особую пикантность его облику придавала ямочка на заостренном подбородке. И вообще в облике Гарднера удивительным образом сочетались почти мальчишеское легкомыслие и утонченная мудрость. С другой стороны, возможно, все это придумали его восхищенные почитатели, которые привыкли получать от своего кумира именно то, что хотели. За тридцать пять лет жизни на экране Гарднер приучил зрителей видеть нежного влюбленного и сильного мужчину. Взамен ему достались десятки миллионов долларов. Даже не окажись он в свое время настолько прозорливым и не вложи в тридцатые и сороковые годы свое состояние в калифорнийскую недвижимость, Гарднер все равно только за счет своих огромных гонораров в Голливуде оставался бы одним из богатейших в Америке людей. Во всяком случае, одним из самых богатых голливудских актеров.
Сейчас он снимался всего в одном фильме в год, да и то, чтобы доказать себе, что он еще на многое способен. А может, из-за денег. Как-никак налоги платить надо.
— Здравствуйте, — сказала Мерри.
— Волнуешься? — спросил он. — Немного.
— Хорошо. Будешь лучше смотреться на экране.
— Этот свет слишком слепит! — рявкнул Кляйнзингер. — Может, приглушить его хоть немного?
— Нет, предыдущие сцены мы снимали при таком освещении, — возразил оператор.
— Ерунда! Мало ли, может, тучи набежали? Никто не заметит.
— Хорошо, но тогда нам придется больше снимать изнутри машины.
— Ладно, будь по-вашему. Эй, вы, там, убавьте яркость вдвое!
Один из осветителей вскарабкался на мачту и набросил чехол на юпитер, который так раздражал Кляйнзингера.
— Извините за задержку, — обратился Кляйнзингер к Гарднеру и Мерри. — Но… Вы уже готовы? Тогда займите свои места, пожалуйста.
Кляйнзингер задержал Мерри, двинувшуюся вслед за Гарднером к машине, и сказал:
— Чуть не забыл. Позвольте представить вам Джослин Стронг, которая будет присутствовать на сегодняшних съемках. Она готовит статью для… Как называется ваш журнал — «Пульс», кажется?
— Да, совершенно верно, — закивала Джослин. — Здравствуйте, мисс Хаусман.
— Здравствуйте.
— Мисс Стронг, по-моему, убеждена, что я старый развратник, — хихикнул Кляйнзингер, — поскольку я развращаю европейского зрителя. Я, конечно, и впрямь старый развратник, но исключительно потому, что уступаю пуританизму американцев.
— А что вы думаете на этот счет, мисс Хаусман? — полюбопытствовала Джослин.
— Я во всем согласна с мистером Кляйнзингером, — ответила Мерри. — Он наш режиссер.
— Вот видите? — просиял Кляйнзингер. — С ней вам придется держать ухо востро. В отличие от большинства ваших жертв, эта — умница. Но беседовать вы будете потом. Устраивает?
— Ну, разумеется, — согласилась Джослин. Кляйнзингер склонил голову и жестом пригласил Мерри занять место на заднем сиденье машины.
По счастью для Мерри, освещение было настолько ярким, что ей не составило труда вжиться в образ. В слепящем свете юпитеров автомобиль выглядел как настоящий. Когда же звукооператор включил магнитофон с записью рева автомобильного двигателя, а подручные начали плавно раскачивать машину, ощущение реальности еще более усилилось.
Фуллер, ассистент режиссера, выкрикнул:
— Тихо, пожалуйста! Все затихли! Мотор! Помощник подержал перед камерой нумератор с хлопушкой и сказал:
— Сцена 174-В, дубль первый.
— Начали! — скомандовал Кляйнзингер.
Гарднер, вцепившись в рулевое колесо, на мгновение оторвал глаза от дороги, кинул взгляд в зеркальце заднего вида, потом присмотрелся повнимательнее и спросил:
— Уж не Роджерс ли там приклеился к нам?
— Откуда он мог взяться?
— Понятия не имею. Да, похоже, это он!
Мерри обернулась, посмотрела в заднее стекло и удивленно вскинула брови.
— Трудно сказать. Кажется, это и впрямь Роджерс, но я не уверена.
— Проклятье! — процедил Гарднер.
Погоня началась. Гарднер отчаянно крутил руль, нажимал на газ, Мерри то и дело взволнованно оглядывалась. Наконец, она сказала, что должна переодеться.
— Пожалуйста, но только следи за Роджерсом, — сказал Гарднер.
Мерри начала стаскивать блузку, но голова ее чуть застряла в узком вороте, зацепившись за что-то…
— Стоп! — выкрикнул Кляйнзингер. — Все сначала, пожалуйста.
Они начали заново. На этот раз Мерри удачно избавилась от блузки, но замешкалась, снимая брюки.
— Стоп! — снова оборвал Кляйнзингер. — Я понимаю, что раздеваться в машине неудобно — это и должно казаться неудобным, но не настолько же! Должен быть предел… Попробуйте не раздвигать колени.
Мерри пообещала попробовать.
На третий раз она сумела правильно раздеться, но Кляйнзингер придрался к последней реплике.
— Стоп! Вы словно радуетесь, что он вас настигает. А вы должны казаться встревоженной, даже напуганной. Когда он разобьется, вам станет его жаль, но старайтесь не думать об этом наперед.
— Сцена 174-В, дубль четвертый.
— Начали!
Дубль пошел насмарку, поскольку Мерри неправильно согнула ноги. Пятый дубль поначалу вроде бы шел неплохо, но потом Кляйнзингер прервал съемку, поскольку ему показалось, что Гарднер выглядит излишне озабоченным.
— Я понимаю, вам надоело. Мисс Хаусман надоело. Всем надоело. Но давайте не будем это показывать — в противном случае зрителям тоже надоест.
Шестой дубль удался, и Мерри с облегчением сняла лифчик. Опустив стекло, она выбросила лифчик из машины. Подхваченный струей воздуха от ветродуйного аппарата, лифчик отлетел назад и вон из кадра.
— Стоп! Снято! — кивнул Кляйнзингер. Костюмерша подала Мерри халатик, который та набросила.
— Ну как? — обратился Кляйнзингер к оператору.
— Трудно сказать, — ответил тот. — Проявим, потом увидим.
— Вам было видно, что грудь накладная?
— Пожалуй, да.
Мерри подошла к ним и остановилась рядом. Кляйнзингер повернулся к ней.
— Послушайте, милая, что вы скажете, если я попрошу вас примерить муляжи меньшего размера?
— Вообще-то мне в них довольно неудобно, — сказала Мерри. Накануне вечером она примеряла их дома и до сих пор помнила, насколько неприятно было намазывать клеем соски. И отдирать эти чертовы муляжи было довольно больно. Мерри чуть замялась, но потом, внезапно решившись, выпалила:
— А я обязана сниматься в них?
— Честно говоря, если бы могли обойтись вообще без них, я был бы только рад, — ответил Кляйнзингер.
— Я тоже не возражаю, — сказала Мерри.
— Прекрасно! Тогда попробуем еще раз, уже без этих накладок.
— Я пойду сниму их, — сказала Мерри.
Она вернулась в гримерную, содрала муляжи, соскоблила с сосков остатки клея и надела бюстгальтер, блузку и брюки.
Недавнее секундное замешательство показалось ей уже нелепым. Она вовсе не стеснялась обнажать грудь перед Кляйнзингером, однако испытывала неловкость, не будучи уверена, что вправе предложить это сама. Не предложить — значило выставить себя перед всеми допотопной ханжой. Осмелившись же на столь решительный шаг, Мерри опасалась, что прослывет развязной бесстыдницей. Помогла же ей решиться реплика Гарднера, который сказал перед съемкой, что, волнуясь, Мерри будет лучше смотреться на экране. Что ж, обнажив грудь, она, возможно, и впрямь будет выглядеть лучше, во всяком случае — искренне. Впрочем, пора уже выбросить эти мысли из головы, решила Мерри.
Она вернулась в машину и сыграла сцену еще раз. Судя по всему, она приняла правильное решение, потому что по окончании седьмого дубля Кляйнзингер выкрикнул:
— Стоп! Снято! Замечательно!
Подобные комментарии слетали с его уст крайне редко.
— Если вы не возражаете, мы продолжим, не сходя с места, — предложил он. — Давайте теперь снимать через заднее стекло.
Минут пятнадцать, пока переставляли камеру и готовили свет, Мерри сидела в халатике. Место на заднем сиденье тем временем заняла ее дублерша — оператор направлял на нее камеру, выбирая лучшее расстояние и ракурс через видоискатель. Внешне Алиса Бисли совершенно не походила на Мерри — единственное сходство заключалось в оттенке кожи и цвете волос. Рассеянно наблюдая за Алисой, сидевшей в одном бикини, Мерри пришла к выводу, что бюст Алисы попышнее, чем у нее. Впрочем, имеет ли это значение?
Для женщин, конечно, имеет. Мужчинам же, по мнению Мерри, должна нравиться любая грудь, вне зависимости от размеров. Женщины же более привередливы. Собственные груди, например, казались Мерри недостаточно развитыми и слишком близко поставленными. Большую часть времени, во всяком случае за неделю до месячных, они увеличивались и тогда казались Мерри вполне сносными. Даже привлекательными. Но все-таки чересчур близко поставленными. Вот у Мелиссы груди такие четко очерченные, припомнила Мерри, друг от друга отделены плоской ложбинкой, а у Алисы груди хотя и полные, но без лифчика, должно быть, отвисают…
— Все хорошо, — послышался голос Кляйнзингера. — Мерри, прошу вас.
Она заняла свое место на заднем сиденье.
— Всех остальных прошу отойти за линию, — сказал Кляйнзингер.
Очень тактично с его стороны, подумала Мерри. Теперь ей не придется думать о том, что кто-то будет таращиться на ее голые груди. Кляйнзингер же не в счет. Как врач, например. Нет, он слишком тактичен и куда более заботится о ее чувствах, чем любые врачи. Скорее он как ее отец, такой же…
— Камера готова? — крикнул Кляйнзингер, прерывая ее бессвязные мысли.
— Сцена 175. Дубль первый, — возвестил помощник.
— Начали!
Мерри, опираясь коленями о сиденье, приподнялась, чтобы сыщик ее увидел, потом пригнулась и снова выпрямилась. Какая ерунда! Она припомнила вечеринку, когда они все фотографировались голышом, и невольно улыбнулась. Ведь теперь повторялось почти то же самое, только уже на профессиональном уровне. Как на приеме у врача. Нет, не то. Ведь она это делала ради Искусства. Ради Кляйнзингера и ради Искусства. Она игриво улыбнулась сыщику и нырнула за спинку сиденья.
— Стоп! Снято! Большое спасибо, — сказал Кляйнзингер.
Накинув на плечи халатик, Мерри поспешила в гримерную. На площадке приступали к съемкам крупного плана лица Гарднера, наблюдавшего за выходкой Мерри в зеркальце заднего вида. Мерри пока была не нужна.
Странное дело — ей понравилось сниматься обнаженной. Мерри даже стало немного не по себе, настолько ей это понравилось.


В дверь ее гримерной постучали.
— Мисс Хаусман? — окликнул женский голос.
— Да, — отозвалась она.
— Это Джослин Стронг. Можно мне войти?
Мерри открыла дверь.
— Да, пожалуйста, — пригласила она.
— Что вы думаете, насколько удалась съемка? — спросила Джослин.
— Не знаю. Увидим на просмотре. Все ведь зависит от монтажа, верно? — любезно сказала Мерри.
— Да, наверное. Но что вы испытывали во время съемки?
— Пожалуй, я немного волновалась.
— Вы сняли накладные груди. Могу я спросить — почему?
— Они мне мешали и еще — они слишком бросались в глаза. Хотя была, пожалуй, и еще одна причина. Связанная с моим волнением. Без них я ощущала себя естественнее, ближе к своему персонажу.
— Некоторые наши читатели наверняка не одобрят ваш поступок и то, что сделал мистер Кляйнзингер. Я имею в виду вариант фильма — для Европы.
Джослин сидела на софе, стоявшей вдоль стены крохотной гримерной. Мерри, сидевшая перед трюмо, на мгновение задумалась, потом ответила:
— Вы же слышали, что сказал мистер Кляйнзингер. Вы можете согласиться с одним из его утверждений и раскритировать другое.
— А что думает об этом ваш отец?
— О чем? О том, что я играю в кино, или о том, что я снялась в такой сцене?
— И о том и о другом, — сказала Джослин. — Я бы хотела это знать.
— Я не обсуждала с ним эту сцену. Я уже достаточно взрослая. Слушайте, куда вы меня подталкиваете?
— Нет, нет, вовсе никуда не подталкиваю, а хочу только узнать, что вы по этому поводу думаете.
— Я скажу вам. Мне эта сцена вовсе не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Сделана она с выдумкой. Вполне драматична. Да вы сами все видели. Ничего сенсационного в ней нет. Самое сенсационное здесь то, что вы приехали сюда готовить статью о том, как я снимаю лифчик. И то, что журнал собирается эту статью поместить.
Джослин попыталась объяснить, что ее интересует не только это, что есть кое-что еще.
— Кино, — сказала она, — величайшее искусство нашего времени, которое имеет наиболее массовую аудиторию. Вы согласны с утверждением, что по фильмам можно судить о здоровье общества?
— Я согласна с мистером Кляйнзингером, — ответила Мерри. — На самом деле — мы куда извращеннее европейцев.
— Вы считаете, что в Ассоциации американских кинематографистов, в Лиге борьбы за нравственность и в комитетах по цензуре сидят одни извращенцы?
— Нет. Но я против всякой цензуры.
— А как вы относитесь к кодексу ААК? — спросила Джослин.
— Я думаю, что это просто набор глупостей.
Джослин расспросила Мерри про ее биографию, учебу, а также про то, что побудило ее пойти по стопам отца. Мерри отвечала на поставленные вопросы, но ничего не добавляла от себя. Как Джослин ни старалась, ничего из ее ухищрений не выходило: ей никак не удавалось разговорить Мерри настолько, чтобы слова полились потоком, так что журналистке оставалось бы потом только надергать из их беседы любые цитаты. Джослин меняла тактику — на какое-то время она вдруг умолкла, надеясь, что воспитание возьмет верх и Мерри сама попытается заполнить возникшие в разговоре пустоты, но Мерри просто сидела и терпеливо ждала, пока Джослин возобновит беседу. Наконец, Джослин сдалась и принялась задавать самые банальные вопросы; на откровенность Мерри упорно не шла. Она еще не решила, предпочитает ли Голливуд театру — ведь ее первый фильм еще не завершен. Нет, никаких романтических увлечений у нее нет. Да, ей, конечно, помогло то, что ее отец знаменитый киноактер, — но только поначалу. Добьется же она успеха или провалится — зависит только от того, есть ли у нее талант или нет. И так далее. Даже уцепиться не за что. Джослин даже обрадовалась, когда Мерри вызвали на съемки.
Она поблагодарила Мерри за интервью, закрыла блокнот и вернулась к своей машине. Интервью не получилось. Да, такое порой случается. Есть люди, которые легко находят контакт с одним журналистом, но замыкаются в разговоре с другим. Между ней и Мерри сразу возникла безусловная отчужденность, причину которой Джослин понять не могла. Джослин еще долго гадала, в чем дело. Быть может, Мерри не понравилось, что Джослин присутствовала во время ее съемки в обнаженном виде? Может быть, Мерри просто застеснялась? Нет, вряд ли. Слишком уж она хорошо держится, слишком спокойна и рассудительна. Неужели дело в ней самой, подумала Джослин. Но ломать голову из-за этого не стала. Ей было просто некогда. Дел было по горло.
Еще во время интервью ей вдруг подумалось, что вдохнуть искру жизни в материал можно вовсе не с помощью Мерри, а — через Мередита. Любое отношение Мередита Хаусмана к тому, что его дочь снимается в голом виде, пойдет Джослин на руку. Если он будет шокирован, она позабавит читателя; если же он только посмеется, в глазах читателей это будет выглядеть шокирующе. К тому же с Мередитом ей проще общаться.
Джослин вернулась в свой кабинет и позвонила на киностудию, чтобы узнать, где найти Мередита Хаусмана. Ей дали телефон Артура Уеммика. Уеммик сообщил ей, что Хаусман сейчас находится в Палм-Спрингсе. Джослин собралась было позвонить в Палм-Спрингс, но в последний миг передумала. Лучше, чтобы ее приезд стал для Мередита неожиданностью, подумала она.


И во время езды через горы, и пересекая пустыню по направлению к Палм-Спрингсу Джослин старалась не думать о Мередите Хаусмане. Она не хотела приехать хоть сколько-нибудь предубежденной, чтобы это не сказалось на статье. И она не готовилась к интервью, решив, что будет действовать по обстановке. За исход интервью она не опасалась. С профессиональной точки зрения она была в хорошей форме.
А вот ее душевное состояние оставляло желать лучшего. Почему? Джослин была жестоко уязвлена. Даже немного удручена. Ведь она все-таки ослушалась Кляйнзингера и пересекла линию, за которой он велел оставаться всем присутствовавшим на съемке того памятного эпизода. Никто ее не окликнул и не одернул — это могли счесть бестактным, да и Мерри могла обратить внимание на то, что за ней наблюдают. Да к тому же Джослин была женщиной. Трудно сказать, что на нее тогда нашло и почему она решила пересечь линию — разве что как журналистка она воспринимала любые ограничения как вызов, как барьер, который нужно взять. Нет, она не была угнетена, скорее, увиденное раздосадовало ее. По какой-то необъяснимой причине Джослин возмутило, что у Мерри Хаусман такие упругие и высокие груди, что у нее вообще есть груди.
А вот Гарднер подействовал на нее успокаивающе. Не зря все-таки его так высоко ценили. То, что он оставался настолько же моложав и красив, как и тридцать лет назад, заставляло замирать сердца всех женщин, которые помнили его с давних пор, даже с детства. Помогало им вновь ощутить себя молодыми. В полумраке кинозала каждая любовавшаяся им женщина вспоминала, как любовалась им раньше и как молодо и свежо тогда выглядела. Его кошачья грация и безупречные манеры словно счищали с женщин ржавчину времени.
Да, именно благодаря Гарднеру Джослин и вспомнила про Мередита Хаусмана. Ей бы самой это в голову не пришло, но даже сейчас она не мчалась бы через пустыню к Мередиту, если бы единственной целью ее поездки было желание обрести в его объятиях утешение, в котором она (хотя сама отказывалась себе в этом признаться) остро нуждалась. Нет, влекло ее к Мередиту еще и чисто журналистское рвение. Хотя она и предвкушала встречу с ним не только как журналистка. Блаженство, которое испытывали другие женщины в присутствии стареющих идолов вроде Гарднера или Хаусмана, Джослин ощущала сильнее, поскольку ее переживания не только рождались в воображении, но и достаточно ярко воспроизводились в памяти. Джослин давно приучила себя не быть сентиментальной и не доверять сентиментальным чувствам или воспоминаниям. Но все же, оставаясь женщиной, она не могла заставить себя забыть, что в свое время Мередит Хаусман был ее любовником.
Приспустив боковое стекло, Джослин подставила лицо под струи жаркого воздуха пустыни. Щурясь под ярким солнечным светом, она задумчиво разглядывала ленточку шоссе, которая постепенно суживалась, а потом и вовсе терялась в бескрайней голой равнине.
Было уже почти шесть, когда Джослин добралась до Палм-Спрингса. Она остановилась в мотеле и позвонила Мередиту в гостиницу «Палм-Спрингс Билтмор». Телефонистка, выяснив, кто звонит, попросила Джослин подождать, пока она передаст мистеру Хаусману сообщение и узнает, согласится ли он говорить. В ожидании Джослин присела на кровать. Ей хотелось курить, но она не могла решить, может ли положить трубку и отойти, чтобы взять с туалетного столика сумочку, в которой оставила сигареты. Это займет всего несколько секунд. Потом она подумала, что могла уже несколько раз прогуляться до столика и вернуться обратно. Она уже решилась было отложить трубку и встать, как трубка вдруг ожила и знакомый голос произнес:
— Привет, Джослин, как дела? — Прекрасно. А как ты?
— Все хорошо, — ответил он.
— Я приехала, чтобы поговорить с тобой.
— Приехала? Ты здесь, в Палм-Спрингсе?
— Да, я здесь. — И она назвала мотель, в котором остановилась.
— Ты по-прежнему в «Пульсе»?
— Да, но только меня перебросили из Парижа в Лос-Анджелес. Я и сейчас работаю над статьей. О тебе и о твоей дочери.
— Понятно, — протянул Мередит.
Резкости в его голосе она не услышала. Скорее, в интонации прозвучали задумчивые нотки.
— Конечно, я могла позвонить тебе из Лос-Анджелеса, — сказала Джослин, — но мы уже столько лет не виделись. Вот я и решила, что позволю себе на денечек вырваться из смога, махнуть через пустыню и поужинать с тобой. Или выпить по коктейлю. Как удобнее.
— Да, давай поужинаем. Ты можешь приехать ко мне в гостиницу? Скажем, часов в восемь.
— Прекрасно, я приеду. — Хорошо.
Она положила трубку, скинула одежду и пошла принимать душ. Но прежде чем пустить воду, остановилась перед зеркалом и придирчиво осмотрела себя. Задрала голову, чтобы не отвисал подбородок, потом глубоко вздохнула и выпятила грудь. Затем выдохнула, еще раз оглядела себя и ступила под душ. Воду она пустила обжигающе-горячую, которую едва могла терпеть.
В восемь Джослин позвонила Мередиту в номер из вестибюля «Палм-Спрингс Билтмора» и сообщила о своем приходе. Он сказал, что уже спускается. Джослин потратила уйму времени, чтобы хорошо выглядеть, оделась с особой тщательностью и решила дожидаться Мередита стоя. Сидящая женщина всегда выглядит менее элегантно, чем стоящая. Джослин же отдавала себе отчет в том, что не принадлежит к числу тех немногих счастливиц, которые сохраняют грацию и блеск даже тогда, когда привстают с кресла. Словом, она ждала стоя. Возможно, именно поэтому ей показалось, что прошел едва ли не час Она уже даже начала придумывать для Мередита возможные оправдания. Возможно, эта гостиница по планировке похожа на «Беверли-Хиллс» и Мередиту приходится плутать по бесконечным коридорам.
Когда Мередит, наконец, появился, оказалось, что оправдание у него и в самом деле есть, но вовсе не такое, какое ожидала Джослин. Мередит вышел из лифта вместе с молоденькой девушкой. Улыбка так и застыла на губах Джослин. Она бросила взгляд на свое отражение в зеркальной колонне и отметила, что выглядит замечательно. Но почувствовала себя последней идиоткой.
Мередит любезно представил журналистку своей даме. Джослин окинула Нони Грин изучающим взглядом, решила, что девчонка и впрямь настолько молода, насколько выглядит, и, конечно, задумалась, что бы это могло значить. Впрочем, гадать она не стала. Догадки частенько ее подводили, да и потом не стоило тратить на это время. Ближайшие полчаса покажут, что к чему.
Мередит повел обеих женщин в ресторан и заказал шампанское и коктейли. Потихоньку завязалась беседа. Потягивая шампанское, Мередит рассказал Джослин про съемки «Нерона» в Испании. Джослин объяснила, чем был вызван ее перевод из Парижа в Лос-Анджелес. Нони вежливо поинтересовалась: случалось ли Джослин уже бывать в Палм-Спрингсе и долго ли она собирается здесь оставаться.
Услышав «нет» в ответ на оба вопроса, Нони сокрушенно покачала головой и с улыбкой сказала:
— Как жаль, я бы показала вам город. Поводила бы по магазинам, познакомила с лучшим парикмахером… В одиночку вы бы на это полдня потратили.
Речь Нони лилась так плавно и гладко, что Джослин даже заподозрила, не подучил ли девчонку Мередит. Допив коктейль, Нони поднялась из-за стола, и в ту же секунду Мередит тоже встал. Нони поблагодарила его за приятно проведенное время и извинилась перед Джослин, сказав, что ее ждут на приеме.
— Я буду с нетерпением дожидаться выхода вашего фильма, — сказала Джослин. — До свидания, Нони. Желаю вам удачи.
— Спасибо, — ответила та и мило улыбнулась. — Надеюсь, что мы еще встретимся. До свидания, мисс Стронг.
С этими словами она обернулась к Мередиту, чмокнула его в щеку и зашагала к дверям. Джослин не поняла, что означало это «мисс Стронг»: проявление школьных манер или подчеркнутую холодность, но ломать голову не стала.
— Я бы, пожалуй, выпила еще шампанского, — сказала она. Когда Мередит минут десять назад предложил ей еще шампанского, Джослин отказалась, теперь же позволила себе расслабиться. Мередит тоже оживился. Возможно, вечер еще удастся спасти, подумала Джослин.
Совершенно естественно и как бы между прочим она перевела разговор на интересующую ее тему.
— Не подумай, что спешу узнать все, что мне надо, чтобы мы могли потом спокойно понаслаждаться обществом друг друга, — сказала она. — Просто по-другому нельзя. Ведь я даже не могу спросить тебя «Как твои дела?», не держа в уме, что должна получить материал для статьи. Так что лучше начать. Тогда нам не придется опасаться запретных тем и…
— Запретных? Что ты имеешь в виду?
— Я не хочу, чтобы ты оставался в неведении относительно любых вопросов, которые могут интересовать мой журнал.
— Что ж, вполне справедливо.
— Тем более что я считаю себя твоим другом.
— Спасибо, я тоже, — сказал он. — Давай начнем, что ли?
Мередит заговорщически улыбнулся, а потом прибавил:
— Или сначала закажем поесть?
— Давай, а то я просто умираю от голода. Должно быть, воздух пустыни так действует.
— Да, это одна из притягательных особенностей Палм-Спрингса, — сказал Мередит. — Даже больные в его климате чувствуют себя здоровыми.
Они заказали по бифштексу и бутылку кларета. Когда официант, приняв заказ, отошел, Джослин сказала, что хотела бы услышать мнение Мередита о будущем Мерри в кино.
— Да, ты предупредила по телефону, что интересуешься Мерри. — Мередит откинулся на спинку стула, улыбнулся и слегка встряхнул головой — его знаменитый и совершенно естественный жест — и сказал:
— Это очень непростой вопрос. Мне было бы трудно ответить на него любому журналисту. Тебе же… Господи! Нет, это невозможно.
— Что ты имеешь в виду?
— Никакому журналисту отвечать на этот вопрос я бы не стал. Другу это должно быть ясно.
— А другу-журналисту?
— Это зависит от того, насколько он мне друг.
— Насколько ты сам хочешь. Настоящий друг.
— Что же, придется тебе довериться.
— Ты считаешь, что это рискованно?
— Нет. Но ты понимаешь, почему я так говорю. Я не смог стать настоящим отцом для Мерри. Да что там настоящим — хоть каким-то отцом. Впрочем, девочка может обойтись без отца. Многие девочки растут без отцов. Но в таком случае у девочки должна быть хорошая мать. Я же даже этого ей не дал. Ты же помнишь, из-за чего мы порвали с Элейн. Это было почти на твоих глазах. Можно даже не напоминать. И тот другой раз, с Карлоттой…
— Да, — тихо сказала Джослин. — Я помню.
— Что я могу сказать? Имею ли я право даже рассуждать на эту тему? Жаль только, что именно ты готовишь эту статью.
— Да, я уже об этом думала, — созналась Джослин. — И довольно долго. Только пришла к выводу, что, откажись я, они поручили бы это кому-то другому.
— Да, пожалуй, ты права.
— И все же, что ты думаешь? Я спрашиваю как друг.
— Хорошо, — кивнул Мередит. — У Мерри довольно трудная судьба. Как, впрочем, и у меня. И многих других. Но я все же ощущаю свою ответственность за нее. Поэтому ее решение связать жизнь с кино… словом, оно меня и радует и огорчает.
— Почему?
— То, что она выбрала кинематограф, означает, что… между нами есть близость и взаимопонимание. И это меня, естественно, радует. Я благодарен ей за то, что она сохранила хоть какие-то чувства по отношению ко мне.
— Ты сказал, что ее решение тебя еще и огорчает.
— Да. Конечно, и огорчает тоже. Я же знаю, что такое жизнь в кино. Чего от нее можно ожидать. И я знаю, что надежды Мерри на то, чтобы обрести счастье, довольно призрачны. Себя мне, конечно, не жаль. Я сам выбрал эту дорогу, заключив сделку с дьяволом. В чем-то преуспел. Что-то потерял. Но когда начинаю думать о дочери, то понимаю, что именно того, чего я ей больше всего желаю и о чем мечтаю, у нее не будет. Я тоже был всего этот лишен.
— Что ты имеешь в виду? — спросила Джослин.
— Трудно сразу сказать. Можно составить целый список. Прежде всего, конечно, семья. Ты понимаешь, что я хочу сказать? Не просто сама семья, но сопутствующая ей жизненная стабильность. Возможность повзрослеть а состариться в кругу близких людей. Понимаешь?
— Но при чем здесь кинематограф? — переспросила Джослин. — Ведь не только у людей, связанных с кино, возникают трудности с семьей. Многие, очень многие лишены семьи и стабильности. Даже родственных корней. Я знаю.
— Да, я понимаю. Но в мире кино это более распространено, так что, избери она другую профессию, все могло бы сложиться иначе.
— Возможно, — сказала Джослин.
— Помню, о чем я мечтал, когда малышка только появилась на свет. Но все сложилось совсем не так. Я помню все, что тогда случилось. Ты, конечно, не виновата. Вина лежит только на мне. И еще на Элейн, частично. Но Мерри-то ни в чем не виновата.
— Да, ты прав.
— Знаешь, теперь я уже рад, что ты приехала. И что статью поручили написать тебе. Я ведь старался не думать на эту тему. Отгонял от себя прочь тягостные мысли. Возможно, еще потому, что теперь, когда Мерри тоже начала сниматься в кино, я почувствовал, что старею. А в твоем присутствии мне легче свыкнуться с этим, так что я могу думать о чем-то более важном.
— Я тебя прекрасно понимаю. Сегодня в студии, наблюдая за Мерри и вспоминая… нас, я вообще ощутила себя старухой. С тобой мне куда приятнее.
— Как она тебе понравилась?
— Трудно сказать. Ты же знаешь, как это делается. Снимают такими крохотными кусочками.
— Да, я знаю.
— Кстати, вспомнила. Она снималась в полуобнаженном виде для европейского проката. Я хочу спросить тебя уже как журналист: как ты это прокомментируешь?
— Для меня это несколько неожиданно. Позволь подумать… Ты могла бы написать, что раз Кляйнзингер считает ее достаточно взрослой для такого рода сцен, то она, должно быть, и впрямь достаточно взрослая, чтобы принимать подобные решения самостоятельно. Да и что тут такого? Кляйнзингер — самый безобидный старый волокита во всем Голливуде!
— Я знаю, — кивнула Джослин. — Но должна была задать тебе этот вопрос.
— Ну что, с работой покончено?
— Да.
— Отлично. Выпей еще вина.
— Спасибо.
Джослин пристально посмотрела на него, пока Мередит наливал вино — сначала в ее бокал, а потом в свой. Мередит был по-прежнему красив. Черты лица были, пожалуй, помягче, чем у Гарднера, но Мередит казался от этого еще привлекательнее. Причем возраст его только красил. Появившиеся морщинки делали его облик интереснее и благороднее, чем в самом начале карьеры.
— Я хотела попросить у тебя прощения, — сказала Джослин.
— За что?
— Я знаю, что ты меня не обвиняешь. Ты справедлив и благороден. Но прежде мне это и в голову не приходило. Теперь же, когда ты про это сказал… Да, ужасное совпадение…
— Что именно?
— То, что случилось тогда с нами. И как случившееся отразилось на судьбе Мерри.
— Не стоит об этом думать, — произнес Мередит. — Мы же не хотели причинить ей боль. Как сказал Шекспир? «Но боги правы, нас за прегрешенья казня плодами нашего греха».
l:href="#n_23" type="note">[23]
Хотя не всегда выходит именно так. Нам так просто привычнее думать. В той же пьесе он выразил это иначе, более жизненно. «Как мухам дети в шутку, нам боги любят крылья обрывать».
— Мне, кажется, это уже звучит не столь зловеще.
— Нет, наоборот. Так, во всяком случае, я считаю. Ты только подумай немного над этими строками, и ты поймешь, насколько мы все беспомощны, бессильны и одиноки.
— Мне вовсе не одиноко тут с тобой.
— Возможно, — согласился Мередит. — Даже в нашем безумном мире выдаются порой спокойные минутки. Не хочешь бренди с кофе?
Чуть поколебавшись, Джослин ответила:
— Хочу, но предпочла бы, чтобы мы поехали ко мне.
— Увы, не могу.
— Почему не можешь?
— Меня ждут на приеме, на который поехала Нони.
— Господи, неужели ты не можешь от него отвертеться?
— Нет, — покачал головой Мередит. — Возможно, я не должен тебе это говорить, но я живу здесь с ней. А наша встреча… Понимаешь, это вроде трюка старого игрока в покер. Показываешь лучшую карту, чтобы все подумали, что ты блефуешь. Я показал тебе Нони, потому что это был лучший способ, чтобы тебя одурачить. Прости, пожалуйста.
— Ничего, — сказала Джослин. — Тебе не за что извиняться. Но и голову из-за нее терять тебе тоже не пристало.
— Увы, ничего другого мне не остается. Ей девятнадцать. Мне — пятьдесят два. Кроме нее, меня больше ни на кого не хватает. Не знаю, можешь ли ты в это поверить?
— Поскольку мне больше ничего не достается, остается только поверить, — с наигранной веселостью произнесла Джослин.
Она встала из-за стола. Мередит тоже поднялся.
— Разве тебе уже пора? — спросил он.
— Да, мне лучше уйти, — сказала Джослин.
Как ни в чем не бывало она запечатлела на его щеке поцелуй, пытаясь скрыть досаду и разочарование. Затем, медленно и небрежно вышагивая, она покинула ресторан, пересекла вестибюль и не спеша вышла к стоянке.
Вернувшись в мотель, Джослин плюхнулась в кресло, закурила и поняла, что не может больше оставаться одна в пустом номере посреди голой пустыни. Она поспешно собрала вещи, покидала их в дорожную сумку и погнала автомобиль в Лос-Анджелес.


Десять дней спустя, ближе к вечеру Мерри позвонил Артур Уеммик. Она только что вернулась со съемок. Телефон она услышала еще с порога, подбежала и схватила трубку.
— Мерри? Это Артур.
— Да?
— Ты видела последний номер «Пульса»? Я имею в виду сегодняшний.
— Нет.
— Тебе нужно прочитать. Прислать его тебе?
— Нет, я могу выйти и купить, — сказала Мерри. — Так будет быстрее. Так что спасибо, не беспокойтесь.
— Хорошо. Только перезвони мне, когда прочтешь, ладно? Если не застанешь меня здесь, то я буду дома.
— Хорошо, — сказала Мерри. — А что… Очень плохо, да?
— Да, хорошего мало.
— О'кей. Спасибо, что предупредили.
Мерри положила трубку и спустилась к машине. «Пульс» она купила в киоске на Сансет-стрип. Развернув журнал прямо в машине, она начала перелистывать страницы с конца, пока не нашла раздел «Зрелища и развлечения». Читая статью, Мерри чувствовала, как выступившие капельки пота легонько пощипывают кожу на лбу и на верхней губе.
Статья была гнусная, мстительная, и — самое скверное — Джослин Стронг притворялась понимающей, участливой и сочувствующей. Что сочувствует и Мерри и ее отцу. Мерри была представлена развязной и взбалмошной особой, которая не отдает себе отчета в своих поступках, а в голом виде согласилась сниматься, поскольку отчаянно мечтала о том, чтобы добиться похвалы Кляйнзингера. А нужда в его похвале объяснялась, по мнению Джослин, словами Мередита: «Я не смог стать настоящим отцом для Мерри. Да что там настоящим — хоть каким-то отцом. То, что она стала сниматься в кино, означает, что между нами, возможно, есть еще близость и взаимопонимание. И меня это, естественно, радует».
А дальше — еще хуже. «Потягивая изысканное французское вино в ресторане роскошной гостиницы, Мередит Хаусман добавил: «Я знаю, что такое жизнь. Чего от нее можно ожидать. И я знаю, что надежды Мерри на то, чтобы обрести счастье, довольно призрачны».
Мерри перечитала статью дважды. Ей, пожалуй, досталось все же меньше. Джослин Стронг уколола ее лишь однажды: «Я уже взрослая девушка, — надменно заявила девятнадцатилетняя старлетка».
Слова эти она произнесла вовсе не «надменно». Какая низость!
Отложив журнал на соседнее сиденье, Мерри вернулась домой. И тут же перезвонила Уеммику.
— А как отреагировал мой отец? — спросила она.
— Он очень волнуется из-за тебя.
— Ерунда какая, — сказала Мерри. — Основной удар направлен против него.
— Он это понимает. И знает почему. Его беспокоит только то, что ты можешь обидеться.
— У вас есть номер его телефона?
Уеммик продиктовал ей незарегистрированный номер телефона Мередита, не задавая лишних вопросов. И Мерри была ему за это признательна.
— Он сейчас в Малибу, — пояснил Уеммик.
— Спасибо, — поблагодарила Мерри. — Я ему позвоню.
— Хорошо.
Мерри надавила на рычажок, а потом набрала отцовский номер.
— Да? Слушаю.
— Папочка? Это Мерри!
— Ты уже видела?
— Да. Совсем недавно.
— Мне очень жаль, что так вышло, — сказал он. — Боюсь, что не слишком помог тебе. Но меньше всего на свете я хотел тебя обидеть.
— Папочка, все это ерунда, яйца выеденного не стоит, — сказала Мерри. — Я расстроилась из-за тебя. Уж слишком это нечестно по отношению к тебе.
— Ничего удивительного. Эта журналистка жаждала моей крови.
— Но почему?
— Гнев оскорбленной женщины страшнее огня ада, — горько усмехнулся Мередит. — К тому же это слишком сложно, чтобы объяснять по телефону. Послушай, а откуда ты звонишь?
Мерри рассказала, где сейчас живет.
— А почему бы тебе не приехать ко мне?
— Я была бы счастлива.
— И я буду очень рад.
— Тогда я сажусь в машину и мчусь к тебе.
Мерри положила трубку и швырнула журнал в мусорное ведро. Плевать ей на эту статью. Теперь ей на все плевать. Она захлопнула дверь и быстро спустилась к машине.
Автомобиль несся к западу. Мерри наблюдала через лобовое стекло за солнцем, плавно садившимся в жидкие облака. Журнальная статья больше ничего для нее не значила. Хотя кое-что все же значила. После разговора с отцом статья из грязной пакости превратилась в огромную, радужную и прекрасную рождественскую открытку.






Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Бесстыдница - Саттон Генри


Комментарии к роману "Бесстыдница - Саттон Генри" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100