Читать онлайн На диете, автора - Сассман Сьюзен, Раздел - АВГУСТ, 80 – 86 кг в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - На диете - Сассман Сьюзен бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.09 (Голосов: 35)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

На диете - Сассман Сьюзен - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
На диете - Сассман Сьюзен - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Сассман Сьюзен

На диете

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

АВГУСТ, 80 – 86 кг

Из офиса я уходила, унося с собой комок мокрых платков, три шоколадных эклера в бумажной салфетке и твердую убежденность, что сдвинула с места скалу, качавшуюся на самом краю пропасти. И теперь вместе с ней лечу вниз.
Подрулив к дому, я оглядела себя в зеркало заднего вида – не осталось ли сахарной пудры на губах – и посигналила. Спохватившись, сунула под сиденье пакет с пончиками. Хлопнула входная дверь – Фрэнклин соизволил наконец выйти. Закинув кейс на заднее сиденье, он обошел машину и остановился со стороны водителя. Я не сдвинулась с места.
Он все стоял и ждал, когда же я уступлю ему водительское место. Я упрямо стискивала руль, глядя перед собой. Мой взгляд упирался в ступени. Ажурные перила ощетинились чешуйками облупившейся краски. Странно, почему я прежде не замечала, что краска облезла? Надо бы позвать маляра.
– Да что за дерьмо собачье? – Фрэнклин ударил кулаком по крыше машины. – Что происходит, черт побери? – Он обогнул машину и сел на пассажирское сиденье.
– Забавно ты рассуждаешь, – заметила я, выезжая на дорогу. Фрэнклин молча откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. – Я, значит, вскакиваю в полшестого утра, набиваю багажник машины детским шмотьем, мчусь сломя голову в автосервис – заправиться, проверить масло, подкачать покрышки, залить жидкость в стеклоочиститель. Причем все это без суеты и нервотрепки можно было проделать еще вчера. Можно было бы, если б ты вернулся в сколько-нибудь разумное время. Но ты приехал глубокой ночью. – Поймав себя на том, что начинаю заводиться, я медленно выдохнула и сосчитала в уме до трех. – Разумеется, все это ты мог бы проделать и сам. Но голову даю на отсечение, у тебя этого и в мыслях не было. – Я опять повторила фокус с выдохом и счетом. – Вот я и подумала, а не заправить ли свой фургон...
От деланного спокойствия Фрэнклина только ошметки полетели:
– Эту развалину!
– Именно. Развалину. И между закручиванием крышки бензобака и надраиванием лобового стекла меня посетила хорошая идея. Я собираюсь сменить развалину на новую машину.
Краем глаза я заметила, как губы Фрэнклина сжимаются в жесткую линию, а красивое лицо каменеет в злобной гримасе. Рассердился. Бедный.
Чем больше я думала о новой машине, тем больше мне нравилась эта идея. Еще ни разу в жизни я не покупала автомобиль. Горожанка до мозга костей, я привыкла к такси и метро и машину водить не умела до рождения Рикки.
Когда появился ребенок, Фрэнклин сообразил, что ему светит мотаться на своей спортивной двухместке в детский сад, а потом и в школу. А сообразив, немедленно затолкал меня на курсы вождения. Когда я вернулась с Рикки из роддома, на подъездной аллее стоял подарок – сияющий микроавтобус с красными бантами на всех дверных ручках. Каждые три года появлялся новый. Автомобиль, не ребенок.
Пожалуй, это забавно – выбрать машину самой... Какую модель предпочесть? Броскую? Элегантную? Практичную? Агрессивную? И какого цвета? Какого размера? Просторную. Это точно.
В воскресенье, да еще утром, дорога была почти пуста. Разве что любители поплавать изредка проезжали в сторону озер, волоча на прицепах моторки. По разделительной полосе с надсадным ревом пронеслась ватага байкеров – все в коже и с подружкой на заднем сиденье.
– Странно, – обронила я, – никогда не видела, чтобы женщина управляла мотоциклом, а мужчина сидел сзади, цепляясь за ее куртку.
Управлять мотоциклом – это мужское дело. Женское дело – цепляться за куртку. Мужчине – карьера, женщине – хозяйство. Пускай дамские журналы и сериалы до одури болтают о равноправии, ничего от этого не меняется: и мотоциклисты, и мой муж прекрасно знают расклад. И держатся за него. Еще бы, ведь он дает им свободу!
Машину тряхнуло на бугре “лежачего полицейского”, путь преградил шлагбаум. Пора платить за проезд по автостраде. Я опустила монеты и, едва желтая перекладина поплыла вверх, утопила педаль газа и вылетела на широкую ленту автострады.
– Свобода!
– Ты сегодня очень странная, Барбара.
– Неужели? Вообще-то я была странной последние семнадцать лет. Всю эпоху Фрэнклина Аверса!
Никакой реакции.
– Все эти годы меня не было! – заорала я во все горло. – Я потеряла себя. Но сейчас снова нашла! – Фрэнклин молчал. Только никаких истерик, Барбара. -Так что сам понимаешь, старая развалюха теперь мне ни к чему. Возить в школу и на пикники орды своих и соседских детей больше не надо, с этим я развязалась. Подрядиться водителем для твоих имиджмейкеров? Вряд ли тебя вдохновит такая перспектива. Ну а мне одной сгодится машина поменьше – вот как эта. А как она слушается руля, потрясающе!
– Барбара! – Фрэнклин больше не прикидывался спящим. – Барбара, но я не в состоянии покупать для тебя такие машины, – раздельно выговорил он. – Выборы обходятся слишком дорого. Я на нуле, а эта машина стоит сорок тысяч долларов.
– Ну разумеется, – кивнула я, сияя благожелательностью. – Думаю, именно поэтому она так слушается руля.
– Так вот зачем ты уселась за руль. Чтобы опробовать мою машину!
– Ты очень догадлив. – Я опустила боковое стекло и заорала: – Леди и джентльмены, почему эта женщина сидит за рулем, когда рядом такой великолепный мужчина?
– Закрой окно. Мне холодно.
Я подчинилась.
– Нет, Фрэнклин, я не собиралась опробовать твою машину. – Истерика и злость готовы были вот-вот прорваться наружу. – Просто пока я металась в предрассветной мгле, пока разгребала всю эту прорву дел, с которыми могла покончить еще накануне, если бы твоя машина вовремя оказалась в гараже... Ты следишь за моей мыслью? Так вот, мне пришло в голову, что раз уж я вожусь со всем этим дерьмом, то хотя бы вправе немного развлечься.
Фрэнклин фыркнул:
– Развлечься? И это ты называешь развлечением? По-твоему, я развлекаюсь? А переться каждый день на работу – это что, тоже развлечение? И чертовы выборы? И пять часов до Висконсина за рулем? Все это развлечение?
Спокойствие. Не заводись. Не огрызайся. Дыши ровнее.
Открою тебе тайну, Фрэнклин. Пять часов крутить руль черт знает во сколько раз увлекательней, чем пять часов сидеть сиднем и любоваться, как это делает кто-то другой.
Он развернулся ко мне спиной, немыслимо изогнувшись. Я покосилась на него – самое время извлечь из-под сиденья пончики. Но Фрэнклин наверняка услышит шуршание целлофана. Почему я не позаботилась об этом заранее? И зачем только пончики вечно заворачивают в этот чертов целлофан? Чем плоха, например, бесшумная фланель?
Мое раздражение настоятельно требовало выхода в действии, движении, скорости. Я воткнула в прикуриватель штепсель антирадара и тут же скривилась от пронзительного писка. Где-то поблизости окопалась дорожная полиция. Едва затих сводящий зубы писк, я прибавила газу и понеслась стрелой, обходя редкие попутки одну за одной. Похоже, на этом шоссе одна я выдавала сто двадцать миль в час.
Фрэнклин по-прежнему демонстрировал мне спину, обтянутую рубашкой из чистого хлопка, которую следовало стирать исключительно мягким средством, слегка подкрахмаливая лишь воротник и манжеты, гладить только вручную и доставлять из прачечной домой на плечиках.
У меня в мозгах что-то ослепительно вспыхнуло – наверное, сигнальный огонь, указующий дорогу возмездия. Каждую неделю, как заведенная, я таскала ворох его грязных рубашек в химчистку мистера Ван Хо – “единственный человек на свете, Барбара, который умеет обращаться с мужскими сорочками”, – а потом бережно везла обратно чистые. И для чего? Для того чтобы ледяная стерва стаскивала их, идеально выстиранные и выглаженные, с моего распаленного мужа? Но где доказательства? Их нет. Пока нет.
Из отчетов детективного агентства следовало, что Фрэнклин и Эшли почти неразлучны и в избирательном штабе, и на собраниях, и в ресторанах. Но при всем желании я не могла усмотреть в этом ничего предосудительного. Как-никак она работает на него.
Детектив Хэлси, куда менее доверчивый, почти не сомневался – они трахаются в отеле. Оказывается, на средства кампании был снят маленький номер для гостей и жертвователей из других штатов. Я об этом даже не подозревала, сыщики разнюхали. Агитационные разъезды Фрэнклина по штату также внушали Хэлси большие подозрения. В ближайшие пару недель он твердо рассчитывал добыть обличающие фотографии.
От таких мыслей разболелась голова и весь мир заслонила мечта о глотке кофе. Перед выездом я успела проглотить всухомятку пончик и теперь мучилась из-за куска теста, застрявшего где-то в пищеводе. Так, в пяти минутах езды – автобар под соблазнительным названием “Оазис”. Господи, как я хочу кофе!
Ага, я буду лакать коричневую бурду в “Оазисе”, а Фрэнклин в это время оккупирует руль. И что тогда делать? Покорно залезть в машину? Или остаться торчать на обочине со своей идиотской гордостью? А Фрэнклин окатит меня выхлопом и двинет в лагерь один. “Простите, дети, так вышло, но я приехал без мамы. Она не пожелала вас проведать – ума не приложу почему. Дайте я вас поцелую, мои дорогие!” Я даже поежилась, представив эту сцену. Нет уж, лучше не испытывать судьбу. Я стиснула зубы и пронеслась мимо благословенного “Оазиса”.
Из-за горизонта над унылой равниной всплыла махина колеса обозрения. “Прекрасная Америка” – гигантский парк развлечений. Скоро стали различимы причудливые ажурные конструкции аттракционов, похожие на огромные скелеты ископаемых чудищ.
Рикки и Джейсон обожали этот городок. Целых десять лет я вывозила их сюда каждое лето. Поначалу подыскивала развлечения поспокойнее: рельсы, по которым неспешно катятся разрисованные вагончики, карусели с лошадками и собачками. Потом пришло время лобовых столкновений на автодроме, дикого визга на русских горках и прочих экстремальных удовольствий.
В последние годы Рикки и Джейсон предпочитали отрываться в компании сверстников, и мое участие свелось к роли извозчика. Разумеется, приятели моих детей тоже не сироты. Но их матери заняты на работе, или у них нет машины, а если есть, то слишком маленькая, не хватает мест и ремней безопасности. А может, не находится времени или желания отвечать за орду чужих детей и так далее и тому подобное.
Что же касается отцов, то главы семейств, тянущие домашний воз наравне с женами, до сей поры встречались мне только на журнальных страницах. В наших краях такие не водятся. Во всяком случае, ни один не пожелал сесть за руль и отвезти детей в “Прекрасную Америку”. Так что я загружала в свой фургон всю компанию, а на месте раскладывала в тенечке шезлонг и наслаждалась покоем в обществе книги и пачки сигарет.
Фрэнклин присоединился к нам лишь однажды, пристыженный рекламным роликом. Телевизионный папочка самоотверженно жертвовал воскресной партией в гольф и трансляцией футбольного матча, чтобы свозить семейство в “Прекрасную Америку”, чем несказанно всех осчастливил.
Наши дети были слишком малы и не понимали, что к чему в рекламе и в жизни. После первого же круга в фанерном самолете Фрэнклина затошнило. Он отполз на скамейку под деревьями и объявил, что ровно через час уберется из этого проклятого места с нами или без нас. После чего мы носились как угорелые, пытаясь впихнуть в этот несчастный час как можно больше удовольствий.
Вот они, сияющие огнями гигантские буквы над входом: “Добро пожаловать в Прекрасную Америку”. Разноцветное великолепие, подпорченное черными оспинами перегоревших лампочек. Надо же, никогда прежде не замечала эти уродливые язвочки.
Я прибавила газу и пронеслась мимо. Рикки получила права, и отныне мне незачем сюда приезжать. Вот и еще один кусок моей жизни засох и отпал, словно лоскут линяющей кожи. Чем заменю его? Растет ли под этой старой кожей новая, или, облиняв, я останусь ободранной, голой и беззащитной?
Молчание давило на плечи, туманило мозги. Я ссутулилась, от неудобной позы заныли руки. Вдруг поймала себя на том, что голова безвольно мотается то вправо, то влево, как у тряпичной куклы, а щеки и ярусы подбородков весело подпрыгивают на каждой выбоине. Так и заснуть недолго! Я встряхнулась и нашарила панель автомагнитолы.
Это устройство в машине Фрэнклина оказалось до того навороченным, что я никак не могла включить его. Наконец, по чистой случайности, нашарила нужную кнопку, и по мозгам мощной волной ударил агрессивный, шершавый панк. Фрэнклин вскинулся как ужаленный, прикрутил громкость. Напоследок угостил меня взглядом, полным раздражения, после чего снова отвернулся к окну.
– Почему я всегда во всем виновата? – обратилась я к его спине. – Это не моя машина, не моя кассета и не моя громкость.
Я вытянула кассету и с недоумением прочла наклейку: “Рамонес”. Всю жизнь Фрэнклин слушал Жан-Пьера Рампаля
l:href="#note_14" type="note">[14]
с его барочной флейтой, прилизанный коммерческий джаз, струнные концерты, баллады Саймона и Гарфункеля. Откуда взялись эти панки “Рамонес”?
Я зацепила зубами магнитную ленту и рванула на себя. Пленка спуталась безобразным узлом. Я с удовлетворением швырнула кассету под ноги и пнула под сиденье, где скучали забытые пончики. Внутренности взбунтовались, требуя допинга. Черт с ним, с целлофаном! Выхватила пакет, разодрала упаковку и закинула пончик в рот, словно таблетку нитроглицерина. Прикончив все, что было в пакете, слегка пришла в себя, уже спокойно включила радио и поймала программу психотерапевта Джин Уайт. Она неизменно составляла мне компанию, когда я отвозила детей в воскресную школу.
“Мне не приходилось встречать мужчин, читающих любовные романы”, – снисходительно обронила Джин. Порой ее тянуло поучать своих собеседников, независимо от возраста и личных заслуг.
“О, вы заблуждаетесь. – Негромкий голос ее гостьи звучал мягко и примирительно. – Просто они не попадались вам на глаза с книжкой в руках. А вот несколько моих поклонниц заставали своих мужей с моими романами. Они глотали страницу за страницей”.
“Давайте лучше поговорим о сексе”, – нетерпеливо перебила Джин.
“Предпочитаю говорить о любви”.
“Так разъясните нашим слушателям разницу между тем и другим”.
“Секс-это гениталии и половые акты. Как раз об этом пишут Мастерс и Джонсон. Физиологические ощущения, позы...”
– Что за чушь! – с отвращением буркнул Фрэнклин.
“... Психология сексуальных переживаний препарируется под микроскопом, в мельчайших подробностях. Читаешь какого-нибудь новомодного прозаика и голову ломаешь: что это – история любви или медицинский справочник? Меня же попросту клонит в сон от нудных детальных описаний, кто там кого и каким именно способом”.
Фрэнклин передернулся, но смолчал.
“А что такое любовь? – вдохновенно журчала романистка. – Это и возвышенная тоска, и влечение, мечта и надежда. Это огонь, вспыхивающий в сердце женщины, когда она встречает его, единственного. Если же он недоступен, если соединиться невозможно, пламя становится разрушительным и пожирает ее. Ее мысли, чувства захвачены только им. Всегда и везде: у мойки с грязной посудой, за стиркой детских футболок. Она вся погружена в свою страсть и не в силах этому противостоять. Вот что такое любовь! Именно об этом я пишу, и моя задача – создать что-то вроде электрического поля, объединяющего героя и героиню, чтобы читатель, угодив в него, уже не мог оторваться от книги до счастливой развязки”.
– Да что это за бред? – не вытерпел Фрэнклин.
– Интервью.
– Черт, я не о том!
– Тогда о чем? Почему ты никогда ничего не скажешь прямо?
Вопрос вырвался сам собой. Лишь спустя секунду я сообразила, что в точности повторила слова Мака. Мак... Меня окатило жаром.
– Нашла бы лучше какую-нибудь музыкальную станцию.
– Мне нравятся ток-шоу.
– С каких это пор?
– Сколько помню себя.
– Что-то не замечал раньше, чтобы ты слушала подобную болтовню.
– Просто я всегда выключаю радио, едва ты возникаешь на пороге кухни. Знаю ведь, что терпеть их не можешь.
– Так какого черта не выключишь теперь?
– Я веду машину. А ты все эти годы внушал мне, что выбирать станцию – право водителя. Поскольку сегодня ты впервые угодил на пассажирское место, до сих пор мне приходилось слушать твою музыку, твой футбол, твой бейсбол, твои биржевые сводки и твои выпуски новостей.
– Не думал, что это такая жертва.
– Настоящая мука. Но ты убедил меня, что именно так и никак иначе настоящие муж и жена должны вести себя в машине. И раз ты сам придумал эти правила, изволь подчиняться.
Неизвестная романистка, которую мне с таким трудом удалось отстоять, продолжала:
“Заметьте, в большинстве мои читатели как будто довольны своей сексуальной жизнью. Секса у них предостаточно, а вот любви не хватает катастрофически. И в моих романах они ищут именно любовь, потому и читают их. Они видят в героине задатки притягательной и цельной личности, понимают и разделяют ее потребность быть любимой, желанной. Слава богу, сейчас я могу вывести на страницы романа женщину куда более сильную и яркую, чем, скажем, пять лет назад. Многие до сих пор считают, что героиня любовной истории должна быть хрупкой и безвольной игрушкой в руках судьбы. Нет!
Современная героиня – это прежде всего личность, незаурядная, независимая...”
– Идиотка, – сказал Фрэнклин. – Полный бред.
Разрядившись, он затих в оскорбленном молчании. А я без помех дослушала интервью. Программа окончилась как раз перед заправкой, где я собиралась долить бак и уточнить дорогу. Подрулив к колонке, я отстегнула ремень и стала выбираться наружу.
– Подержи пистолет сама, дешевле выйдет, – процедил сквозь зубы Фрэнклин, не сдвинувшись с места.
– Дешевле, только я вся пропахну бензином, а потом буду грязными руками обнимать детей. Так что как хочешь, а я иду в магазин, куплю карту.
– На кой черт тебе сдалась карта? Мы же сто лет ездим по этой дороге.
– Ага, и всякий раз плутаем, – холодно бросила я через плечо.
Я зашла в туалет, потом купила и на месте сжевала “Сникерс”, залив его стаканом отвратного кофе. До лагеря еще двадцать пять километров. Купила в сувенирной лавке совершенно немыслимую вещь – пару громадных, белых с черными точками, игральных костей на тесемочке. Вернувшись в машину, подвесила побрякушку к заднему стеклу. Фрэнклин продолжал разыгрывать оскорбленного и до возражений не снизошел.
Я напрасно тревожилась, что он узурпирует руль. Грызя колпачок золотого “Паркера”, он штудировал газеты. Вдруг парень с бензоколонки застанет невозможную картину – женщина рулит, а мужчина скучает рядом. А так все понятно: мужчина загружен важной работой и поэтому доверил руль женщине. Я-то знала, что Фрэнклин не может читать на ходу – его тут же начинает тошнить. Он имитировал деятельность ровно до тех пор, пока мы не выехали с автозаправки.
Наконец тягостный путь остался позади. Я свернула на разбитую грунтовую дорогу к лагерю и пристроилась в хвост бесконечной очереди таких же родительских автомобилей. Цепочка машин еле-еле ползла по колдобинам, нетерпеливо сигналя.
– Ты не забыл, какие у нас с тобой планы на завтрашний вечер?
Фрэнклин помусолил ноготь большого пальца и нехотя буркнул:
– Не могу.
– Ты обещал.
Он посмотрел на меня:
– Да ты мне уже плешь проела! Сколько раз повторять, сейчас я занят. Дойдет до тебя когда-нибудь или нет? Я и сюда-то непонятно за каким чертом приперся!
Мой гнев оказался не таким шумным, но столь же неистовым:
– Проведать. Наших. Детей. – И прибавила уже спокойнее: – Если ты отказываешься идти к доктору Мэйз, я сейчас же говорю детям, что подаю на развод.
– Развод?..
– И в самом деле подам, если наплюешь на наш уговор. Не сомневайся.
Он подался ко мне, насколько позволял ремень безопасности:
– Ну и что ты после этого за мать?!
Я тоже всем корпусом развернулась к нему, втайне содрогнувшись от страха, что кофейный аромат не заглушает запаха шоколада:
– Ответь лучше, что ты за отец!
– Господи, Барбара, неделей раньше, неделей позже... Какая разница? Дети так счастливы в лагере, а ты вздумала испортить им каникулы. Ну почему тебе так хочется отравить нам всем жизнь?
Осторожно маневрируя среди машин, я выплевывала свою ярость в негромких выкриках:
– Нет, Фрэнклин! Это тынарушаешь слово, тыотказываешься пойти к семейному консультанту. А чувством вины должна маяться я?
Кое-как воткнув машину на свободное место, я вырвала ключ из зажигания и спросила, не поворачивая головы:
– Так пойдешь? Или я говорю детям, что между нами все кончено.
– Барбара, я не узнаю тебя.
– Может, ты никогда и не знал меня. Может, я перестала быть собой, когда вышла за тебя замуж.
– Вот как? Кем же ты тогда была все эти семнадцать... нет, восемнадцать лет?
– Кем ты хотел меня видеть. Кем обязана была стать, как мне тогда казалось. Идеальной женой, идеальной матерью, идеальной машиной для вытирания пыли. Я думала, что в этом и состоит долг замужней женщины...
– Так и есть. – Фрэнклин снова подался ко мне, его голос теперь окрасился вкрадчивыми нотками: – Послушай, я вовсе не считаю домашний труд пустяком. Это серьезная работа, такая же, как и все прочие. Но ты сама ее выбрала. Ты ведь только об этом и мечтала – иметь семью, детей, вести дом. Или забыла?
– Нет... – Я растерялась.
– Так за что ты меня проклинаешь? Я всего лишь помог тебе осуществить твои мечты.
– Но послушай, ты же все перевернул с ног на голову...
Он вылез из машины. Сразу за стоянкой в толпе детей подскакивали от нетерпения и отчаянно махали руками Рикки и Джейсон. Оба едва не перепрыгивали через веревочное ограждение, за которое им запрещено было выходить.
– Так пойдешь со мной к доктору Мэйз? Или сказать детям, что мы расстаемся?
– Пойду. Может, хоть она сумеет вправить тебе мозги. Потому что мне это точно не удастся.
Фрэнклин захлопнул дверцу и зашагал прочь от меня, к толпе детей. С каждым шагом он разворачивал плечи и двигался все свободнее – будто сбрасывал тяжесть. Дети прорвались через ограждение и повисли на отце. Я сглотнула слезы.
* * *
Хрипя и задыхаясь, я вскарабкалась на крыльцо викторианского особняка, выкрашенного в жизнерадостный васильковый цвет. Какие-то жалкие пять ступенек, а я чуть богу душу не отдала. Дверь открыла вылитая провинциальная учительница – проволочная оправа, мудрый прищур, задушевная улыбка.
– Мистер и миссис Аверс? – Она встретила нас как давних знакомых, не смущаясь нашим мрачным молчанием. – Милости прошу, я доктор Мэйз. Входите же, входите.
Я робко переступила через порог. Фрэнклин, обычно вышагивающий на корпус впереди меня, на этот раз плелся сзади. Гостеприимная хозяйка тугим мячиком покатилась через захламленную прихожую, прокладывая нам путь в завалах разномастной обуви.
Следуя за ней, я взглядом выхватывала из живописного хаоса то одинокую стоптанную балетную туфельку из трогательно-розового атласа, то громадные армейские ботинки в нашлепках рыжей грязи. Из-за трюмо боязливо выглядывали тапочки-зайчики с мохнатыми ушами, в углу стояли ковбойские сапоги с лихо задранными носами.
Тесная сумрачная прихожая внезапно вывела в просторный холл, обшитый резными дубовыми панелями. На самом парадном месте высилась скульптура, отдаленно напоминающая жирафа. Нечто выгнутое, скрученное и свинченное из железных прутов, проволоки и обрезков кровельной жести, в шее угадывался хромированный бампер кадиллака. Со скульптуры беспорядочно свисали пляжные полотенца, футболки, безразмерный джемпер, шляпы, шали, шарфы. На одном из крюков болтался шлем с эмблемой “Чикагских медведей”, на втором криво торчал лоснящийся от старости цилиндр с помятыми полями.
Пахло горячим тестом и пряностями, апельсиновой цедрой и воском для полировки мебели. Я вдыхала ароматы дома моей мечты. Вот он, дом, где есть все, что нужно для счастья, – мама, папа, дети, и все безумно любят друг друга и живут долго-долго. Вожделенная и несбыточная мечта сироты.
Наконец мы оказались в уютном кабинете с книжными стеллажами от пола до потолка. Полки прогибались под двойными рядами книг.
Судя по измочаленным корешкам, все это богатство служило не для декора, а действительно использовалось по прямому назначению. Исключение составляла одна опрятная полка прямо за докторским столом, плотно уставленная нарядными новенькими книжками. Ее разгораживали на три части картонки, подписанные фломастером: “Это ее”, “Это его”, “Это наши общие”.
– Не подозревала, что вы еще и писательница, – недоуменно пробормотала я. Почему Кэтлин это утаила? Она выложила мне всю подноготную доктора. -Ваш муж тоже писатель?
Боюсь, даже профан мог догадаться, что таилось за моим светским любопытством. Тревога.
А вы-то сами счастливы в браке, доктор? Под силу вам разобраться, что я делаю не так?
Но миссис Мэйз скрыла свою проницательность.
– Ну, писатели – это слишком сильно сказано! – Она небрежно махнула в сторону полки. – Так, отчеты для специалистов. Крысы в лабиринтах, всякая статистика, не более. Располагайтесь, прошу вас, кому где нравится!
Фрэнклин проследовал в дальний угол, сунул руки в карманы и привалился к книжному шкафу. Во всем этом ясно читалось: “Черт с вами, отбуду повинность и бегом на волю” Я присела на краешек стула прямо напротив докторского стола.
– Хотите чаю? – непринужденно предложила она.
Я вежливо отказалась.
– А вы, мистер Аверс?
Фрэнклин посмотрел на часы:
– Нельзя ли поскорее покончить со всем этим?
– Прошу вас, для начала буквально пару слов о том, почему вы здесь.
– Почему я здесь? – издевательски переспросил Фрэнклин. – Да пожалуйста! Потому, что моя жена взялась меня шантажировать. Если откажусь пойти, она заявит детям, что мы расстаемся. Ну и добилась своего.
– Я бы этого не сделала, – жалко запротестовала я, обращаясь не столько даже к доктору, сколько к мужу. – Просто не знала, как уговорить тебя.
Доктор что-то черкнула в блокноте.
– Похоже, для вас это очень важно, миссис Аверс. Попробуйте объяснить почему.
– Между нами все пошло наперекосяк...
– Почему вы так решили?
Я беспомощно развела руками. По-моему, буквально все кричало о неблагополучии – да что там, о полном крахе нашего брака. Я сосредоточилась, уткнув подбородок в стиснутые кулаки. В памяти вертелся вихрь обид, унижений, оскорблений, и вдруг из него вынырнул ответ:
– Между нами словно выросла глухая стена.
В углу презрительно фыркнули. За последние месяцы Фрэнклин так наловчился это делать, что мог бы выиграть чемпионат по фырканью.
– Фрэнклин какой-то отчужденный. Словно без конца думает о чем-то другом...
– Чертовски метко подмечено. Первые разумные слова. – Он приблизился к столу доктора Мэйз, налег на него обеими пятернями. – Знаете, где я должен сейчас быть? В своем избирательном штабе. Представьте себе, я не в игрушки играю, а баллотируюсь в сенат. А еще возглавляю адвокатскую контору. На мне как раз висит страшно запутанное дело.
Унылым эхом я повторила последнюю фразу. Выходит, ему до сих пор не понятно, что мы делаем у семейного консультанта...
– Вы это уже слышали? – Чтобы обратиться ко мне, доктору Мэйз пришлось вытянуть шею и выглянуть из-за Фрэнклина.
– Практически весь последний месяц и уж точно весь вчерашний день, когда мы ездили проведать детей в лагерь. Почти все время Фрэнклин просидел в машине, корпя над бумагами.
– Скажи спасибо, что я вообще сумел вырваться в этот чертов лагерь.
– Фрэнклин вылез из машины, чтобы пообедать с нами и минут пять поболеть за Джейсона на футбольном матче. При этом всем говорил, что очень занят и надо бы заняться делом.
– Политику иначе нельзя, – сказал Фрэнклин, глядя в окно. – Нельзя скрывать, что пашешь как вол. Люди должны видеть, что ты напряженно думаешь, даже когда играешь с детьми. – Он повернулся к доктору: – Моя жена замкнулась на собственных переживаниях, в своем собственном мирке и понятия не имеет, что происходит в моем.
– Вы не пытались ей это объяснить?
– А чем, черт возьми, я сейчас занимаюсь? Повторяю это снова и снова. Моя жизнь – открытая книга. Мне нечего скрывать!
– Разве вас кто-то обвиняет? Право, ни к чему так горячиться.
– Ах, прости-и-и-ите! – протянул Фрэнклин. – Видимо, я должен расслабиться и постараться получить удовольствие. Это Барбара рвалась к вам. Вот и помогите ей разобраться с ее проблемами.
– Вы как будто знаете проблемы своей жены...
– Хотите, поделюсь опытом? – И Фрэнклин начал загибать пальцы, перечисляя мои дефекты: – Барбара похоронила подругу и никак не могла опомниться. (А в голосе отчетливо слышалось: Эта жирная дура вконец раскисла)Потом она бросила курить и стала кидаться на людей (была просто дурой, а теперь стала стервой).Потом безобразно растолстела (обжиралась как свинья)и окончательно наплевала сперва на свой внешний вид (то есть опустилась), апотом на дом и на семью. – Фрэнклин умело выдержал паузу. – Хватит для начала? (Теперь понятно, почему жирная дура оказалась у разбитого корыта?)
– Будет от чего оттолкнуться, – сдержанно ответила доктор и повернулась ко мне с улыбкой: – Миссис Аверс?
В горле у меня засел гнусный горький комок.
– Все это правда.
– Правда, да не вся.
Фрэнклин прошелся по кабинету. Я сосредоточенно разглядывала корешки книг позади миссис Мэйз. В углу маятник старинных часов отмахивал последние минуты моей семейной жизни.
– ... Ни с того ни с сего стала обвинять меня во всех смертных грехах. Что ни сделаю, все плохо. Я слишком много работаю, слишком засиживаюсь в конторе, слишком часто пропадаю на заседаниях и митингах. Третирую ее, недооцениваю, ничего не делаю по дому и так далее. А потом еще удивляется, отчего это вдруг я не рвусь домой с работы.
Пестрые корешки двоились и расплывались, в глазах резало, словно под веки сыпанули песка. Но я упорно смотрела на книги, пытаясь запомнить порядок, в каком они стоят. Словно от этого зависела моя жизнь.
– Почему бы не рассказать доктору Мэйз о нашем с тобой празднике в отеле “Риц”?
– Опять ты за свое?
Фрэнклин остановился. В гнетущей тишине маятник неотвратимо отсчитывал секунды, словно бомба с часовым механизмом.
– С меня хватит, Барбара. (Тик-так.) Хочешь разобраться со своими проблемами? (Тик-так.) Бога ради, только без меня. (Тик.) А я сыт по горло и больше не собираюсь торчать тут, пока ты делаешь из меня козла отпущения. (Так.)
Он небрежно кивнул доктору Мэйз и вышел из кабинета. Тик-так, тик-так, тик-так... Ж-жах! Книжные корешки помчались в безумном хороводе, и от целого мира остался один только звук удаляющихся шагов. Вот Фрэнклин пересек холл, прихожую, спустился с крыльца. На песчаной дорожке я его потеряла. Взревел мотор, и коротко взвизгнули колеса. Все стихло.
– Конец. – Я ткнулась лицом в ладони.
– Вот, – доктор подтолкнула ко мне коробку с платками, не сводя с меня внимательных глаз. – Понимаю, вы сейчас расстроены...
Я хохотнула между судорожными всхлипами:
– Кэтлин говорила, что вы избегаете сильных выражений.
Она улыбнулась:
– Ну, вы ведь многого ждали от этой консультации. Мечтали начать все сначала...
– Все-таки зря я это затеяла. Сейчас у нас и правда не все ладится, но так было не всегда. Просто у Фрэнклина слишком уж трудное время. Прежде он не был таким.
Не был?! О боже...
Незачем извиняться за поведение Фрэнклина, миссис Аверс. Вы не отвечаете за его слова и поступки.
– Нет? Да вы посмотрите на меня! – Я раскинула руки в стороны, предъявляя все свои жировые отложения. – Мы ведь ищем корень зла. Так вот, я не виню Фрэнклина. И хочу, чтобы вы поняли, почему он стал таким. Прежде он был милым и внимательным.
Когда ты была стройной блондинкой и тебе было ближе к тридцати, чем к сорока.
Явысморкалась и полезла в сумочку за ключами, забыв, что на машине уехал Фрэнклин.
– У нас еще есть время, миссис Аверс. Не спешите. Давайте обсудим, что вы сейчас чувствуете. Возможно, вам станет легче.
– Я... я не хочу обсуждать свои чувства.
– Ладно. – Она повернулась в кресле. – Тогда давайте поболтаем... о ваших туфлях.
– О моих туфлях? – Я тупо посмотрела на свои туфли и лишь через пару секунд, оценив шутку, усмехнулась. – Я не смогу обсуждать Фрэнклина за его спиной.
– Вы хотите себе помочь? И потом, он сам сделал выбор и ушел.
– Но...
Доктор Мэйз внимательно смотрела на меня поверх очков в металлической оправе и молчала. Казалось, она не знает, как вытащить меня из лабиринта, в котором я заблудилась.
– Что ж, – заговорила она наконец, – обсудим другие проблемы. Насколько я поняла, ваши дети в летнем лагере...
Я еще раз высморкалась и кивнула.
– Девочки или мальчики?
– Ну... каждого по штуке.
– И вчера вы их навестили? Как все прошло?
– Это... отдельная история...
Тут пришлось прерваться и промочить горло. Я наполнила стоявший на столе стакан и подрагивающей рукой поднесла к губам. Направляясь сюда, я не собиралась делиться подробностями кошмарной поездки. Но что-то важное менялось во мне прямо на глазах – во всяком случае, мои представления о том, что можно и что нельзя обсуждать с доктором.
– А у вас есть дети?
– Четверо.
– Никогда не получали от них по лбу собственными сентенциями?
– Постоянно.
– Вчера Барбара-худышка вернулась, чтобы уесть Барбару-толстуху. Боже, мой голос, мои интонации, мой отвратительный сарказм, моя ненависть... И все это изливала на меня родная дочь. Смотрели “Изгоняющий дьявола”? Ну, где демон вселился в маленькую девочку и нечеловеческим голосом изрыгал проклятия ее устами? В Рикки точно вселилась я сама полугодичной давности. Она настолько стыдилась моего вида, что не рискнула даже приблизиться ко мне прилюдно. Отвела в сторону и выдала по полной программе: я просто тряпка, нет во мне ни капли гордости, я совершенно опустилась, ну и так далее...
– И что вы ей на это ответили?
– А что тут можно ответить? Она права.
– Итак, муж и дочь на вас ополчились. И вы, похоже, с ними солидарны. А что же сын?
– Джейсон? Он обрадовался мне. Но я случайно услышала – о боги, как же больно! – как он объясняет приятелям, что я его тетя.
– И смолчали?
– Посмотрите на меня. Я же кошмар семьи. Я не хотела позорить его...
– Это он вас опозорил. Неужели вы всегда ставите чувства своих близких выше собственных?
– Да, конечно...
Откуда-то из глубины дома, вроде бы со второго этажа, донеслись приглушенные гитарные аккорды. Я перевела взгляд на окно. С ветки клена на меня смотрел маленький кардинал с ярко-красной грудкой. Вдали, над озером, сверкали паруса сер-фингистов. Я вытерла платком лицо и повторила:
– Да. Я ведь мать.
Ее голос был едва слышен:
– А вам никогда не казалось, что незачем списывать все проблемы на лишний вес? Что, возможно, они возникли гораздо раньше, когда вы еще были стройной?
– Чушь! Пока я была стройной, все шло отлично. Фрэнклин меня любил, дети мною гордились. Черт, да я сама гордилась собой.
– И с мужем вы были очень близки?
– Да, мы... ну, болтали о том о сем.
– О чем-то личном?
– В основном о делах. О всяких домашних заботах. О друзьях, детях...
– И никогда не обсуждали свои чувства, переживания, проблемы?
– Нет, ничего такого мы не обсуждали.
– Нет? Но почему?
– Трудно сказать. Наверное, мой муж не так воспитан. Да и я тоже. Мама умерла, когда я родилась, отец, журналист, был вечно занят. Сколько себя помню, мы обсуждали только политику, события в мире. Словом, то были настоящие, серьезные беседы.
– Мужские беседы.
– Да. Все остальное отец считал трепом, годным только для женских журналов.
– Мило.
– Такой уж он был человек. И потом, для задушевных разговоров была Сара-Джейн.
– Сара-Джейн?
– Моя подруга.
Сара-Джейн умерла, а Фрэнклин бросил.
– После той ночи, когда она умерла, жизнь моя словно полетела под откос. Я бросила курить и начала набирать вес.
– Вы уверены?
С минуту доктор Мэйз изучающе смотрела на меня, потом выбралась из-за стола.
– Пойду приготовлю чай. А потом вы расскажете мне о своей подруге Саре-Джейн.
Ее спокойствие отрезвляло. Гитарист наверху сфальшивил и сбился посреди такта, но упрямо продолжил с той же ноты. Я теребила шелковые складки юбки. Очередное платье Сары-Джейн – едва ли не последнее, в которое я еще влезала. Что-то на подоле неотвязно щекотало ногу, я отыскала выбившуюся из подрубки нитку и оторвала. Оставалось только надеяться, что платье мое не расползется по швам – хотя бы до возвращения домой.
* * *
Я была уверена, что из кабинета доктора Фрэнклин поехал в свой офис. Но его машина стояла перед домом, из багажника высовывался большой чемодан. Пока я расплачивалась с таксистом, из дома вышел Фрэнклин с охапкой одежды на вешалках. Меня он заметил, лишь столкнувшись нос к носу. И отшатнулся.
– Куда-то собрался?
Он оттеснил меня от багажника и свалил костюмы поверх чемодана.
– Думаю, нам полезно немного пожить отдельно.
– Забавно. А мне казалось, нам полезно пожить вместе. Трудно наладить отношения на расстоянии. Если, конечно, ты хочешь их наладить.
Мир с тошнотворной неспешностью закружился перед глазами. Час икс настал. Приплыли.
– Что сказать детям?
Фрэнклин захлопнул багажник.
– А на кой черт вообще что-нибудь говорить им?
– Они, наверное, удивятся, если на письмах мамули и папули будет разный почтовый индекс.
– Не преувеличивай. Это ненадолго. Так или иначе, завтра я уезжаю в Спрингфилд.
– Так или иначе.
– Что?
– От этого твоего “так или иначе” у меня зубы сводит. И всегда сводило.
– Раньше ты об этом молчала.
– Раньше ты меня не бросал. Фрэнклин сунул руки в карманы.
– Всего лишь отдохнем друг от друга пару недель. Хорошенько обо всем подумаем...
– О чем... подумаем?
– О наших трудностях.
– О наших трудностях? Ты меня бросаешь!
– Ну хватит, Барбара, мы оба знали, к чему идет дело. Это всего лишь вопрос времени.
– Нет, Фрэнклин. Это ты знал.А я этого боялась.Чего ради, по-твоему, я затеяла “Рид”? Зачем тащила тебя к семейному консультанту? Я пыталась сохранить нашу семью.
– К чему? Нас давно уже ничто не связывает. Я, правда, надеялся дотянуть до окончания выборов...
– До окончания выборов? – На секунду я онемела. – Ах ты сукин сын!
Я размахнулась и хлестнула ладонью его по лицу. Он пошатнулся. Я ударила снова.
– До окончания выборов!
– Барбара...
Он схватил меня за руки; извернувшись, я с силой пнула его. Фрэнклин вскрикнул и запрыгал на одной ноге.
– Значит, все это время, пока я боролась за наш брак, ты считал дни до выборов?!
Ворох элегантных пиджаков полетел в пыль.
– Барбара! – Он попытался перехватить тряпье.
– Так ты давно решил меня бросить? – Я рванула чемоданную молнию. – Но боялся, что развод скажется на твоем рейтинге, да?
Я по локоть погрузила руки в чемодан, загребла здоровенный ком носков, трусов и джемперов и швырнула в него.
– Это ведь Эшли присоветовала, да? Потерпеть жену до выборов... Фрэнклина перекосило.
– Не смей произносить ее имя!
Я уперла кулаки в бедра:
– Эшли! Эшли! Эшли! Эшли!
– Она здесь ни при чем!
Он принялся запихивать одежду обратно в багажник.
– Правда? Ты трахал ее и трахал меня все это время, но по-разному!
Какая-то женщина, возвращавшаяся с пляжа с двумя детьми, испуганно перешла на другую сторону улицы.
– Хватит орать!
– Да пошел ты! Скачи на своей белобрысой кобыле хоть до смерти.
Он захлопнул багажник.
– Ты сошла с ума, Барбара. Ты и мизинца Эшли не стоишь. – Он сел в машину и опустил стекло. – Ты одна во всем виновата. Посмотри на себя.
– Нет, это ты посмотри на себя, Фрэнклин. Если бы ты любил меня, то не предал бы теперь. После смерти Сары-Джейн я так нуждалась в тебе. Впервые в жизни по-настоящему нуждалась в тебе, но тебя никогда не было рядом.
– Все мы в чем-то нуждаемся. – Фрэнклин завел двигатель.
– Да, но ты всегда больше нуждался.
– Я кормил семью. Я работал, насиловал свою задницу, чтобы прокормить семью.
– Речь не о тряпках, Фрэнклин, и не о еде.
Машина тронулась с места.
– Я говорю о любви и внимании...
Ничего не ответив, он вырулил на улицу и укатил.
Оцепенение сменилось зудом бессмысленной разрушительной деятельности. В ярости я металась по дому, грохая дверями и опрокидывая стулья. Скоро маршрут устоялся: по одной лестнице наверх, мимо спален, по другой лестнице вниз, через кабинет, гостиную и кухню, потом снова наверх и так далее, по кругу.
Меня завертела безумная карусель, и на шестом витке душистый чай и аппетитный банановый кекс миссис Мэйз подступили к горлу, просясь наружу. Зажав ладонью рот, я бросилась в спальню, распахнула шкаф Фрэнклина и дала себе волю. Он увез лишь малую часть своего гардероба, а обувь так почти вся осталась на нижних полках.
– Сукин сын, – бормотала я, вытирая губы рукавом его нового кашемирового пиджака. Голова налилась неподъемной тяжестью и гудела, словно пустой котел.
Подбадривая себя хриплыми выкриками “Подлец!”, я зашла на седьмой круг. Где-то по краю сознания бродило подозрение, что веду я себя как полная идиотка. Но мысли упрямо не желали связываться даже в простейшие логические цепочки. Я могла лишь передвигать ноги и твердить заклинание из ругательств.
В очередной раз ввалившись в кухню, я заметила телефон и потянулась к нему, но неловким движением смахнула на пол. Мучительный внутренний зуд толкал вперед, не давал остановиться. Телефон я подняла только на следующем витке карусели. Набрала номер Кэтлин. Длинные гудки быстро сменились щелчком, но меня подстерегало разочарование.
– Привет! Вам нужны Кэтлин, Питер или Лора? Вы не ошиблись номером, но со временем промахнулись.
Я уже была на лестнице. Спустя еще два круга и примерно сто пятьдесят возгласов “Подлец!” снова оказалась в кухне и попыталась отловить Кэтлин на работе. Мимо. Я швырнула бесполезным телефоном в стену и опять заметалась по дому.
Где-то на тринадцатом заходе меня подкосила боль в коленях. Я упала у лестницы, вползла на ступеньку и поднялась, цепляясь за перила. Остановить меня мог разве что пушечный залп. Хромая и спотыкаясь, я еще раз обежала дом. Ковры давно просятся в чистку, паркет требует циклевки, по углам перекатываются хлопья пыли. Сукин сын!
Я ползла все медленнее, путаясь в собственных ногах. Полный отказ организма случился посреди гостиной, и я распростерлась на ковре. Неизвестно откуда взявшиеся щепки кололи бедра и живот, нос и рот забились сухой пылью. Долго я здесь не пролежу – либо задохнусь, либо умру от жажды. Собрав остатки сил, я вернула себя в вертикальное положение и побрела в угол, к бару.
С выбором не колебалась, схватила непочатую бутылку “Наполеона” двадцатипятилетней выдержки, предмет гордости Фрэнклина. Привалилась к спинке дивана и сделала изрядный глоток. Обжигающая жидкость легко преодолела наслоения пыли у меня в горле. Я снова приложилась к бутылке и вскоре перестала считать глотки.
Когда уровень содержимого понизился на четверть, мутная волна бешенства улеглась. Я словно выбралась на свободу из душного глухого мешка и испытывала небывалое, головокружительное облегчение. Все позади. Наконец-то.
– Поздравляю, с твоей шеи только что слезло девяносто килограмм! – Я бутылкой отсалютовала призраку Фрэнклина.
Расположившись на диване, я энергично хлебала коньяк. Как все очевидно и просто. Наш брак был обречен давно. Теперь я это понимала. Да что там, понимала и прежде, только признаваться себе не хотела. На самом деле Фрэнклин бросил меня давным-давно. Он просто не решался уйти. Еще бы. Разве может идеальный супруг уйти от идеальной жены и матери? Очень любезно с моей стороны потолстеть чуть ли не в два раза – вот он, долгожданный повод. Впрочем, не только для него – мы оба с удовольствием кивали на мой лишний вес, не доискиваясь до настоящих причин разлада.
Я провозгласила тост за крушение иллюзий и выпила. Дерьмо. Даже если бы я сбросила эти сорок килограмм – больше того, если бы я вообще их не набирала, – что изменилось бы? Ничего.
Где оно, начало конца? Где его искать? Я всмотрелась в историю нашей совместной жизни. Ровная, гладкая – ни взлетов, ни падений. Точь-в-точь та безнадежно прямая линия, что прочерчивает экран кардиографа, когда останавливается сердце... Я вяло сползла на пол. Коньячные калории, похоже, осели на веках. Едва хватало сил открыть глаза. Может, хватит? – лениво раздумывала я, не отлепляя губ от горлышка бутылки. За несколько глотков до дна вопрос решился сам собой, без моего участия. Я уронила бутылку, а следом за ней веки, голову и туловище.
Очнулась я внезапно и в панике заметалась в кромешной тьме. Ослепла. От долгого соприкосновения с персидским ковром нещадно зудела щека. Подбородок был скользким и влажным, будто все это время я пускала слюни. Как я оказалась на полу? Я резко села и тут же поплатилась за это. Где-то в области правого незрячего глаза разорвалась шаровая молния, и я со стоном уткнулась лбом в колени.
И тут раздался звонок в дверь. Я пьяно отмахнулась от него:
– Ну, ты... Убирайся.
Если обхватить голову ладонями и постараться не дышать, боль вроде стихает. Вот только этот трезвон.
– Я слепая, – объяснила я. – Убирайся.
Тишина. За дверью послышались неровные шаги. Глаза привыкли к темноте, и выяснилось, что я вовсе не ослепла, а просто наступила ночь. За окном тускло светил фонарь. К стеклу приникло чье-то лицо. Фрэнклин, подонок, подослал бродягу, чтобы меня убить. Сукин сын, сукин сын... В руках ночного гостя вырисовывался странный предмет, не то гигантских размеров кирпич, не то чемоданчик. Оружие, у него там оружие. Никто не станет в открытую ходить по улицам с пистолетом. Хотя какой там пистолет – скорее гранатомет, для пистолета такой чемодан ни к чему.
Человек поскребся в окно.
– Миссис Аверс? – Судя по голосу, староват для киллера. – Есть тут кто-нибудь?
– Мистер Пэйн? – От безмерного облегчения я вновь едва не пустила слюни. Он выдохнул с не меньшим облегчением. Неужели для него так важно застать меня дома? – Мистера Аверса сейчас нет дома. – Я нехотя приблизилась к двери, сжимая ладонями гудящие виски. – Мне что-то нездоровится.
В доме царила такая тьма, что разглядеть меня он не мог. Все же я инстинктивно одернула платье и вытерла подбородок.
– Простите, я... я вовсе не хотел вас беспокоить, миссис Аверс...
Уходить он не собирался. Прочь, Пэйн, прочь.
– Мне правда нехорошо, мистер Пэйн. Как бы вы не заразились.
Горло драло наждаком. Я нащупала на полу у дивана бутылку и прополоскала глотку остатками коньяка. Пэйн по-прежнему стоял на крыльце.
– Мистер Пэйн...
– Моя жена умерла сегодня.
– Подождите.
Выглядел он так же плохо, как и я. Мы сели в кухне. Мистер Пэйн смотрел на свои руки, я – на него, и, не знаю почему, мне вдруг захотелось его накормить. Я заварила чай, вытащила овсяное печенье с изюмом. Пэйн выложил на стол то, что я впотьмах приняла за чемодан. Альбом с фотографиями. Узловатые пальцы ласково, будто спину преданной собаки, погладили кожаный переплет.
– На самом деле я вас хотел повидать. Я читал миссис Пэйн все ваши заметки. Вы здорово пишете, весело. Она когда слушала, всегда улыбалась, а в последние недели у нее было не так-то много поводов для радости...
Тут его прорвало, руки затряслись, хлынули слезы. Пэйн неловко зашарил по карманам, вытащил большой платок в белую и зеленую клетку.
– Ну, ну...
Я гладила его поникшие плечи, бормотала какие-то бессвязные междометия. Он и не ждал разумных слов – ему нужно было только сочувствие. Я с новой силой переживала сострадание, это давно забытое чувство, такое простое и всепобеждающее. Наконец Пэйн вытер лицо, высморкался и спрятал платок.
– Понимаете, я никогда не просил для себя, только для...
Он осторожно открыл альбом. Я и не сомневалась, что на первой странице увижу свадебное фото. Разве не так начинаются все семейные альбомы? Но Пэйн с женой сумели вместе дойти до самой последней страницы, а вот это уже редкость в наши дни.
– Она красивая.
– Не то слово. Бывало, чем дольше на нее смотришь, говоришь с ней, тем прекраснее она кажется. В жизни никому не пожелала зла, не сказала недоброго слова...
Страница за страницей, он перелистал передо мной всю их жизнь. Она не была легкой и безоблачной, но они словно не замечали ни бедности, ни трудностей. С началом болезни миссис Пэйн альбом обрывался. Старик закрыл его, прижал ладонями.
– Я не вправе ни о чем вас просить, но, может, вы написали бы о ней в своей газете?.. Хоть несколько слов, какая она была...
Я мягко накрыла его усталую, в темных пятнышках руку своей ладонью.
– Обещать не могу, но постараюсь.
Потом уточнила кое-какие детали, события, важные даты. Пэйн отобрал несколько фотографий и тяжело поднялся со стула.
– Похороны завтра, и я был бы очень благодарен вам и мистеру Аверсу, если бы...
– Я обязательно приду. Но мистера Аверса, к сожалению, нет. Уехал в Спрингфилд по делам.
Подлец!
Я проводила Пэйна до самой ограды, он ушел, унося с собой воспоминания и остатки печенья.
По счастью, дежуривший сегодня в редакции Бэллис оказался на месте.
– Хочу дать в завтрашний номер маленькое эссе об одной женщине.
– Кто она?
– Просто больная старуха.
– Старуха... И что?
– И больше ничего. Приткнешь мою статью?
– И все-таки, она что-то совершила?
– Чудо, Бэллис. Целых сорок лет оставалась единственной, любимой и желанной для своего мужа.
Он присвистнул.
– Все бы новости были такими... Тащи свое эссе, Марлоу, дам его на первой полосе.
– Спасибо. Принесу с утра пораньше.
– Надеюсь, успеешь к дневному выпуску.
Я положила трубку и попыталась встать. Куда там. Во всем теле не осталось ни единой мышцы. Вдобавок меня преследовал собственный запах, пыльный и кислый. Я заставила ноги добрести до ванной.
Шесть плотных струй разом ударили со всех сторон. Снова и снова я намыливалась, терла себя губкой и смывала пену. Растертая кожа начала гореть. Я словно избавлялась от въевшейся в поры мерзости последних месяцев моего супружества.
Упругие струи воды щекотали живот и бедра, смутно напоминая о позабытых ощущениях.
Я усмехнулась. Может, почаще принимать душ? Или купить батарейки для нового трехскоростного вибратора. Или позвонить Маку. Нет. По редакции упорно гуляли слухи, что у Мака появилась подруга. Дерьмо. Дважды дерьмо.
Я переключила душ. Вкрадчивые поглаживания воды сменились мощными, сшибающими с ног потоками. В голове еще бродили остатки “Наполеона”, прорываясь наружу полузабытым мотивчиком. Вместе с непритязательной мелодией в памяти всплыли и дурацкие стишки. “Старый Пэйн, очкастый дятел, задолбал ты нас, приятель. Трам-пам-пам, о-о-о, да-а-а! Так прощай же навсегда-а-а!” Откуда это? Ах да, любимая песня Фрэнклина. Его, не моя.
Я выключила воду и ткнулась лбом в скользкую кафельную стену, припоминая идиотскую песенку. Может, я что-то напутала? Но в голову упорно лезли те же слова. Воочию увиделось утро, когда песенка прозвучала впервые. Джейсон и Рикки покатывались со смеху, слушая отца. С тех пор минуло несколько месяцев. Получается, дело Пэйна разрешилось давным-давно. Почему же несчастные старики до сих пор не увидели своих законных денег? Неужели страховая компания столько времени выписывает чек?
Я потянулась за полотенцем. Если дело закрыто, почему Фрэнклин ничего не сказал Пэйну? Бред какой-то. Ладно, пускай страховку нельзя получить сразу. Но узнай Пэйны, что деньги на подходе, как бы это облегчило их жизнь.
Наспех одевшись, я прошла в кухню и приготовила крепкий кофе. Что, если Фрэнклин боялся раньше времени обнадеживать Пэйна? Хотел сначала получить деньги на руки... Пэйн, наверное, кружил бы вокруг офиса Фрэнклина, дожидаясь своего чека. А тому такой поворот вряд ли понравился бы. Куда проще до поры до времени помалкивать о чеке и подкидывать Пэйну деньжат из своего кармана. А может, адвокаты вообще обязаны все скрывать даже от клиентов – до полного завершения дела?..
Или все проще. Фрэнклин – чтоб ему провалиться на выборах с разгромным счетом! – получил деньги и просто-напросто “забыл” сообщить об этом Пэйну.
Протрезвей, Барбара! Фрэнклин, конечно, законченная дрянь, но не вор же он, в конце концов. Разве можно прожить с человеком восемнадцать лет и не догадываться, что он вор?
С чашкой кофе в руке я прошла к компьютеру. Монитор ожил, призывно замигал курсор. Писать. Писать. Писать. Сигарету бы. Пара затяжек – и истерическое возбуждение переродится в душевный подъем. Сгодилось бы и пожевать чего-нибудь, но в доме ни крошки. И за каким чертом я отдала Пэйну все печенье?
Творческий зуд становился невыносимым, но я попросту разучилась связывать слова в предложения без допинга. Сядь, Барбара. Сейчас бы закурить. Пальцы нащупали телефон. Задам несколько вопросов Фрэнклину. Где он? В Спрингфилде? Ну да, как же. Объезжает кобылу с белым хвостом. Небольшое деловое совещание для двоих. Выставить себя одуревшей от ревности дурой? Не дождетесь, милые Фрэнки и Эшли.
Я села за компьютер и быстро набрала заголовок: “ЛЮСИНДА ПЭЙН”. План дальнейших действий созрел сам собой. За ночь напишу статью, утром заброшу ее в редакцию и загляну в контору Фрэнклина – сообщить его служащим о смерти их клиентки, миссис Пэйн. А заодно ненавязчиво пошарю в бумагах.
Только во втором часу ночи я рухнула в постель. Измочаленная, словно по мне промчался табун лошадей на шипованных подковах. Сон никак не шел, я металась по кровати, а в голове пульсировало: “Сукин сын, Фрэнклин, сукин ты сын!”
Через полчаса я снова сидела за компьютером, разбирая заметки для будущих статей. Но одна мысль так и не выходила из головы: почему Фрэнклин скрыл от Пэйна правду? К четырем часам буквы на экране заплясали тарантеллу. Я выключила компьютер и еще долго сидела, опустошенная, глядя на погасший монитор.
Помню, меня всегда поражала одна вещь. Как это алкоголики чувствуют, что “допились до ручки”? Много лет назад я делала репортаж о женщинах-алкоголичках. Так вот, каждая из “завязавших” абсолютно точно называла день и час, когда ее озарило – все, хватит.
Тогда я с ними не спорила, но в глубине души сомневалась. Неужели нечто подобное можно осознать столь ясно? Зря сомневалась. Однажды для любого из нас наступает миг откровения. Мама умерла. Сара-Джейн тоже. Фрэнклин жив, но и он не вернется. И даже Барбары Аверс больше нет, потому что такой, как прежде, я не буду уже никогда. Настал час похоронить мертвых и вернуться к живым.
Решительно оторвавшись от кресла, я поднялась на чердак и начала сносить одежду Сары-Джейн в спальню. Когда сходила туда в пятый раз, ноги отказались служить, зато наверху не осталось ни единого шарфика. Едва переведя дух, я все перемерила, бросая на ковер вещь за вещью, и скоро по колено утопала в шелках и муарах.
Шкафы по-прежнему ломились от моей прежней одежды, хотя вот уже несколько месяцев я не могла в нее втиснуться. Одеваясь поутру, я бегала на чердак. Но сколько себя ни обманывай, именно гардероб подруги мог теперь выручить меня, а собственные тряпки давно уже сделались чем-то призрачным и нереальным.
В тот достопамятный день, когда на мне впервые не сошлась молния ее платья, я едва не лишилась сознания. Впрочем, быстро нашла объяснение – наверняка эту вещь Сара-Джейн купила для встречи выпускников. По такому поводу она неизменно садилась на жестокую диету и сильно худела.
Я давно уже не представляла, какой размер ношу, потому что Сара-Джейн всегда выпарывала из швов предательские этикетки. Началось это еще в пятом классе. Одна девчонка забралась тогда в ее шкафчик и раструбила по всей школе, какой размер носит моя подруга. Как-то я спросила Сару-Джейн:
– Если стесняешься своего размера, почему бы не похудеть?
– Не стесняюсь я, – возразила она. – Вполне себе нравлюсь, но терпеть не могу, когда кто-то сплетничает о моем весе и допытывается, почему я его не сброшу.
С тех пор я никогда больше не касалась этой темы. И вот вещи Сары-Джейн становились мне малы.
Целый час я провела перед зеркалом, примеряя одежду и изучая свое отражение. Сара-Джейн обожала пестрые узоры и оборки, в которых я выглядела совершенно по-дурацки. Ее любимые цвета – бежевый, персиковый, бледно-голубой – превращали меня в блеклую моль. Но я носила все это. Почему? В память об ушедшей подруге? Или в наказание?
Я вяло высвободилась из последнего платья – темно-синего, с большим отложным воротником, точь-в-точь детский матросский костюмчик – и осталась с зеркалом один на один.
Значит, вот какая ты, Барбара... Привет. Это все еще ты? Безвольно повисшие руки скрывали сантиметров десять, а то и пятнадцать на боках и бедрах. Чтобы быть предельно честной, я развела руки в стороны. Итак, раз, два, начали! Веки опухли, глаза превратились в щелочки – это ладно, последствия попойки и недосыпа. Толстые щеки плавно перетекают в два с половиной яруса подбородков. Так, идем дальше. Мощные плечи, бычий загривок. По предплечьям гуляют волны рыхлой плоти. Нежные локти по-прежнему изящны, а вот запястья стали мясистыми и одутловатыми. Пальцы-обрубки.
Руки затекли. Я уронила их и повернулась боком. Это что, мой живот? Немедленно втянуть. Я напрягла мышцы до черноты в глазах, но безрезультатно. Грудь, и прежде весьма скромная, не стала пышнее, только отвисла и сплющилась двумя сдутыми воздушными шариками. Туловище казалось одинаково бесформенным что спереди, что сзади. А бедра... Не бедра, а победный гимн необузданной плоти. Где-то среди этого буйства теряются впадины коленных чашечек. Толстые икры. Заплывшие щиколотки. Но есть же во мне хоть что-то привлекательное?..
– У тебя прекрасные, вьющиеся от природы волосы. Потрясающие глаза. – Я похлопала набрякшими веками. – Блестящие, ухоженные ногти и очаровательные ушки изящной формы.
Самовнушение потихоньку действовало, мое отражение заметно приободрилось, и я заговорщицки подмигнула ему.
– Ты умна, талантлива и к тому же в ладах с компьютером. Может, это и немного, но это ведь только начало.
Одежду Сары-Джейн я запихала в несколько огромных пакетов – по пути в редакцию заброшу в приют для бездомных. Все свои элегантные наряды-маломерки перетаскала на чердак. Если за год в них не влезу, избавлюсь без всякой жалости. Теперь в гардеробе одиноко болтались три мастерски сшитых платья самого простого покроя – творения личной портнихи Кэтлин.
Часы пробили шесть. На пробежку времени нет, но я все же улучила минутку, чтобы позвонить Кэтлин.
– Слава богу! – с чувством сказала она, узнав, что Фрэнклин смылся. – Ты как там, держишься?
Я искренне уверила ее, что держусь, и еще как. Ее день был забит под завязку, мы уговорились вместе поужинать завтра. Наконец я спрятала в портфель статью о миссис Пэйн, уложила вещи Сары-Джейн в машину и поехала в город.
Над крышами расцветал новый день моей жизни.
Я следила, как Морт, редактор нашего отдела, штудирует мою статью. Он улыбался – зрелище редкостное и не особенно красившее его диковатую физиономию. История миссис Пэйн – я назвала ее “Незаметное чудо” – проняла даже его.
– Спасибо, Морт, – прочувствованно сказала я, хотя и сотня “спасибо” не смогла бы вместить мои чувства.
– Не за что, – буркнул он.
Определенно, хрестоматийные семейные ценности снова входили в моду в нашем обществе. И только я плыла против течения – моя личная жизнь, как всегда, шла вразрез с общенациональными тенденциями. Я прилежно посещала церковь, когда высмеивать религию считалось особым шиком. Оставалась преданной женой, когда все вокруг разводились. А теперь вот послала мужа к черту – именно тогда, когда все взрослое население США заново открывало для себя ценности семьи и брака.
Мак, разумеется, еще не появлялся. Всего лишь половина десятого – в такую рань уважающий себя сотрудник “Глоб” только-только продирает глаза над первой чашкой кофе. Его огромное – как раз для меня – кресло оказалось в полном моем распоряжении. Устроившись поудобнее, я позвонила в избирательный штаб Фрэнклина. Да, ответила особа, ведавшая поездками, для мистера Аверса заказан билет до Спрингфилда. Рейс на 7.05 утра. Минутку, она проверит. Да-да, мистер Аверс сел в самолет и улетел точно по расписанию.
Через полчаса я уже изучала диспозицию в помпезном вестибюле модернового офисного небоскреба. Кафетерий наискось, в дальнем углу. Ровно в 10 часов 10 минут преданная секретарша Фрэнклина мисс Мамфорд отправится пить кофе – как всегда за последние двадцать лет. Вернется она в половине одиннадцатого. В моем распоряжении гарантированных двадцать минут. Надеюсь, этого хватит.
Наблюдательный пункт я выбрала в укромной нише возле лифтов, с отличным видом на кафе. Непринужденно облокотилась о прилавок табачного киоска, прикрылась “Вог”. Мисс Мамфорд не была поклонницей сигарет, жвачки или непритязательного чтива. В 11 часов 12 минут секретарша проследовала в кафетерий. Не успела ее деревянная спина скрыться там, как я уже нажимала кнопку пятнадцатого этажа.
– Привет! – Лучась улыбкой, я вошла в приемную Фрэнклина. – Мы вроде бы не знакомы. Я Барбара Аверс, жена мистера Аверса.
Последнее звено в длинной череде девочек на телефоне, ярко раскрашенное и крупно завитое создание, похлопало ресницами.
– I-i... – Вялые пальцы неуверенно коснулись моей руки. – Очень приятно...
– Как вас зовут?
– Салли. Салли Грабмэн.
– Очень рада с вами познакомиться, Салли. Хочу забрать кое-какие мелочи для Фрэнклина.
– Но, миссис Аверс, я не знаю, может...
– Мисс Мамфорд мне поможет.
– Но у нее сейчас перерыв...
– О... (Какой сюрприз.)Не беда. Я и сама прекрасно знаю, где что лежит. Как-никак именно я когда-то вводила мисс Мамфорд в курс дела.
В приемной зазвонил телефон, и девушка растерянно оглянулась.
– Все в порядке, дорогая. Бегите.
И девушка побежала. За те жалкие гроши, что ей тут платят, глупо связываться с женой патрона – особенно учитывая, что мы с ней явно в разных весовых категориях.
Я уж и не помнила, когда наведывалась в контору Фрэнклина в последний раз. Со смерти Сары-Джейн я лишь изредка выбиралась в центр, и всегда Фрэнклин назначал мне встречу в ресторане, в театре, в спортивном зале. Где угодно, только не на работе. Невероятно, но факт: я не заглядывала сюда без малого год.
Папки по старым судебным процессам хранились вместе, в одном помещении. По всем стенам, от пола до потолка, высились безликие стальные стеллажи с выдвижными ящиками, набитыми тысячами и тысячами законченных дел. Если я убеждена, что к их числу относится и дело Люсинды Пэйн, разумно начать поиски именно отсюда. Впрочем, мало ли в чем я убеждена? Нужны бесспорные доказательства. Пока вина не доказана, Фрэнклин – да повылазят его пересаженные волосы! – считается беспорочным, как младенец.
Быстро обследовав архив, я вытянула ящик на “П”. Забит он был до отказа, но папки Фрэнклина, по счастью, легко узнать: из всех сотрудников фирмы только он отмечает закрытые дела маленькой четкой галочкой напротив имени клиента. Я торопливо перебрала все папки, от Уильяма Пакстона до Анны Пшиковски. Люсинды Пэйн не было.
Совершенно обескураженная, я вернулась к началу ящика и тщательно изучила его содержимое еще раз. Может, бумаги Люсинды случайно угодили в чужую папку? Ничего подобного. Значит, дело все еще не закрыто? Но чутье подсказывало обратное.
Чеки! Те, что Фрэнклин выдал мне для банка “Горный”! На них-то я и открыла счет его избирательной кампании. Чеки, выписанные страховыми компаниями на фамилии его клиентов... Ну конечно! То были выплаты по выигранным и благополучно закрытым делам. Вроде дела миссис Пэйн... Я зажмурилась, вспоминая фамилию.
Кэдбери. Как шоколад. Фрэнклин вскоре отобрал у меня бухгалтерские книги и увез их в избирательный штаб. Я перебирала папки на “К”, словно пролистывая десятки судеб, подошедших к критическому рубежу. Совсем как моя судьба. Знать бы, в какой адвокатской конторе, в каком железном ящике скоро появится бракоразводное дело Барбары Аверс... Не сомневаюсь, мой пока еще супруг охотно присоветует мне какого-нибудь адвоката.
Сразу за “Куинн” следовал некто “Кэррэдин”. У меня болезненно екнуло сердце. Дело Кэдбери закрыто, между тем его здесь нет. Вывод напрашивается сам собой: оно отлеживается в одной компании с папкой Люсинды Пэйн в каком-то укромном месте. Но где, черт возьми?
Убедившись, что рядом ни души, я скользнула в личную приемную Фрэнклина. Документы по текущим делам, помнится, хранились в кабинете мисс Мамфорд. Ключ от комнаты секретарши я выудила из-под горшка с чахлой бегонией – нехитрый тайник не менялся годами. Обшарила и стол, и стеллажи, но ни Пэйна, ни Кэдбери не нашла. В задумчивости я вновь заперла ее унылую конурку и вернула ключ под горшок.
Оставался последний вариант – папки из кабинета Фрэнклина. Такой чести удостаивались лишь особо привилегированные клиенты – миллионеры, политики, звезды шоу-бизнеса и спорта. Их дела он берег от любопытных глаз собственных служащих. Я выкопала со дна сумки связку ключей, отперла дверь, вошла и обомлела.
Передо мной предстал совершенно незнакомый кабинет постороннего человека. Без следа испарилось солидное убранство в серых и бордовых тонах, над которым я колдовала не один месяц. Теперь тут царили блеклые оттенки лимона и дыни. И повсюду витал дух одной бледнолицей особы...
Забавно, он даже не обмолвился, что заново оформил кабинет. Как, впрочем, и о званом ужине в избирательном штабе. Нет и массивного дивана с кожаной обивкой, который в свое время так понравился Фрэнклину. И куда подевались подобранные под стать дивану стулья-троны? А его стол! Боже, сколько недель я убила на словесные баталии с краснодеревщиком. Тот ни в какую не желал принимать всерьез требования Фрэнклина к размерам столешницы, устройству ящиков и форме ручек.
Несколько месяцев жизни угробила я на то, чтобы жесткие, как церковный догмат, представления Фрэнклина об идеальном кабинете адвоката получили полное и совершенное воплощение. И вот все мои труды пошли прахом. Передо мной был холодный и манерный интерьер, будто выскочивший из модного журнала тридцатых годов. Мебель ломких геометрических форм с неожиданно скругленными углами и груда ярких безделушек – не кабинет, а будуар. Молодец, Эшли.
В книжном шкафу тоже произошли перемены. Все стояло не на своих местах, и я порядком попотела, пока нашла увесистый энциклопедический словарь. Наконец вытащила том и вздрогнула – в просвете между книгами самоуверенно улыбалось мое лицо, точеное и надменное. С горькой усмешкой я достала из шкафа наше семейное фото, которое прежде стояло у Фрэнклина на столе. Барбара Аверс была высокомерна и прекрасна, как голливудская звезда. Высокие, как у Одри Хёпберн, скулы, томно мерцают глаза Бетт Дэвис, а совершенству подбородка позавидовала бы сама Кэтрин Хёпберн.
Я много месяцев не видела этого лица. Ее величество Барбара Великолепная. Идеальный портрет идеального семейства. Я обнимаю Рикки и Джейсона, а Фрэнклин – да поразят его разом кариес, пульпит, пародонтоз и аллергия на новокаин! – держится особняком. Я швырнула глянцевую картинку в мусорную корзину, открыла словарь на букву “К” и завладела ключом от ящика с секретными бумагами.
Папка Кэдбери отыскалась сразу же. У фамилии стояла галочка, а следом за ней – маленький плюс. А вот и Люсинда Пэйн, и снова тот же плюс на полях. Обе папки раздувались от бесчисленных документов – нечего и думать прочитать это все за несколько оставшихся минут. Но эти два дела связывало что-то подозрительное, и я твердо решила докопаться до правды. Схватив со стола Фрэнклина блокнот, я поспешно переписала шапки обеих папок – имя клиента, адрес и телефон, официальный номер дела и сумму выплаты. Затем по уши зарылась в каталог, лихорадочно отыскивая другие дела с галочкой и плюсом.
– Что вы тут делаете? Это секретные сведения!
Едва не прикусив язык, я обернулась на крик. Клокоча от возмущения, на меня наступала мисс Мамфорд. Я улыбнулась:
– Мисс Мамфорд, рада вас видеть.
– Миссис Аверс? – недоверчиво спросила она.
Господи, ведь мисс Мамфорд знает только Барбару-худышку. Я глубоко вздохнула с деланным смущением.
– Ах, понимаю, меня теперь трудно узнать. Боюсь, я порядком располнела. Но знаете, операция, лекарства, постельный режим...
Мисс Мамфорд помешана на болезнях, может часами смаковать чужие симптомы. Больной человек сразу же делается ей симпатичен – особенно если перенес операцию. Вот и сейчас за толстыми стеклами очков промелькнула тень неподдельного интереса. Но разумеется, идеальное воспитание не позволило ей пуститься в расспросы.
– А я и не знала... Конечно, удивлялась, что вы так давно к нам не заходите, но списывала на занятость. Эти ваши заметки в “Глоб”, наверное, отнимают массу времени?
– Представляю, мисс Мамфорд, как вы были потрясены. Незнакомка пробралась в кабинет Фрэнклина и роется в его личных бумагах. – Я снова взялась за карандаш и зашуршала папками. – Но Фрэнклин такой рассеянный. Представляете, улетел в Спрингфилд без каких-то важных данных.
– Он мог позвонить мне.
– Но, мисс Мамфорд, он так и сделал. Вчера до ночи названивал вам домой, однако никто не брал трубку.
– Я была дома.
Второе имя, третье... Я строчила как пулемет, но время неслось еще быстрее.
– Помнится, Фрэнклин одновременно укладывал чемодан и пытался до вас дозвониться. Может, ошибся номером... (Быстрее!)К счастью, я все равно собиралась в редакцию, вот и согласилась заглянуть в контору.
– Позвольте вам помочь, миссис Аверс.
– Да уже почти все. Осталось несколько имен... – Спасибо, папа, заставил меня освоить скоропись! – Но я не прочь выпить чашечку кофе.
Она ушла. Седьмое имя, восьмое... На “Л” и “М” ничего...
– Ваш кофе!
– Кофе? Разве я сказала “кофе”? (Взгляд идиотки.)Что значит старая привычка. Врачи ведь запретили мне пить кофе. Чай, лучше травяной. Вас не затруднит?
Пластиковый стаканчик с желтоватой жидкостью возник передо мной с той же необъяснимой скоростью, но я все же успела покончить с буквой “П”. И тут на столе Фрэнклина зазвонил телефон.
– Приемная мистера Аверса.
На “Р” ничего, на “С” одна фамилия. Жалобно хрустнув, сломался грифель, и я судорожно схватила другой карандаш.
– Не беспокойтесь, мистер Аверс, я сейчас же все оформлю. (Фрэнклин!)Желаете поговорить с миссис Аверс?
Его крик я услышала через комнату.
– Д-да, она здесь... (Пауза. Пиши быстрее!)Делает для вас выписки из секретных папок.
Еще одна фамилия на “Т”. Быстрее! Телефонная трубка со стуком упала на стол, ящик картотеки захлопнулся, едва не отрезав мне пальцы. (У-у-ууууу – Ну и боль.)
– Миссис Аверс, я требую, чтобы вы немедленно ушли!
– Мисс Мамфорд! (Побольше гнева и недоумения. Пальцы выглядят ужасно.)
– Вы не имеете права здесь находиться. Мистер Аверс...
– Фрэнклин? Что он вам наговорил? – Я уже была у стола. – Фрэнклин?
– Какого черта ты делаешь в моем...
– Милый, нехорошо разыгрывать мисс Мамфорд.
– ... Кабинете?!
– Да, вообрази, она все приняла за чистую монету. – Я рассмеялась и взглядом призвала секретаршу примкнуть к нашему веселью. – Представляешь, она прищемила мне пальцы ящиком.
– Так ты роешься в моем архиве? Убирайся! Сию секунду!
Я подула на пальцы и помахала ими. Свежие ссадины вспухли кровью, мисс Мамфорд в изумлении уставилась на них, начисто выпав из разговора.
– Нет, спасибо. – Я снова рассмеялась и пояснила секретарше, прикрыв ладонью трубку телефона: – Фрэнклин интересуется, не нужен ли мне опытный адвокат. Чтобы подать иск о физическом ущербе.
– Я принесу аптечку.
Оставшись одна, я прижала трубку плечом и вновь взялась за карандаш. Делать выписки и одновременно слушать Фрэнклина было затруднительно, так что я не обращала внимания, что он там несет. Слава богу, на “У” и “Ф” пусто. Поднажми, Барбара, еще две папки!Фрэнклин сорвался на пронзительный фальцет. Послышались шаги. Возвращается!
– И я люблю тебя, милый! – Я звучно чмокнула трубку. – Надеюсь, тебе удастся разжиться деньгами на свою кампанию. И возвращайся поскорее. Пока.
– Мне так жаль, миссис Аверс. – Мисс Мамфорд вошла в кабинете с йодом и ватой. – Никогда не знала, что мистер Аверс любит розыгрыши. Он всегда такой серьезный... – Она покраснела.
– Фрэнклин – прирожденный актер. – Я торопливо писала, стараясь не коситься на пузырек с йодом. – Может, подождем с перевязкой? Я почти закончила.
Телефон зазвонил снова. Фрэнклин. Едва мисс Мамфорд сняла трубку, я выхватила из ящика две последние папки и бросилась к двери в ванную. Но мисс Мамфорд оказалась проворнее – пока я шаталась на своих каблуках, она одолела дистанцию, разделявшую нас.
– Стойте! Отдайте мне эти папки.
Она вцепилась в папки, но я вырвалась и привалилась к двери в ванную, свободной рукой пытаясь нашарить дверную ручку.
Глаза мисс Мамфорд налились бешенством. Мои пальцы наконец нащупали и повернули ручку. Мисс Мамфорд снова бросилась на меня, но я шагнула в сторону, и она влетела в ванную. Я захлопнула дверь.
– Откройте!
Она дергала ручку, колотила в дверь. Я всем телом навалилась на преграду, быстро водя карандашом в блокноте. Мисс Мамфорд была намного легче, и этого преимущества оказалось достаточно, чтобы я могла разобраться с двумя оставшимися папками.
Закончив писать, я осознала, что дверь больше не сотрясается под ударами. Из ванной доносилась невнятная скороговорка. Телефон в ванной! Я пересекла комнату, всунула папки в картотеку и быстро вышла из кабинета. Навстречу мне двигалась телефонистка.
Оттолкнув ее, я вырвалась из офиса и бросилась через холл. Прямо напротив лифта находился офис крупной адвокатской фирмы. Секретарша испуганно уставилась на меня.
– Простите, мне нужен туалет!
Девушка махнула рукой куда-то в сторону. Я замешкалась, демонстративно роясь в сумке. В щель чуть приоткрытой двери я могла видеть лифт. Двери одной из кабин открылись, и к офису Фрэнклина проследовали два охранника, вооруженные резиновыми дубинками. Мгновение спустя я ворвалась в лифт и выдохнула, только когда кабинка поехала вниз.
* * *
Я увидела Кэтлин сразу же, едва переступив порог ее туристического агентства.
– Какое счастье, что ты развязалась с ним! – Она смеялась сквозь слезы, тиская меня в железных объятиях. Я подумала, что она подхватит меня и закружит по комнате, сшибая клиентов с рекламными брошюрами и мисками фирменного супа.
– Как настроение?
– Все лучше и лучше.
Кто-то попытался перехватить Кэтлин, но она отмахнулась.
– Послушай. Не хочу мешать тебе. Давай поговорим завтра за ужином, ладно? А сейчас мне позарез нужен твой кабинет.
– Он к твоим услугам.
В маленькой комнатке я без сил рухнула в кресло. Неужели все это происходит наяву? И я только что совершила налет на офис Фрэнклина? Поверить не могу. Проникновение с преступными намерениями, вот как это называется! Уголовщина. С особым цинизмом и применением скорописи.
Наверняка мисс Мамфорд уже позвонила в полицию. И скоро я окажусь за решеткой на хлебе и воде... Зато похудею. Я улыбнулась. Весь срок меня будет греть воспоминание о чопорной мисс Мамфорд, вмиг растерявшей свой лоск. Как шипела, запертая в ванной! А Фрэнклин, беснующийся в телефонной трубке? Отвела душу, ничего не скажешь! Конечно, метод Кэтлин с битьем посуды выглядит эффектнее, но и у меня получилось неплохо.
В кабинет заглянула женщина в полосатом переднике, улыбнулась и внесла тарелку огуречного супа, посыпанного румяными гренками.
– От босса. Велела вам передать, что блюдо это легкое и для здоровья полезное.
– Банда комедиантов, – рассмеялась я. Женщина встала у двери, сложив руки на объемистом животе. Под ее настойчивым взглядом пришлось отправить в рот ложку свежего холодного супа. Лишь тогда она незаметно удалилась. В последний раз я ела в доме миссис Мэйз. Сейчас ее банановый кекс ссохся в отвратительную коросту на ботинках и кроссовках Фрэнклина. То ли бутылка коньяка, то ли бессонная ночь начисто отбили у меня всякую охоту к еде. Я отодвинула тарелку, достала список клиентов Фрэнклина и позвонила Маку.
– Не знал, что ты художница, – сказал он. Не сразу вспомнился прилепленный к компьютеру листок с забавной смеющейся рожицей.
– Я женщина с бездной талантов. Как ты догадался, что рисунок от меня?
– Морт сказал, что ты заходила. Дал почитать твое эссе. Меня даже зависть проняла.
– Что, я так блистательно пишу?
Мак рассмеялся, и я представила его блестящий глаз в лучиках тонких морщин, изгиб улыбающихся губ и повязку.
– Ну, пишешь ты терпимо...
– Терпимо?!
– Но твое “Чудо” – настоящая находка. Подумать только, два человека сорок лет вместе, а любят друг друга, как в первый день.
– Так ты об этом...
– Ну да, а что такое?
Вместо ответа я зевнула.
– Нагоняю на тебя скуку?
– Прости. Плохо спала ночью. Точнее, совсем не спала. Скажи, можно ли наверняка установить, что дело уже рассмотрено в суде и закрыто?
– Что за дело?
– Производственная травма.
Уточнив детали, Мак без колебаний выдал мне точные и подробные инструкции и лишь потом поинтересовался, что, собственно, стряслось.
– Есть интерес. А много времени понадобится?
– По обстоятельствам. Может, и неделя. У меня упало сердце. Нет у меня этой недели!
– Если дело старое, придется перерыть весь архив, – пояснил Мак, и я повеселела.
– Недавнее!
– Тогда его поднимут сразу же. Хотя, знаешь, эти клерки порой копаются как сонные мухи... Вот что, я как раз собирался в архив, к тому же меня там знают. Скажи, что за дело и что именно тебя интересует. Я сам все выясню.
Сейчас почти половина одиннадцатого. Похороны в два, а прежде ведь надо забежать в банк. В судебный архив мне не успеть, но я должна узнать, обворовывал Фрэнклин своих клиентов или нет. Но Мак... с его нюхом ищейки он тотчас учует криминальный душок и не успокоится, пока все не раскопает. Особенно если стану диктовать длинный список недавних дел... Может, подкинуть ему лишь одно?
– Ладно. Я хочу написать продолжение, на сей раз о мистере Пэйне. Нужны кое-какие подробности из дела его жены. Скажем, сколько им пришлось дожидаться выплаты, какого числа был вынесен вердикт и сколько они получили.
– Вряд ли там указана сумма.
А это и не нужно – цифры я списала с секретных папок Фрэнклина.
Не беда, сгодится любая фактура. Не хочется выпытывать все это у человека, который хоронит жену. Конечно, такие факты вряд ли пригодятся, разве что для полноты впечатлений и личного архива...
– Без проблем. Поеду прямо сейчас, так что к обеду управлюсь. Может, тогда и встретимся?
– Вряд ли. Я буду на похоронах миссис Пэйн. Увидимся позже, хорошо?
Я повесила трубку и бросила случайный взгляд в свой блокнот. За разговором я бессознательно выводила росчерки и завитушки. МАК – значилось в самом центре листа. Большими буквами в виде сцепленных сердечек.
* * *
Банк “Горный” находился как раз по пути на кладбище. Своим овдовевшим клиентам Фрэнклин советует первым делом заглянуть в сейф, ознакомиться с последней волей усопшего, а потом уже идти рыдать над могилой.
Ровно в половине первого я завела новый сейф на свое имя и получила на руки тот, которым мы пользовались на пару с мужем. Запершись в кабинке, выставила оба ящика на стол и начала без разбору перегружать содержимое общего ящика в собственный – акции, ценные бумаги, страховые свидетельства, оба наших завещания.
Завещания. Как юлил Фрэнклин, расписывая прелести своего замысла. Как терпеливо и вкрадчиво разъяснял его достоинства. “Мы ведь не позволим хрычам из правительства отобрать наши деньги, которые я зарабатываю тяжким трудом, правда, пупсик?” По завещанию Фрэнклина имущество попадало под контроль попечителя, а тот выдавал бы нам на карманные расходы. Даже после своей смерти Фрэнклин намеревался распоряжаться мною и детьми.
– Барбара, сколько я повидал несчастных женщин, которых обвели вокруг пальца. Сектанты, альфонсы, биржевые махинации...
– Я не из таких.
– Тогда вспомни, что учудила твоя приятельница Карен Блекстон. Заполучила деньги Мелвина и с родными детьми не поделилась.
– Знаешь, сколько лет этим, с позволения сказать, детям?Тридцать восемь и сорок два! Дочь за пять лет ни разу не позвонила Карен, а единственный источник дохода сына – судейство дворовых бейсбольных матчей. Что за чушь ты несешь, Фрэнклин? Великовозрастные дети во всем зависели от Мелвина и привыкли полагаться на отца, а Карен наконец-то выпихнула их во взрослый мир. А что до меня, разве я хоть раз поставила свои прихоти выше интересов детей?
Все впустую. Фрэнклин навязал мне свое завещание, а в попечители назначил вечно угрюмого, жесткого, как стальной рельс, партнера. К счастью, у меня тогда было утешение. Сигареты.
Правда, и от попечителя оказался кое-какой толк. Он убедил Фрэнклина составить подробный перечень всех его активов – акций, недвижимости, – буквально всего. Сейчас я в полной мере оценила эту любезность. Выглядел список впечатляюще. Не сомневаюсь, при разводе он здорово облегчит жизнь моему адвокату.
Я сунула бесценный документ на дно своего ящика. Сверху легли пять серебряных слитков и неплохая коллекция редких монет в скромных пластиковых коробочках. Спору нет, приятные пустячки, но я – то рассчитывала на наличность. Фрэнклин всегда держал в сейфе пачку купюр на черный день – когда несколько сотен, а когда и тысяч. Сумма менялась, но хоть что-то в заначке лежало обязательно. И вот неприкосновенный запас испарился.
Сбываются мои подозрения – борьба за кресло сенатора обходится мужу слишком дорого. Леди Эшли порой посещают экстравагантные замыслы. Пространные телеинтервью в самое горячее время, реклама во весь газетный разворот... А бедному Фрэнклину только и остается, что подписывать чеки, – трудно сказать “нет” женщине, которая говорит “да”.
Под конец я переложила в свой ящик изящные бархатные футляры с мамиными драгоценностями.
– Привет, мама! – Я любовно погладила нежный ворс. – У меня сейчас куча проблем. А с тобой когда-нибудь случалось такое? Бабушка и папа дружно рисовали тебя белоснежным ангелом, парящим над обычными человеческими проблемами и страстями. И я привыкла считать тебя высшим существом, непогрешимым и совершенным. Но ты ведь не была ангелом, правда?
За дверью послышались шаги – старая миссис Уиттикер, по обыкновению, гадала, с кем это я говорю. А с кемя говорю? Какой она была на самом деле, моя мама?
– Знаешь, я на них не в обиде. Они жалели бедную сиротку, вот и придумали для нее какую-то особенную маму, не такую, как все прочие люди. Им казалось, мне это нужно. А нужно-то было совсем другое – и в детстве, и теперь! Знать и верить, что ты была обычной женщиной, живой, из плоти и крови, что могла порезать палец, и запудрить прыщик, и посмеяться непристойной шутке. Что тебя порой все вокруг бесило и доставало и что у вас с папой случались ссоры, как в любой другой семье... Ты прости, мам, что я так долго не понимала таких очевидных вещей. Прости, что столько лет поклонялась тебе вместо того, чтобы просто любить...
Бережно уложив футляры, я нехотя опустила стальную крышку ящика.
– Я люблю тебя, мамочка. Приглядись к Люсинде Пэйн – она того стоит.
Поднявшись из хранилища, я задержалась у окошечка для привилегированных клиентов.
– Ума не приложу, как это случилось. Извели все чеки, а новых не заказали. – Радужная улыбка идиотки. – Теперь вот срочно понадобились – немного, штук двадцать пять, – а когда их еще дождешься.
Я назвала номер счета моего “скроенного для руководства” супермена. Служащая предложила расписаться, чтобы сравнить подпись с образцом. Но поскольку тот счет открывала я, экзамен выдержала на отлично.
Уже через десять минут я гнала машину к кладбищу. В бумажнике, надежно запрятанные под молнию, ждали своего часа двадцать пять чистых чеков. Я еще не знала, придется ли пускать их в ход. Подтвердятся мои подозрения или нет? Теперь все зависело от судебного архива.
В самом сердце старого кладбища вросла в землю маленькая часовня – по виду нечто вроде карманной триумфальной арки. От этого преддверия мира иного, как от ступицы колеса, расходились лучи дорожек, расчерчивая клиньями кладбищенскую землю. За долгие годы все клинья были разобраны разными конфессиями. Теперь любой протестант, иудей или католик – будь он бедный или богатый, черный или белый – мог рассчитывать на упокоение поближе к своему богу.
Я приехала раньше всех и долго ждала в душной машине, пока окончательно не спеклась. Где же приглашенные? Возможно, прибыли пешком или на такси и давно ждут внутри. Отругав себя за недогадливость, я поспешила в часовню.
Там было пусто. Посреди зала нелепое сооружение – нечто вроде решетчатого железного стола на колесах. На нем криво стоял закрытый гроб Люсинды Пэйн. Вряд ли похоронное бюро разорилось бы, задрапировав ржавые прутья куском черной ткани.
Я приблизилась к Люсинде. Стук каблуков, эхом отразившийся от мраморных стен и пола, оскорбил торжественную тишину. В изголовье ровно горели две массивные свечи в высоких подсвечниках. Я вгляделась в чистое пламя.
– Как жаль, что не довелось с вами познакомиться, – шепнула я, нежно коснувшись крышки гроба в голубоватых мраморных прожилках. Вместо прохлады и гладкости камня ладонь ощутила неприятно-теплую шершавую пластмассу.
Снаружи донесся шум двигателя, на цыпочках вошли четыре скромные женщины. Оказалось, соседки. Многие хотели проститься с Лю-синдой, объяснили они, да только все на работе.
В часовню влетел деловитый священник, следом появился и мистер Пэйн. Заметив меня, он посветлел лицом. Мы молча обнялись. Он поздоровался с другими женщинами, называя каждую по имени и сердечно благодаря. Священник нетерпеливо листал Библию, словно мы насильно оторвали его от важных дел, а теперь попусту тянем время. Строго покосившись на него, я взяла мистера Пэйна под руку и подвела к гробу.
– Вообще-то он не из нашего прихода, – шепнул мистер Пэйн, будто извиняясь – Наш на год уехал с миссией в Перу. Достойный человек. Ему будет жаль Люсинду. Не знаю, откуда взялся этот молодчик, но душевности в нем ни на грош.
Священник зачастил с места в карьер. Он не был знаком с миссис Пэйн и не потрудился хоть что-нибудь узнать о ней. Его надгробное слово состояло из банальностей и туманных рассуждений о добродетельных женщинах вообще. Этот выдуманный портрет не подходил ни к одной из моих знакомых и уж конечно не имел ничего общего с Люсиндой Пэйн.
Отработав повинность, святой отец уткнулся в Библию и забубнил молитвы. Явный любитель излишеств во всем, от еды до секса. Так и виделось, как он смачно ковыряется в носу в мнимом уединении своего авто, как травит в закрытом клубе похабные анекдоты о “цветных” и “бабах”, как мухлюет с налогами и дурит жену – одинаково цинично и равнодушно. Мне стало легче дышать, когда он замолчал.
– Служба окончена, все свободны.
– Хочу увидеть, как ее опустят в землю. – Голос мистера Пэйна дрогнул, и я ободряюще стиснула его руку.
– Это займет немало времени...
– У меня время есть, – жестко оборвал старик. – А ваше я оплатил.
Вот сейчас я видела того самого мистера Пейна, от которого лез на стенку Фрэнклин. Этот человек, знающий свои скромные права и готовый за них постоять, – честный и смелый трудяга, “задолбавший” выжигу-адвоката.
Не удостоив священника ни единым взглядом, он повлек меня из прохлады часовни в пекло августовского дня.
– Хочется верить, что Люсинда любила вас же сильно, как вы ее...
Он чуть заметно улыбнулся:
– У меня ни разу не было повода думать иначе.
Недовольный священник нагнал нас уж католическом секторе, срезав путь через еврейский. Похоронная команда лениво тянулась с дом. Он энергично замахал руками, требуя пошевеливаться. Мы с мистером Пэйном, оставшись у могилы, горестно молчали, думая каждый о своем.
В последний раз я была на кладбище, хоронили Сару-Джейн. На поминальную службу пришли сотни людей. Священник плакал скрывая слез, и едва мог говорить. Близкие читали ее любимые стихи и наперебой вспоминая светлые моменты ее жизни. А позже я ненароком услышала, как Стэнфорд распинается перед какой-то девчонкой не старше двадцати: “представьте, в похоронном кортеже собрал семьдесят пять машин”. И все это со слезой в лосе. Мы прощались с Сарой-Джейн, а он считал машины.
Наконец подтянулись могильщики, y6paee кусок дерна, прикрывавший свежую яму. Решетчатая железная телега все не желала как следует устанавливаться над могилой. Пока они воевали с ней, на дорожке резко затормозило такси, откуда выскочил Мак.
– Слава богу, успел, – шепнул он мне, представился мистеру Пэйну и тепло пожал ему руку. Потом вытащил из кармана газетную вырезку, аккуратно расправил и подал старику: – Вот, пробный оттиск статьи, которую Барбара посвятила вашей жене. Думаю, вам будет приятно.
Мистер Пэйн благоговейно принял листок, но читать не смог: слезы застилали глаза, мелкие буквы расплывались.
– Прочитайте вы, – робко попросил он.
Гроб дрогнул, пополз вниз. Я начала читать историю жизни и любви Люсинды Пэйн – женщины, сумевшей превратить кусочек нашего несовершенного мира в рай. Мне было мучительно тяжело писать об этом и уж совсем трудно оказалось читать. Голос срывался, душили слезы.
И все-таки я дочитала. Все почтительно молчали – даже могильщики оторвались от своих хлопот. Я не обольщалась – их зачаровал не мой литературный талант, а красота Люсинды. Они плавно опустили гроб в могилу и деликатно шагнули в сторону, пропустив вперед нас.
Пэйн принял у меня статью, бросил вниз, и страница, покружившись, легла на крышку гроба.
– Вот, Люсинда, теперь о тебе узнает весь Чикаго. Все прочитают, какой ты была, и полюбят тебя. А вы, ваше преподобие, – он устремил суровый взгляд на притихшего священника, – надеюсь, слушали внимательно. Такой и должна быть настоящая надгробная речь.
Тяжело нагнувшись, Пэйн подобрал горсть земли. Следом и мы с Маком бросили в могилу по пригоршне и проводили старика до горбатой развалюхи, отдаленно напоминавшей машину. Та неохотно завелась и уползла с оглушительным стрекотом, выплевывая клубы черного дыма.
– Не богач, – сочувственно заметил Мак и опустил руку мне на плечо. Сама не сознавая, что делаю, я порывисто стиснула его пальцы.
– Спасибо, что пришел.
– Надеялся поддержать его хоть немного. Я ведь успел пролистать их дело в архиве. Знаешь, что они только не пережили за два последних года...
– Ты читал дело?
Он похлопал по карману:
– И даже снял копию.
– Дашь посмотреть?
– На дармовщину не рассчитывай. Нужна информация – плати. Это обойдется тебе в... полчаса за рулем! Подкинешь меня домой.
– Залезай. Почитаешь по пути.
Через сорок минут я свернула с окружной дороги к парку Линкольна. Выслушав рассказ Мака, я тщетно пыталась найти хоть одно доказательство того, что Фрэнклин не вор. В архивном деле черным по белому значилось: процесс тянулся два года, исковая сумма составляла пять миллионов. Суд закончил рассмотрение дела четыре месяца назад, но о выплате до сих пор нет ни слова.
Слушая Мака, я изо всех сил пыталась удержать на лице невозмутимое выражение. Бессмыслица какая-то. Кто станет отказываться от огромной компенсации, когда она практически в кармане? Никто – кроме адвоката, который метит в сенаторы и остро нуждается в наличности. Подонок.
По улице Фуллертон машины ползли еле-еле: водители бросали педали и руль при виде юных девушек, спешащих на пляж. Одного моего платья хватило бы на сотню их бикини в комплекте с пляжными сумками.
Наконец я вырвалась на простор фешенебельной улицы – подлинного царства французских ресторанов. “Амбрия”, “Гран-кафе”... Мы с Фрэнклином исправно посещали их в те времена, когда были идеальной парой. Я тогда смолила одну за одной, а на ужин заказывала лишь легкую закуску, салат и десерт. Пых-пых... Запивая все это бокалом-двумя сухого белого с содовой – ни грамма сахара, пых-пых...
– Приехали, – сказал Мак.
Очнувшись, я резко затормозила у старинного многоквартирного дома. Импозантный фасад, весь в лепнине, выходил на романтический заросший парк, раскинувшийся от консерватории до зоопарка Линкольна. Все здесь дышало несуетностью и покоем – кроме стоянки, забитой под завязку. Я кое-как приткнулась к тротуару, перегородив полдороги, только чтобы высадить Мака. Но он не спешил вылезать из машины.
– Ты выглядишь усталой...
– Тяжелый день выдался.
Рассказывать я пока ничего не собиралась. Не время, сначала нужно хорошенько все обдумать. Пожалуй, я обязана дать Фрэнклину шанс оправдаться. Ткну ему в лицо все эти дикие факты, и пусть попробует хоть как-то объяснить их. Вдруг я что-то не понимаю. Упустила из виду нечто важное и брожу впотьмах, а разумное и абсолютно законное объяснение – вот оно, прямо подносом...
– Ну вот, снова витаешь где-то, – заметил Мак. Я встряхнулась. – Может, зайдешь? Посмотришь, как я устроился.
– Нет, не могу. Дома полно дел.
– Не смеши меня. Пять минут погоды не сделают.
– Мак, поставить машину в этом районе труднее, чем вычерпать ложкой озеро Мичиган!
Как по заказу, из парка вывалилось шумное семейство – дети с целой флотилией воздушных шаров и родители под ручку. Они споро погрузились в стоявший прямо перед нами пикап и укатили. Мак усмехнулся:
– Тебе понравится. У меня там все в зеркалах.
Трость он отставил в угол тотчас, как вошел в прихожую.
– В общем-то она мне больше ни к чему. Так, пыль в глаза пускаю, набиваюсь на сочувствие по старой привычке.
– Выходит, и мое сочувствие тебе не нужно.
– Мне много чего от тебя нужно, Барбара, но сочувствие идет в этом списке где-то за сотым пунктом.
Я спаслась бегством в гостиную. Удивительно, но полное впечатление, будто Мак живет здесь давным-давно. Глубокие кресла расставлены беспорядочно, зато удобно. Одна стена превращена в своеобразный музей – коллекция минералов, индейские глиняные кувшины, маски. Другая стена занята книжными полками. Корешки просвечивали сквозь стеклянные дверцы с зеркальным блеском. Я приблизилась, пытаясь разобрать названия книг.
– Нравится?
Я вздрогнула от неожиданности.
– А разве кому-то здесь может не понравиться?
– Пойдем, покажу остальное. Планировка оказалась типичной для Пульмана
l:href="#note_15" type="note">[15]
. Гостиную и кухню соединял не то длинный узкий холл, не то просторный коридор. Патриархальный дощатый пол, сиявший лаком, направо и налево – гостеприимно распахнутые двери комнат.
Я заглянула в ближайшую и угодила в филиал гранильной мастерской. Тесное помещение загромождали устрашающие железные агрегаты – как выяснилось, приспособления для полировки и шлифовки минералов. В ящиках на полу – какие-то невзрачные камни. На полках вдоль стен – то, что прежде скрывалось в этих грубых глыбах. Узнала я только опал и кварц, остальные минералы видела впервые.
Но царил здесь все-таки стол, огромный и тяжелый, как утес. Он был завален изрядно обшарпанными инструментами, из которых более или менее опознавались разве что молотки и долота. Имелась и маленькая ацетиленовая горелка. Тут же выстроились коробочки с заготовками ювелирных изделий, металлическими обломками, проволокой и прочей дребеденью.
Спальня Мака манила уютом. Кровать королевских размеров стояла на небольшом возвышении. Ниша в изголовье, отведенная под книги и ночник, так и приглашала поваляться и почитать на сон грядущий. Литературные пристрастия Мака грешили пестротой. Детективы Камински и Крэйга, бульварные жизнеописания мафиози и спортивных звезд, увесистые подшивки “Спортивного обозрения”... Рядом пособия из серии “Сделай сам”, по которым любая домохозяйка может освоить все, что угодно, – от вышивания бисером до самолетостроения. И тут же солидная подборка книг по философии.
Я поискала красноречивые мелочи, что выдают присутствие в доме женщины. Ни единого следа. Легкое покрывало из лоскутков чуть смято, четыре большие подушки дремлют в изголовье. Я не спала почти двое суток. Эта одинокая постель манила покоем, так и хотелось рухнуть на прохладную простыню и забыться.
Мы миновали ванную, ненадолго заглянули в последнюю комнату – скромный кабинет с письменным столом, компьютером и богатым выбором справочников. Мак целенаправленно увлекал меня в кухню.
– Остался сегодня без обеда, – пояснил он, выгружая банки, свертки и пакеты из холодильника. Монументальный и неохватный стол посреди кухни в окружении стульев превращал вместительное помещение в своего рода банкетный зал.
Я растеклась на первом попавшемся стуле с удобной высокой спинкой и уставилась на ловкие руки Мака. Он откупорил бутылку бургундского, наполнил два бокала, вложил один в мои вялые пальцы.
– За первого гостя в этом доме. – Он приблизил свой бокал к моему, мы чокнулись.
– Первого? Я слышала, у тебя есть подруга…
Он рассмеялся.
– Я сам пустил этот слух. Чтобы отпугнуть одну приятную сослуживицу.
– Я польщена. Ладно, выпьем за твой новый дом.
– Лучше за добрых друзей.
Мы выпили на брудершафт. Как только я опустошила бокал, губы Мака легко коснулись моих.
– Мак!...
– За дружбу.
Он отодвинулся и через мгновение уже бодро стучал ножом. Вскоре стол заполонила всевозможная снедь, нарезанная кубиками, кружочками или соломкой, на плите в сотейнике зашипело масло. Вино в бокалах не переводилось. Едва мы прикончили бутылку, Мак попросил меня открыть вторую, чтобы вино “продышалось”. Когда он обжаривал лук и чеснок, со мной случилось неизбежное – из пустого желудка вино беспрепятственно перекочевало в голову.
– Если ты меня простишь...
С бессвязным бормотанием я вывалилась из кухни. Собиралась в ванную, умыться ледяной водой, но ноги решили по-своему и принесли меня в спальню. Последним сознательным усилием я постаралась не промахнуться и не упасть мимо кровати.
Кофе. Цикорий. Гренки. М-м-м... Снова бабушка вскочила чуть свет и на кухню – повкус-нее накормить отца перед работой. Я зарылась лицом в подушку.
Нет, что-то не то. Наволочка пахнет непривычно. К обонянию подключился слух и тоже сообщил – комната звучит совсем не так, как моя спальня. Жужжание кондиционера, чье-то пение за стеной...
Я открыла глаза. Солнце свободно лилось в широкие окна, в которых покачивались на ниточках хрустальные шарики. Они ловили солнечные лучи, ослепительно вспыхивали, разбрасывая повсюду пригоршни пляшущих радуг. Рядом послышались знакомые неровные шаги, и я быстро нырнула под подушку.
– Проснулась?
– Нет.
Мак приподнял подушку, долго изучал мою физиономию и с сочувственным вздохом снова ее накрыл:
– Понятно. Есть вещи, которых лучше не видеть.
– Спасибо.
– Не знаю, что ты обычно делаешь в ванной по утрам, но у тебя ровно пять минут.
– И что потом?
– Завтрак. Сервирован в гостиной.
Я подождала, пока его шаги затихнут в отдалении, и лишь тогда решилась пробраться в ванную.
Старинное зеркало в овальной латунной раме затуманилось от времени, отчего научилось смягчать резкие линии и проглатывать неприятные детали. Но даже в таком милосердном варианте мое отражение полностью подтвердило худшие опасения. Вокруг глаз траурной каймой размазана тушь. Лицо опухло. Интересно, сколько я проспала? Жаль, под рукой нет кабинета косметической хирургии.
Мак постучал в дверь:
– Нашла все, что нужно?
– Вряд ли у тебя есть молочко для снятия макияжа.
– Свежего нет, – рассмеялся Мак и ушел. Я подалась к зеркалу, вгляделась в туманную дымку, ободряюще кивнула:
– Ладно, Барбара, выглядишь так себе. Но ты такая, какая есть. И поверь старому другу, этого достаточно. – Я улыбнулась отражению, скорчила самоуверенную рожу. – “Кстати, детка, я раздобыл для тебя тот большой мост в Бруклине!” Ха, верится с трудом, но приятно!
Изведя полбанки вазелина, я все-таки одолела засохшую тушь. Умылась прохладной водой, вместо увлажняющего крема тонким слоем размазала по лицу все тот же вазелин. Расческа нашлась всего одна – хлипкая, тоненькая, она сразу же застряла в моих спутанных космах. В шкафчике под раковиной обнаружилась зубная щетка в упаковке. Я энергично чистила зубы, когда в дверь снова застучали.
– У тебя еще десять секунд. Да, под раковиной, кажется, завалялась новая щетка.
– Опоздал. Уже попользовалась твоей.
Он с рыком убрался прочь.
Завтрак оказался роскошный. На низком столике расположились свежая клубника, йогурт, теплые оладьи с отрубями и крепкий кофе в неограниченных количествах. Мы устроились на ковре в ворохе ярких подушек и неторопливо смаковали еду. Было всего шесть утра. Я проспала пятнадцать часов.
– Редкая удача для простого парня, – усмехнулся Мак, глянув на меня.
– Наверное, гордишься, что мне так уютно и легко с тобой. Чтобы я вот так запросто завалилась спать в чужом доме...
– И проспала шикарный ужин – морские гребешки под соусом из мидий. Я не решился тебя будить. – Он вдруг уставился в чашку, словно видел кофе впервые в жизни. – Мелькнула, правда, мысль, как там твой муж...
– Он в отъезде, – ответила я слишком громко и слишком поспешно.
– Собирает деньги. Но он ведь мог звонить, а тебя всю ночь не было дома...
– И все-таки ты меня не разбудил.
– Нет. – Мак осторожно вытянул из моих волос прядь и намотал на палец.
Каждый нерв моего тела напрягся в ожидании.
– Сидел на краешке кровати и смотрел, как ты спишь. Любовался и убеждал себя, что должен разбудить тебя. – Его пальцы скользнули по моей щеке, легко коснулись губ. Я поцеловала их – не раздумывая, не колеблясь. – Но разбуди я тебя, ты могла бы уйти. – Он заключил мое лицо в ладони. – А так хотелось, чтобы ты осталась. – Я закрыла глаза. Вкрадчивое прикосновение губ – к одному веку. – Хотелось проснуться рядом с тобой. – К другому... – И чтобы ты, проснувшись, увидела рядом меня.
Он уже целовал меня в губы, бережно опуская на ковер, и я растворялась в поцелуе. Обняв Мака, потянула его за собой. Его ладонь с нежной настойчивостью скользила по бедрам, забираясь все выше. Свободное платье не стесняло моих движений, не мешало открыться навстречу его ласкам.
Его умелые прикосновения становились все более требовательными. Меня отрезвил мгновенный приступ стыда – мое тело ужаснет его... Вот сейчас он с отвращением отпрянет, “вспомнив” о каком-нибудь неотложном деле. Например, что записан к стоматологу. Но нет...
Внезапно меня отвлек какой-то непонятный треск. Я открыла глаза и поразилась – Мак надорвал зубами упаковку презерватива. Никому из моих прежних партнеров и в голову не приходило позаботиться обо мне. С девятнадцати лет я исправно глотала таблетки и никогда прежде не видела, как мужчина надевает презерватив. Любопытство слегка рассеяло сладкий дурман, и краешком разума я уловила, что сейчас произойдет.
Впервые в жизни я собираюсь изменить мужу и едва могу поверить, что все это наяву. Я наблюдала за Маком как зачарованная. Он заметил это и обволок меня таким взглядом, что разом излечил от последних сомнений и ложного смущения. Легко и свободно я предложила ему свою помощь, и он с благодарностью ее принял.
Откуда только взялось идиотское убеждение, будто “резинки” губят всякую романтику сексуальных отношений? Надевая презерватив, я испытала одно из самых чистых и сильных сексуальных переживаний в своей жизни. Я нетерпеливо привлекла его к себе, но Мак медлил.
– Барбара, ты правда этого хочешь?
– Все жду приступа раскаяния, и ничего похожего. Только об одном и жалею: что это не случилось раньше, когда я была худой.
Он рассмеялся и поцеловал меня, а потом мы набросились друг на друга, как измученные жаждой путники кидаются к воде. К черту увертюру, любовные игры могут подождать. Мы оба слишком истосковались по любви и желали одного – чувствовать друг друга, соединиться, раствориться один в другом. Казалось, до сих пор я была лишь осколком, частью себя самой, но сейчас обретала целостность. Мое тело, казавшееся Фрэнклину неповоротливой бесчувственной глыбой, чутко отзывалось на каждое движение Мака, творившего с ним настоящие чудеса...
* * *
Нас разбудил звонок. Телефон стоял на столе, прямо над моей головой. Я слепо нащупала трубку, передала ее Маку и едва не подскочила от его возбужденного крика:
– Что?! Когда?
Он резко сел – в глазах характерный репортерский блеск – и зашарил по столу. Я подсунула ему блокнот и карандаш.
– Ясно... Да, понял! Буду через двадцать минут.
Он перебросил мне трубку, весело поцеловал в нос.
– Возле кабака О'Хары, в багажнике машины, только что нашли тело Фрэнки Лоренцо! – Он уже застегивал верхнюю пуговицу рубашки. – Прохожие почувствовали вонь.
С возгласом отвращения я уткнулась носом в подушки. Мак мягко притянул меня к себе, поцеловал, и в одном его взгляде было столько любви, что у меня перехватило дыхание. Восхитительно и... больно. Никто, никогда так на меня не смотрел. За всю мою жизнь – ни один человек. А ведь все прочие мои поклонники могли изливать любовь не одним, а двумя глазами...
– Дождешься меня?
– Да ты что. Дел невпроворот.
– Понимать это как “да”? – Он рассмеялся.
– Нет. Понимай это как “нет”. И нечего на меня так смотреть!
– Злишься, потому что убегаю?
– Не путай меня со своей бывшей. Я ведь знаю, что такое репортер уголовной хроники. Все мои чары, вместе взятые, меркнут перед набитым пулями трупом мафиози, тухнущим в багажнике!
– Его зарезали.
– Какая разница. Но не только у репортеров уголовной хроники бывают неотложные дела. Так что до вечера, Мак. Ты ведь задолжал мне ужин и так просто от меня не отделаешься.
– Сегодня же верну долг. Погоди-ка...
Он протянул мне связку ключей, обещал обернуться до шести – “а впрочем, как получится, но если что, позвоню”, – поцеловал на прощанье и исчез.
Если утюг у Мака и имелся, я его не нашла. Заскочить домой переодеться? Убью впустую часа два – придется мчаться назад через весь город к зданию суда. Ладно, вывешу платье в ванной. Пока приму душ, оно разгладится само собой от пара. Я забралась под душ и не спеша растерлась губкой – шершавой и одновременно нежной. Совсем как ладони Мака.
Без пятнадцати девять я стояла в плотной толпе на автобусной остановке, защищенная от окружающих ощущением счастья. Я люблю замечательного мужчину, а он любит меня. Что за восхитительное чувство – хранить подобный секрет...
Почему не взяла свою машину? Причин много. Если она останется на стоянке возле дома Мака, придется вернуться. И даже зайти к нему – чтобы отдать ключи. А уж если окажусь там... Прежде я часто воевала с собой, буквально принуждая прислушаться к внутреннему голосу и поступить себе во благо. Бог знает, почему я вечно норовлю действовать как “должно”, а не так, как действительно нужно мне самой.
Сейчас внутренний голос со всей определенностью заявлял – мне нужен Мак. Как легко и естественно все произошло. Оказывается, любить друг друга – совершенно в порядке вещей. Как меня угораздило дожить до морщин, не догадываясь об этом?
Подполз автобус, уже порядком набитый. Стиснутая со всех сторон, я копила энергию для борьбы. До судебного архива доберусь как раз к открытию конторы Фрэнклина. Нужно разобраться с делами всех клиентов, имена которых я узнала. Неизвестно, сколько на это уйдет времени. А время работает против меня. Фрэнклин знает, что я зачем-то проникла в его кабинет и рылась в секретных папках. Он не успокоится, пока не выяснит, зачем мне это понадобилось. А узнав, сделает все, чтобы меня остановить.
В зеркальных дверях Центра Дейли отразилась счастливая женщина с идиотской улыбкой во все лицо. Отец всегда предупреждал – игрок в покер из меня никудышный. Только в кабине лифта между седьмым и восьмым этажом безоблачное настроение несколько подпортила одна здравая мысль: меня ведь могут попросту выставить вон. Мак уверял, что судебные отчеты выдаются всем желающим. Но он-то здесь свой человек. За годы репортерства рассовал по карманам полезных людей столько десяток и двадцаток, что наверняка заимел какие-то хитрые ходы и даже не подозревает об этом.
Полагаясь на инструкции Мака, от лифта я повернула направо и шла, пока не уперлась в читальный зал судебного архива. Я сразу узнала его по описанию – обширное помещение с рядами столов, прямо у входа длинная конторка, уставленная компьютерами и подставками с белыми листками. Наверное, это и есть бланки заказов.
Стараясь поменьше озираться, я вытащила один листок, отошла в сторонку и в столбик переписала номера подозрительных дел. Сомнения не одолели моего лучезарного настроения – назад к конторке я подлетела как на крыльях.
Очевидно, идиотизм заразителен. Служитель заулыбался в ответ, без возражений принял бланк, куда-то исчез и вскоре вернулся с кипой папок. Я изнывала от нетерпения, но папки перекочевали на дальний конец стойки, где ими занялась сонная женщина.
– Номер вашего адвокатского свидетельства? – спросила она, занося в компьютер пометки с папок.
– Я... у меня его нет. Так вышло... понимаете, я не адвокат...
– Выносить папки из зала запрещается. Детали моей биографии ее нисколько не интересовали. – Можете сесть за любой стол, а когда закончите, сдадите дела.
– Спасибо.
Подхватив увесистую стопку, я быстро прошла в читальный зал. Работа предстояла большая.
Все двенадцать дел сданы в архив в течение двух последних лет, большинство закрыто в последние несколько месяцев. Папки раздувались от документов. И самое любопытное – списки исковых требований, с которыми Фрэнклин первоначально обращался в суд от имени клиентов.
Иск Люсинды Пэйн был составлен на пять миллионов долларов. Я развернула листок с данными, списанными у Фрэнклина в кабинете. Что мы имеем? Маленькая галочка – “дело закрыто” – и решение суда: выплатить истцу двести тысяч долларов. Всего двести тысяч? Если глаза меня не подводят, это значит лишь одно: Фрэнклин запродал Люсинду за одну двадцать пятую той суммы, на которую реально тянуло ее дело. Он пошел на сговор с ответчиками и сбавил размер компенсации, лишь бы поскорее закрыть процесс. Но даже этих денег она не получила – потому что господин адвокат присвоил их.
Все прочие дела были на относительно небольшие суммы – от пятнадцати до тридцати тысяч. И по всем без исключения компенсация составила лишь малую часть от начальных требований. Скорее всего, Фрэнклин намеренно выбирал негромкие дела, опасаясь привлечь внимание партнеров. Их адвокатская контора ворочает миллионами, и что для нее эти несколько исчезнувших тысяч? Капля в денежном море.
Судя по дате, первым опытом стало дело Люсинды Пэйн. Вот когда Фрэнклин обзавелся начальным капиталом для политической гонки. А дальше потянулась череда менее крупных дел, которыми он латал свои финансовые дыры. Похоже, в последнее время его расходы росли как на дрожжах – целых три разбирательства за два месяца. Эшли ведь помешана на дорогостоящих проектах. Из кожи вон лезет, делая карьеру, а Фрэнклин готов на все, лишь бы угодить ей. Механизм обдирания клиентов отработан до мелочей, и оба довольны.
Чем больше я узнавала, тем более начинала негодовать, тем яростней клокотали во мне отвращение, гнев и обида. К полудню я покончила с выписками из последнего дела и свалила папки на конторку. Шутить и порхать мне больше не хотелось. Я вышла в яркий солнечный день, словно шагнула в бездну, где царят вселенский холод и черная пустота.
Выходишь замуж за сильную и властную личность, за прирожденного лидера и победителя, потому что этот человек напоминает тебе отца. Хватаешься за его пиджак, как за хвост синей птицы, и мчишься следом, вперед к богатой и блестящей жизни. Просто хватаешься, и все, не выбирая, не размышляя, – ведь он один такой. Пробивной, агрессивный, излучающий энергию. Он все вокруг способен перекроить под себя.
И вот ты несешься по жизни во весь опор, выполняя все то, что должны, по-твоему, делать жены великих мужей. Что конечно же делала бы и твоя мать, будь она жива. Ты безжалостно кроишь себя наново, лишь бы угодить ему, создаешь для него идеальный дом – тихую гавань, надежный тыл, где его обожают и превозносят, где он царь и бог. Здесь все поют ему дифирамбы, все твердят – наш папочка самый чудесный, самый умный, самый-самый, так что он и сам начинает в это верить. И эта убежденность преображает его жизнь.
И вот он даже вне дома оказывается богом. О, он само совершенство – в твоих глазах. Поэтому ты неустанно отдаешь ему всю себя без остатка. Такая честь для тебя – быть частью его успеха, ведь это и твой успех! Ну разве все наши знакомые не зеленеют от зависти, глядя на нас – богатых, преуспевающих, знаменитых Аверсов? Идеальная пара. Конечно, не без проблем – а у кого их нет, этих мелких временных трудностей? Да, представьте себе, говорят, он крал деньги бедняков, своих клиентов, такой вот огорчительный факт. Видите ли, не желал отказываться от привычного образа жизни, от всей этой роскоши, которая так ему шла!
Не помню, как я ехала в автобусе, как вышла на нужной остановке, купила пакет арахиса, забрела в зоопарк. Все это происходило как-то помимо меня. Если оказалось бы, что по дороге я убила несколько человек или справила нужду прямо на тротуаре, мне нечего было бы сказать в свое оправдание.
– Простите, ваша честь, – только и смогла бы я заявить в суде. – Я угодила в абсолютную, беспредельную, мертвую пустоту, время для меня остановилось. Я вышла из архива, а потом бродяжка толкнула меня, когда я сидела на скамейке в зоопарке. А что происходило между этими двумя событиями, совсем не помню.
– Вы были в шоке? – поинтересовался бы судья.
– В шоке? Что за вялое, беспомощное определение. Ничего общего с тем сверхъестественным, неописуемым, совершенно ни на что не похожим состоянием, в котором я находилась. Или не находилась... Не была я ни в каком шоке. Нет, даже не так! Я нигде не была. Просто отсутствовала. Меня вообще не было. Я ушла в свою прошлую жизнь, ни крохи себя не оставив в нынешней. Жизнь даже не раскололась пополам – она просто исчезла. Тех двух или трех часов, о которых вы спрашиваете, ваша честь, для меня не существовало. Я бы и сейчас была там...
– Где? – Судья окончательно сбит с толку.
– Там. Нигде. Если бы не попрошайка, которая выпихнула меня назад, в реальность.
– Вы очень грубо с ней обошлись, подсудимая!
– Да. Видите ли, она сунулась ко мне в неудачное время.
– Леди? – Кто-то вовсю теребит меня за плечо. – Эй, леди!
Тряска сменяется толчками. Плечо жестоко ломит – похоже, трясут меня уже давно. И вонь, смрадный дух города. Больше нет ничего.
– Леди, у тебя все дома?
Непроглядная черная пелена рассеивается. Проступают какие-то контуры. Это моя рука, застывшая на весу, точно в трупном окоченении. В пальцах стиснут одинокий арахисовый орешек. Какого черта я держу его? Прямо передо мной, за решеткой, расхаживают слоны. Меня озаряет – я в зоопарке, собираюсь угостить слонов арахисом. Это все.
– Эй, леди! – Меня опять трясут. Забыв опустить руку с орехом, я стремительно разворачиваюсь и сшибаю мучительницу со скамейки. Только тогда мне и удается ее разглядеть. Сухонькая бродяжка неопределенного возраста, замотанная в тряпье. Она кубарем летит на землю и робко приподнимается, трясясь от страха и обиды. Я хватаюсь за руку – ноет, будет синяк. Какая-то перепуганная женщина поспешно уводит толпу дошколят.
– Чего толкаешься? – гневно кричу я на бродяжку.
– Вы не ели орехи.
– Тебе-то что?
– Вы их не захочете. И звери не захочут. Я подумала, может, мне отдадите. Могла и спереть, а чего, и запросто даже. Вы бы и не увидели.
Как она узнала? Я угрюмо киваю.
– Ну? – Она смотрит на меня с бесконечным терпением.
– Что “ну”?
– Можно мне орехи?
Перевожу взгляд на свои колени и действительно вижу пакет арахиса, почти полный. Протягиваю его бродяжке:
– Да, конечно. Я и забыла про них. Все правильно, ты запросто могла спереть орехи. – Усаживаю ее на скамейку. – Но у тебя есть принципы. Есть сила воли, есть честность.
– В самую точку.
Передних зубов у нее нет. Попрошайка запихивает орех за щеку и смачно хрустит. Я вытаскиваю из сумочки двадцатку и сую ей в карман:
– За честность. Она должна вознаграждаться. А бесчестность – бесчестность должна быть наказана.
– В самую точку!
На обратном пути я зашла в ближайший магазин, грезя о паштете, сыре-бри, ветчинном рулете и хрустящем французском батоне. Я не ела с шести утра и изголодалась до дрожи в коленях. Ноги сами несли меня к прилавкам с пирожными и конфетами – что значит привычка, доведенная до состояния рефлекса. Но в последний момент включились мозги. Я затормозила у стойки с йогуртами. Крохотный стаканчик “Данона”, и я сумею дождаться Мака. Обидно перебивать аппетит – Мак обещал пиршество. Я не знала, есть ли у него прохладительные напитки, поэтому на всякий случай прихватила две бутылки диетической шипучки.
Я вообще многого не знала – что он любит, чего не любит... Странно. Столькому еще предстоит научиться. Вот только хватит ли сил начать все с нуля? Снова притираться друг к другу, искать компромиссы... Хотя это, наверное, не так уж трудно, если твой партнер с радостью добивается того же? Строить отношения – это все равно что взбираться на горную кручу. Но совершать восхождение в связке куда проще, чем в одиночку. Особенно если напарник не виснет на канате беспомощным грузом, пытаясь стащить тебя вниз.
Мак еще не вернулся. Я вынесла из гостиной брошенные с утра тарелки. Несколько ягод, оставшихся от завтрака, покрошила в йогурт и долго, тщательно перемешивала. Устроившись в кресле, поглазела в окно на парк. Что теперь? Как обычно поступает женщина, выяснив, что ее муж и отец ее детей грязный вор? Наверное, бросает обвинение ему в лицо. Ну же, Барбара, смелее. Ты обязана очистить американскую судебную систему от этого человека.
Для начала я позвонила в избирательный штаб Фрэнклина – узнать его расписание на сегодня. Особых надежд на успех не питала, он мог запретить своим служащим разговаривать со мной. Однако наивная девчонка не только отвечала на мои вопросы, но просто из кожи вон лезла, пытаясь угодить уважаемой миссис Аверс. Сведения сыпались из нее как из рога изобилия: мистер Аверс сегодня обедает с группой фермеров, а вечером у него банкет – постарается убедить своих сторонников еще немного раскошелиться. Название отеля, номер апартаментов и телефон дались мне без боя.
Уже прощаясь, я словно бы спохватилась:
– Ах да, Эшли просила разузнать, какое вино предпочитает губернатор штата. (Чтоб тебя черти поджарили, алчная стерва!)Будьте любезны, подскажите, в каком номере она остановилась?
Девушка была сама любезность. Я окончательно уверилась, что работа Эшли над имиджем Фрэнклина не прекращается ни днем ни ночью. Они поселились в смежных номерах. Наглый подонок – не потрудился хотя бы ради приличия заказать номера на разных этажах.
Неожиданно накатила свинцовая, равнодушная усталость. Я обмякла в кресле, неуверенно посматривая на телефон. Изящные, под старину, настольные часы мозолили глаза символом утекающего времени. Ажурная стрелка обегала мраморный циферблат, отсчитывая секунды. Мне вдруг представился Фрэнклин – трехкомнатный “люкс” полон шикарных вещиц, шкаф ломится от рубашек ручной работы и итальянской обуви. Баловень судьбы с разорительными вкусами.
И всегда под рукой неиссякаемый источник денег на комфортную жизнь.
Но это же несправедливо. И я, именно я обязана положить этому конец. Беда в том, что дело касается не только меня, Фрэнклина и ограбленных им людей. Есть еще Рикки и Джейсон. Недопустимо, чтобы они пострадали.
Полчаса пролетело в напряженном раздумье. Решение явилось совершенно блистательное и оказалось настолько ясным и бесспорным, что я не колебалась ни секунды. Сорвав трубку, набрала номер апартаментов Фрэнклина и с веселой ненавистью отправила в рот полную ложку йогурта.
– Фрэнклин Аверс.
Я торопливо сглотнула, поперхнулась и неудержимо раскашлялась прямо в трубку.
– Это я. – Вместо голоса вышел какой-то придушенный хрип. – Подожди...
– Барбара, ты? Черт, да отвечай же!
– Не в то горло попало...
Не знаю, что ему удалось понять. Может, решил, что я заделалась крестной матерью и отрабатываю особый, замогильный мафиозный голос. Как бы там ни было, в тоне Фрэнклина поубавилось спеси.
– Где ты, черт побери? Я уже сутки тебе названиваю!
– Миссис Пэйн умерла.
– Какого черта ты вломилась в мой кабинет? Зачем копалась в бумагах? Немедленно верни ключи, слышишь?
– Минутку...
Я отложила орущую трубку и прошла в кухню. Взяла бутылку шипучки, стакан, даже достала из морозильника лед. И в кухне, и в коридоре оказалось по телефону, но я предпочла вернуться в гостиную, к мягкому креслу и роскошному виду на парк.
– Решила промочить горло.
Очередная порция ругательств. Я без суеты наполнила стакан, отпила.
– Повторяю, миссис Пэйн умерла.
– Что ты мне мозги пудришь? Я спрашиваю, за каким чертом ты вломилась в контору и избила мисс Мамфорд и телефонистку!
– Она лежала в дрянном пластмассовом гробу – в таком, знаешь, с разводами под мрамор. А ведь была женщиной со вкусом, с чувством собственного достоинства. По-моему, ей куда больше подошел бы сосновый, ручной работы. Но видишь ли, мистер Пэйн мог себе позволить только пластмассовый.
Фрэнклин притих.
– Ты что, была на похоронах?
– Самое меньшее, что я могла для нее сделать. Мистер Пэйн заходил к нам позавчера вечером.
– Какого черта ему надо было?
– Как он объяснил, сообщить тебе о смерти миссис Пэйн. На самом деле ему просто нужен был кто-то рядом. – Фрэнклин настороженно молчал, будто ожидая подвоха. – К тому же миссис Пэйн нравилось, как я пишу. Вот мистер Пэйн и попросил меня написать в память о ней.
– Барбара, ответь, что ты делала в моем кабинете!
– Ты прекрасно знаешь. Пыталась выяснить, почему деньги по давно закрытому делу все еще не добрались до кармана мистера Пэйна.
– Ты ни черта не смыслишь! Это сложный, запутанный процесс, еще предстоит утрясти кучу юридических формальностей...
– Ох, Фрэнклин, – оборвала я почти с жалостью, – я ждала от тебя большего. Если не можешь сказать правду, постарайся хотя бы лгать поубедительней.
Я развернула список обворованных клиентов и зачитала все двенадцать фамилий. Словно бикфордов шнур подпалила. На том конце телефонного провода воцарилось мертвое молчание, но я чувствовала – вот-вот бабахнет взрыв. Где-то там, у Фрэнклина, скрипнула дверь, женский голос спросил, что стряслось. Представляю, как энергично он на нее замахал, – гостья убралась без звука, только дверь грохнула.
– Барбара, давай успокоимся.
Я отлично знала этот менторский тон. Утомленно потирая переносицу и с раздражением доказывая собеседнику, что он законченный идиот, Фрэнклин обычно тянул время и копил силы для нового наскока. Но я – то видела его насквозь – даже забавно.
– О, сейчас папа Флэнклин лассказет маленькой Балбале пло взлослые дела, да?
– И как я терпел тебя столько лет? Непостижимо. Я никого не ограбил, вбей это в свою дурную голову!
– Вряд ли Пэйн, Кэдбери и все прочие с тобой согласятся.
– Такие дела могут тянуться годами, и никто не гарантирует успеха...
Хлопнула входная дверь, в прихожей зажегся свет. Мак. Он прошел в гостиную, поцеловал меня в губы и молча удалился, деликатно оставив меня наедине с телефоном.
– Они пока и не ждут своих денег. И потом, треть моя. Еще две трети я просто-напросто занял – на время, разумеется. Верну сполна, еще и с процентами. Не будь ты дурой, тут все чисто.
Ни извинений, ни раскаяния. Ну, понадобились ему деньги, он их и присвоил. Мой без пяти минут бывший муж грабил бедняков и даже не считал нужным этого стесняться.
– В одном ты прав, Фрэнклин. Действительно, уму непостижимо, как ты терпел меня столько лет. И мне чертовски повезло, что ты наконец-то убрался.
Но его не волновали мои эмоции. Его волновали только мои планы.
– Обойдешься без глупостей, правда?
– В смысле, не натравлю ли на тебя полицию? Глазом бы не моргнула, если бы не дети. Но они и так из-за нас настрадались. Так что успокойся, Фрэнклин, тюрьма тебе не грозит. Я придумала кое-что получше.
– Не глупи! До сих пор ты не жаловалась на жизнь. Шикарный дом, роскошные тряпки, элитные рестораны – ты ведь обожала все это. Только и знала, что деньги из меня тянуть. Ты виновата, что мне пришлось воровать.
– Как, Брут, и в этом?
– Сука, ты просто бесишься, что я тебя бросил! Отыграться решила?
– Как, однако, забавно устроены твои мозги, Фрэнклин. Ты по уши в дерьме, а чувством вины должна терзаться я?
– Не смей ничего делать, пока не вернусь!
– А когда вернешься?
– В следующее воскресенье.
– Отлично. Буду дома. И подготовлю для тебя потрясающий сюрприз.
– Барбара! Речь идет о моем будущем...
– И о моем. А также о будущем наших детей. Почему твои интересы всегда на первом месте?
– Предупреждаю тебя...
Трубка полетела на рычаг. Меня трясло.
– Ты в порядке? – Мак сунул мне в руку стакан.
– Это Фрэнклин. Мы слегка разошлись во мнениях.
Мак недоверчиво качнул головой.
– Ладно, мы дико поскандалили.
– Уже лучше.
Он не стал ничего выспрашивать. Отошел к стереосистеме, выбрал диск, и флейтовый концерт Вивальди подхватил нас. Я закрыла глаза, нырнула в чистые волны музыки. Мак осторожно пододвинул стул и уселся вплотную, ласково поглаживая мою руку.
– Что это?
Я растерянно заморгала. Музыка смолкла, а Мак больше не гладил меня по руке – он вчитывался в список, что я бросила на столе. Легкомысленная дура. Я выхватила у него бумажку.
– Здесь имя Люсинды Пэйн... Мне это все не нравится.
– О чем ты? – сфальшивила я.
– То дело, что я изучал для тебя... Там было соглашение о прекращении разбирательства. Значит, процесс по иску Люсинды Пэйн давно закончен. Не знаю, сколько она отсудила, но я видел ее гроб, одежду Пэйна, машину и уверен – им не перепало ни цента из этих денег.
Я молча тянула виски.
– Барбара, – осторожно начал он. – Ходят слухи, что у Фрэнклина плохо с деньгами на предвыборную борьбу.
Я клацнула зубами о стакан, но сумела выдавить усмешку:
– Не ты ли призывал меня называть все вещи своими именами?
– Будь по-твоему. Выборы разорили Фрэнклина. И он решил поставить на кон свою адвокатскую лицензию.
– Мне пора. – Я вскочила. – Куда подевались туфли?
– И ты поймала его на воровстве, но покрываешь по каким-то идиотским причинам.
– Если бы Фрэнклин был вором, я бы тебя и близко к этому делу не подпустила. – Я пошарила под диваном, перевернула каждую подушку. – Куда ты задевал мои туфли?
– Догадываюсь, почему ты обратилась ко мне за помощью. Возможно, хотела...
– А сейчас я хочу, чтобы ты заткнулся!
– Объясни, почему ты его защищаешь? Он ушел, исчез из твоей жизни. Высокомерный, самовлюбленный мерзавец... А твои туфли валяются там, где ты их и бросила, под столом.
Я достала туфли и обулась.
– Не понимаю, какого черта ты помогаешь этому подонку выпутаться? – настойчиво повторил Мак.
– Да что ты вообще знаешь? Привык тереться среди отбросов общества, потому любой в костюме и при галстуке кажется тебе вором.
– Имей в виду, Барбара, я этого так не оставлю.
Мне вдруг стало нечем дышать. Я не могла уйти, но не могла и остаться.
– Мак, пожалуйста, не вмешивайся.
– Прости, не могу.
Я кивнула и пересекла комнату, чтобы взять сумку. Поняла, что плачу, только когда Мак вытер мне слезы.
– Не хочу, чтоб это нас развело.
– И я не хочу.
Я перехватила его ладонь, прижалась к ней щекой.
– Останься...
– Нет. Дело ведь не во мне и не в нем. Тебе, наверное, не понять... но все-таки постарайся. Рикки и Джейсон – часть меня, нет и не будет никого ближе и дороже. И я не позволю ни тебе, ни Фрэнклину, ни кому-либо еще искалечить им жизнь. А это обязательно случится, если их отец угодит за решетку.
– Ты недооцениваешь своих детей. Уверен, они справятся.
Я отстранилась, выпустила его руку и шагнула к двери.
– А я уверена, что есть другой выход. Шаг, еще шаг...
– Учти, я не останусь в стороне.
– Не трогай моих детей, Мак, – проговорила я спокойно. – Если они пострадают, я никогда тебе этого не прощу.
* * *
Пять часов я гнала машину и к ночи домчала до ближайшего к лагерю мотеля. Утром оторву детей от друзей и развлечений и объявлю, что расстаюсь с их отцом. Недопустимо, чтобы эту новость сообщил им кто-то другой, а Фрэнклин кормил бы красиво упакованными сказочками. Пусть узнают от меня, что отец больше с нами не живет. Простите, что мы не смогли сохранить семью, скажу я им, но жизнь на этом не кончается. Ни моя, ни Фрэнклина, ни их. А главное, я крепко обниму детей и скажу, что очень их люблю и всегда буду любить. Пусть они сами выбирают, остаться ли в лагере или сразу вернуться домой. Наверняка предпочтут друзей. Будет горько, но это их право.
А потом сразу же обратно, в Чикаго, – готовить Фрэнклину торжественную встречу.
Поначалу мой праздник больше походил на воскресную службу в церкви – гости держались церемонно и беседовали вполголоса. Но где-то между вторым и третьим тостом – а шампанское было отменное – от скованности не осталось и следа. Я устроила что-то вроде утренника для обворованных клиентов Фрэнклина, а заодно их друзей и домочадцев.
В полдень, принаряженные и донельзя смущенные, они робко переступили порог моего дома, а уже в три часа дня отрывались вовсю, словно выиграли миллион в лотерею.
Я сто лет не веселилась и теперь азартно наверстывала упущенное – курсировала среди гостей, болтала, шутила, смеялась, а заодно следила, чтобы официанты не забывали подкладывать угощение в их тарелки. Словом, наслаждалась ролью гостеприимной хозяйки.
Праздничный стол оказался выше всяких похвал – деликатесы на любой вкус, знаменитый мичиганский копченый лосось, горячие омлеты, которые ловко стряпали на заказ два представительных повара в высоких белых колпаках.
А еще горы всевозможных фруктов, выставка изысканных сыров, корзины румяных булочек и реки свежего кофе.
Угощение всем пришлось по вкусу – судя по тому, с каким аппетитом мои гости уничтожали все это изобилие. То и дело я выныривала из веселой толпы, чтобы со стороны полюбоваться отрадным зрелищем. Сама я почти не ощущала голода от радостного возбуждения. Лишь когда совсем уж скручивало желудок, позволяла себе прозрачный ломтик дыни. Я скинула целых три килограмма с того памятного вечера, когда меня вывернуло на роскошные ботинки Фрэнклина. В его шкаф я с тех пор не заглядывала – он меня больше не интересовал.
Наша роскошная гостиная, наполнившись живым смехом и непринужденной болтовней, уже не казалась мне чопорной и холодной. Я впитывала звуки праздника и пьянела от них. Готовясь к приему, я велела расставить в гостиной круглые столы, чтобы гостям не пришлось неприкаянно бродить по залу с бокалами в руках, воевать за стулья и держать тарелки на коленях. Фрэнклину это влетело в лишнюю пару сотен долларов. Но сам-то он всей душой ненавидит “клевать с колен” – так пусть раскошелится, чтобы его клиенты угощались с полным комфортом.
И все-таки лучше всего мне удались букеты. Особое своеобразие цветочным композициям придавали туристические проспекты, пристроенные между нежных головок орхидей. Бора-Бора, Таити, Сейшелы, Амазонка, Новая Зеландия, Австралия... Что ни название, то страна грез. И все эти мечты теперь могли стать реальностью для моих гостей – особенно благодаря подарочным талонам из туристического агентства “Путешествия с Матушкой”. Такой талон на пять тысяч долларов я вложила каждому в конверт вместе с чеком, где значилась сумма компенсации. Уж это Фрэнклин им наверняка задолжал.
Долг оказался огромным – куда больше того банковского счета, на котором Фрэнклин копил деньги на свои выборы. Впрочем, за последнюю неделю разъездов по провинции он вытряс из своих сторонников порядочные суммы. Это здорово облегчило мою задачу. Чтобы добыть остальное, я распродала акции, вложения в недвижимость, наш дом, картины и все сколько-нибудь ценное имущество. Эти деньги – в том или ином обличье – сейчас стояли, лежали или висели вокруг меня.
Я диву давалась, насколько быстро мне удалось обратить в наличность почти все наше достояние, а прочее пристроить с небольшой отсрочкой. Подмахнуть за Фрэнклина все нужные бумаги не составило труда. Недаром я столько лет подписывала вместо него все семейные бумаги. И никакого риска, что он поднимет вой. Ведь тогда вскроются его проделки, и конец – с треском вышибут из коллегии адвокатов, а там недолго и под суд угодить. Не то чтобы он этого не заслуживал, сто зудящих волдырей ему на задницу, но дети-то ни в чем не виноваты.
Знаю, нам с Рикки и Джейсоном придется начинать с нуля. Мне предстоит научиться быть мамой. Не ангелом, каким я привыкла представлять свою мать. И не тем светским совершенством, каким желал меня видеть Фрэнклин. Хватит гоняться за чужим идеалом! Нет, отныне я считаюсь только с собственным инстинктом. Пока не знаю, куда он меня заведет, этот инстинкт. Может, стану хорошей матерью, а может, и нет, наверняка наделаю кучу ошибок. Но это будут мои ошибки, и только мои. Надеюсь, все у меня получится, и молюсь об одном: чтобы не было слишком поздно.
Я проверяла на кухне десерты, как вдруг уловила растущую волну аплодисментов. Поспешно выглянула и успела застать Фрэнклина в момент первого шока. Бедный. Войти в дом – в свой собственный дом! – и напороться на толпу клиентов, да не каких-нибудь, а именно этих...
“Наш друг отличный парень...” – Затянув здравицу, я через всю гостиную зашагала к супругу между рядами столов.
– “Об э-этом зна-ают все!” – жизнерадостно грянули гости.
Пение сопровождалось ритмичным топотом и завершилось овациями. Фрэнклин перенес концерт, не дрогнув ни единым мускулом. За его спиной прекрасной заледеневшей статуей маячила Эшли. Наверняка прихватил ее для поддержки. Пропихивая ладонь под каменный локоть мужа, я послала Эшли лучезарную улыбку и прошептала:
– Спасибо, дорогая! – Потом развернулась к гостям: – О, эпохальный момент! Вы лишили политикадара речи!
Все так и покатились со смеху. Определенно, я сегодня в ударе. Рука Фрэнклина казалась жесткой, как стальной доспех. Ему, однако, хватило ума и выдержки не отбиваться от меня на глазах у ликующих клиентов. Не дай бог, удивятся, отчего это адвокат не разделяет их радость.
– Судьи наконец-то засучили рукава и назначили все старые дела к слушанию. Поэтому Фрэнклин сумел почти одновременно выиграть все ваши процессы. – Полная чушь, от первого до последнего слова, но опровергнуть ее мог только Фрэнклин. Ясное дело, он смолчал. – Это такая огромная радость для мистера Аверса, что он всей душой пожелал отпраздновать ее вместе с вами. А теперь, дамы и господа, ваши призы!
И я вскинула высоко над головой веер, составленный из двенадцати конвертов.
Церемония вышла торжественная – не хуже вручения дипломов в университете. Я по одному передавала конверты Фрэнклину. Тот сдавленным голосом оглашал имя клиента, под громовые аплодисменты вручал ему причитающееся и вяло жал руку. Осчастливив последнего, попытался незаметно ретироваться, но не тут-то было – гости дружным хором потребовали его выступления.
– Речь! Речь! Речь! – скандировали они.
– Гм-м... – Он сипло откашлялся. – Счастлив видеть вас здесь. Гм-м... К сожалению, я очень устал, только что с самолета... Прошу меня простить, я лишь переговорю с миссис Аверс, и мы присоединимся к вам.
Я махнула официантам, чтобы разносили десерт, и позволила Фрэнклину вывести меня в кабинет. Едва за нами закрылась дверь, я брезгливо выдернула руку. Всю дорогу через гостиную он с такой яростью стискивал мое запястье, что на коже остались красные пятна.
– Убить тебя мало!
– Вряд ли разумно признаваться в этом при свидетелях, – холодно усмехнулась я, и он в панике оглянулся. Эшли, увязавшаяся за нами следом, плотно затворяла дверь. – Боитесь, мы придушим друг друга, обнимаясь на радостях?
Она лишь высокомерно хмыкнула. Усмешка у нее была точь-в-точь как у Фрэнклина. Наверняка они находят забавным одно и то же: голод, мор, озоновые дыры. Представляю, как они забираются в постель и заключают друг друга в объятия – два робота, надменно усмехающиеся и лязгающие железными телами. Я едва не рассмеялась.
Но Фрэнклину было не до веселья.
– Ты хоть понимаешь, что натворила?
– Янатворила? Ты бы лучше на себяпосмотрел, дорогой. Господи, только вдумайся! Ты обирал людей, переживших страшные трагедии, испоганил мою жизнь. И у тебя еще хватает наглости винить меня в своих грехах?
Он сунул руки поглубже в карманы – наверняка борясь с соблазном подпортить мне макияж – и принялся мерить шагами кабинет.
– Ты никогда не понимала, что такое власть. Если человек наделен властью, обычные порядки не для него. Вот твой отец отлично это знал.
– Не смей даже упоминать о нем!
– Только так и делается большая политика. И мы бы давно тебе это объяснили, выкажи ты чуть больше заинтересованности.
– “Мы”?
– Не прикидывайся идиоткой!
Я повернулась к Эшли:
– Дорогая, а что, если Фрэнклин проиграет выборы?
– Он прирожденный победитель, миссис Аверс.
– Вы не ответили. Что, если он проиграет?
– Такое может случиться лишь в одном случае. – Холодная улыбка. – Если вы разгласите этот пустяковый инцидент.
– Шарить по карманам собственных клиентов, по-вашему, “пустяковый инцидент”? – Я почесала бровь с глубокомысленным видом. – Одного не пойму. Если Фрэнклин такой супермен, почему не сумел раздобыть денег честным путем?
– Подумайте хотя бы о детях! – Эшли пропустила мой вопрос мимо ушей. – Им придется еще тяжелее, чем Фрэнклину.
Я почистила ноготь его позолоченным ножичком для бумаг и прогнусавила как можно вульгарнее:
– К черту детей! Я всегда на них плевала.
– Да, Барбара, все дело в детях. Я старался для них. Хотел, чтобы они могли гордиться своим отцом – сенатором Аверсом.
Так вот оно, счастье, в его понимании. Шумиха, публичность, вспышки фотокамер... Дай ему волю – запеленает детей в звездно-полосатый флаг и будет петь им гимн за завтраком, обедом и ужином. И что самое тошное, он действительно верит во всю эту чушь.
– Это ты тоже делал ради детей? – Я выложила перед ним конверт с пометкой “Детективное агентство Хэлси”.
Фрэнклин и Эшли оказались большими любителями пообжиматься в отдельном кабинете, за ужином при свечах. Особенно почему-то в Канзас-Сити – то и дело срывались туда на вечер-другой, когда предполагалось, что они в Спрингфилде.
– Ответь, Фрэнклин. Этимдети тоже должны гордиться?
– Тупая курица! – Снимки веером разлетелись по столу.
– Уже не тупая. – Я помолчала, разглядывая парочку. – Неужели я так и не добьюсь ответа? Что, если ты провалишься на выборах? Не боишься, что твоя верная Эвита перестанет за тебя голосовать – руками и ногами?
Лицо Фрэнклина пошло багровыми пятнами.
– Не смей хамить!
– Не буду, – покладисто согласилась я. – И все-таки советую вам всерьез обдумать эту проблему. Вряд ли она из тех женщин, что станут цепляться за неудачника. Это мы, жалкие тупые курицы, довольствуемся малым.
– Имей в виду, Барбара, такими методами тебе меня не вернуть!
– Слава богу! Значит, мне не грозит мучительная смерть от беспрерывной рвоты.
– И все-таки вам лучше жить вместе, пока Фрэнклин не пройдет в сенат, – подала голос Эшли. – Так полезнее для кампании.
Я проигнорировала ее бредовое предложение. Демонстративно закинула ноги на письменный стол и спросила:
– А дети будут жить с вами?
– Разумеется, мы им всегда рады. – Апломба Эшли было не занимать.
– Нет уж. С вами они будут куда счастливее. Видите ли, дорогая, со мной они и знаться не хотят. Фрэнклин раскрыл им глаза, какое убожество их мать – жирное, жалкое убожество. Конечно, я стану забирать их по воскресеньям и праздникам. Но жить им лучше с отцом-сенатором и его стройной молодой женой.
Эшли, сделавшись серой, как засохшая грязь, метнула панический взгляд на Фрэнклина. Впустую. Он вообще не уловил суть спора, – по обыкновению, слышал только то, что ему было нужно.
– Так ты не станешь связываться с газетчиками? Я правильно понял?
– Правильно, Фрэнклин. И насчет детей ты прав. В переходном возрасте и без того хватает проблем, а тут еще отец за решеткой...
– Я рад, что ты так благоразумна.
– Я просто воплощение благоразумия.
Опустив ноги, я выдвинула ящик стола и извлекла семейную бухгалтерскую книгу. Пора наносить решающий удар.
– Фрэнклин, гости тебя заждались. Но напоследок взгляни вот на эти цифры. Любопытно, наверное, почему они тебя так обожают? – Я нашла нужную страницу. Записи и впрямь выглядели впечатляюще. – Вот, ознакомься. Столько ты выплатил каждому.
Фрэнклин шагнул ко мне, и я поспешила освободить кресло. Оно ему понадобится.
– Они получили сполна всю сумму, включая и твою треть. Восхищаюсь твоим благородством, Фрэнклин. Не всякий адвокат откажется от законной доли. А уж с подарочными талонами ты и вовсе переборщил. Учись обуздывать свою щедрую натуру. – Фрэнклин упал в кресло. – Дом со дня на день переходит к новым владельцам. Все акции наш брокер продал по моей просьбе, а... Впрочем, сам прочитаешь. Мне же пора возвращаться в гостиную. Где дверь, ты знаешь.
Вцепившись пальцами в волосы, он раскачивался над безжалостными колонками цифр.
– Не может быть... Ты не могла так со мной обойтись! Ведь это конец, конец всему... У двери я задержалась.
– Конец? Это как посмотреть.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману На диете - Сассман Сьюзен



супер!!!
На диете - Сассман Сьюзенnatalia
25.04.2012, 10.22





Читалось тяжело! Но оно того стоит! Не буу многословной ... Читайте... Себя точно в чем то увидите. Уф . Спасибо, есть о чем подумать!
На диете - Сассман СьюзенВсе
16.08.2013, 17.18





Замечательный роман о сильной женщине, хотя написан слегка тяжеловесно: 8/10.
На диете - Сассман Сьюзенязвочка
16.08.2013, 21.44





очень интересная книга!!rn читая , начинаешь задумываться что кладешь в рот , перебираешь еду , и вскоре начнешь вести здоровый образ жизни)) rnrnВообщем , книга- приятное с полезным , советую прочесть всем женщинам
На диете - Сассман СьюзенLesy4ka
29.04.2014, 16.16





Так сильно понравилось! Все -таки ведь классно встретить человека, который принимает тебя в любом образе, в любом теле! Добивается тебя, не то, что некоторые современные мужчины, совсем обмельчали...rnВот и есть настоящая любовь, когда делятся всем, что у тебя есть!
На диете - Сассман СьюзенЛика
8.08.2014, 16.51








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100