Читать онлайн На диете, автора - Сассман Сьюзен, Раздел - ИЮНЬ. 71-75 кг в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - На диете - Сассман Сьюзен бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 7.09 (Голосов: 35)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

На диете - Сассман Сьюзен - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
На диете - Сассман Сьюзен - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Сассман Сьюзен

На диете

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ИЮНЬ. 71-75 кг

Нежданное, лишнее, опасное чувство. Я терялась перед ним, впадала в панику. Но хуже всего то, что именно оно и открыло мне, как чудовищно мало любви оставалось еще в моей привычной жизни.
– Что за бредятина, Кэтлин! – От изумления я сбилась с ритма и едва не отстала. Мы быстро шагали к заброшенному маяку, отмечавшему середину пути к оздоровительному центру “Наутилус”. Дорога круто забирала в гору, пот заливал глаза, дыхание переходило в натужный свист, и спорить становилось все тяжелее.
– Так и есть. Когда я была тяжелее, люди относились ко мне серьезнее...
– Какие люди?
– Все. Дети, сотрудники, Пит...
– Кэтлин, что тебе втемяшилось в голову? Со мной же все наоборот – чем полнее становлюсь, тем с большим презрением на меня смотрят.
– Я не собираюсь препираться с тобой, Барбара. – Ее бледные от усталости щеки пошли злыми красными пятнами. – Попросту делюсь наблюдением. Едва я стала весить меньше девяноста, как превратилась из солидной дамы в соплю зеленую.
Мы долезли до маяка, на мгновение припали к прохладным кирпичам, как язычники к священному камню, и рванули дальше.
– Догадываюсь, почему так страстно пытаешься убедить меня. Ищешь повода снова растолстеть?
– Сегодня ты само участие. Пойми, это факт! Вместе с физическим весом, извини за каламбур, я утратила прежний общественный вес.
Скептически усмехнувшись, я рукавом размазала по лицу пот. На мне был тренировочный костюм – по замыслу его создателя, свободного покроя, – но смотрелась я в нем жутко. Пожалуй, пристойнее, чем в облегающем трико или легинсах, но тоже тошнотворно. Одно хорошо: рядом с Кэтлин я казалась относительно стройной, просто в силу контраста. Только поэтому мне еще и хватало смелости выбираться на утреннюю разминку.
Странная получается история, подумала я. Она сбрасывает вес – и страдает, я набираю – и тоже страдаю. Мои домочадцы каким-то образом научились смотреть сквозь меня, общаться друг с другом тоже сквозь меня, будто я невидимый фантом или сгусток воздуха. Рикки перестала со мной секретничать, Джейсон забыл пригласить на школьный праздник – выпуск из восьмого класса! Фрэнклин старательно не подпускает к своему избирательному центру... Может, нам с Кэтлин стоит поменяться семьями?
Выслушав мое заманчивое предложение, Кэтлин схватилась за голову в комическом ужасе:
– Боже правый, мы превращаемся в законченных психопаток!
Но мне расхотелось шутить, внутри уже вскипала жгучая волна обиды:
– Клянусь, это правда! Чем толще становлюсь, тем меньше они меня замечают. Как будто я превращаюсь в невидимку. С толстухой не считаются, никогда не принимают всерьез.
В обществе Кэтлин я без тени смущения могла назвать себя толстухой. В ее системе мер и весов человеческое существо легче ста десяти кило считалось всего-навсего “полненьким”. Но мой внутренний приговор себе самой был куда суровее – я неудержимо сваливалась на самое дно, в категорию “жирных”. Нет-нет, это не повод стреляться, а всего лишь временные трудности, и я блестяще с ними справляюсь. Слава тренажерам, я пока не стала квашней – оставалась, что называется, “крепко сбитой”. Уму непостижимо, как иные бабы позволяют себе обрасти трясущимся салом. Но я – то еще не лишилась стыда. И впредь буду тренироваться, поддерживать себя в форме, чтобы обойтись без растяжек и дряблой кожи, когда похудею.
– Обещаешь наконец добраться до доктора Чена? – строго спросила Кэтлин.
– Ближайший вторник, десять тридцать утра. И ради всего святого, не заводись по сотому разу.
Она притормозила и развернулась ко мне всем корпусом:
– Загадочное ты создание, Барбара Аверс!
Слизнув пот с верхней губы и грузно помахав руками вперед-назад, насколько позволяла толщина, Кэтлин выровняла дыхание и ринулась вперед, стремительно набирая темп. В последние десять минут пути, самые мучительные, полагалось ускорять бег.
– Всем и каждому готова рассказывать о “Заслоне лишнему весу”, о “Системе здорового питания”, о “Диет-центре”. Но безобидное слово “гипнотизер” вгоняет тебя в краску стыда.
– А чем тут гордиться?.. – Я едва поспевала за Кэтлин. – Стыд, что не могу похудеть как нормальный человек! С мелкими трудностями положено справляться самой, без чудесного вмешательства извне.
– Лишний вес – вовсе не мелкая трудность, а в гипнозе нет ничего сверхъестественного. Это не черная магия! Чудесное вмешательство – это когда носишься по кладбищу в полночь, потрясая дохлыми кошками. А гипноз – штука сугубо научная.
Тут навстречу нам из-за поворота вынеслась стайка худых и длинных, как карандаши, бегуний. Мы, не сговариваясь, метнулись на противоположную сторону улицы. Кинув на эфирных созданий испепеляющий взгляд, Кэтлин вернулась к нравоучениям:
– Ты не виновата, что не можешь, готовя еду, не положить в рот ни крошки. А не готовить тоже не можешь, раз от диетпродуктов газы гремят на весь Мичиган.
С образной речью у Кэтлин полный порядок. Да и вообще с речью – она болтает как дышит, с тем же самозабвенным увлечением, с каким отдается любому занятию. Каждому встречному всю свою жизнь перескажет. Меня к таким, похоже, тянет – как холодную ящерицу к теплому щедрому солнцу. Я впадаю в умиротворение от их живой скороговорки и часами готова вникать в мельчайшие детали даже самых незначительных событий.
Такой же гениальной болтушкой была и Сара-Джейн. Мак тоже великий рассказчик. Одна умерла, другой уехал в Феникс, мне некого слушать. Единственное утешение: из другого города Мак не увидит, в какое чучело превратилась “самая прекрасная женщина в мире”.
– Ладно, Кэтлин, пусть так. Но пожалуйста, очень тебя прошу, постарайся не оповещать весь белый свет о моих планах. Не хватало еще слухов, будто Барбара Аверс не контролирует себя.
– Слухов? Да это видно невооруженным глазом!
И подруга красноречиво оглядела мою фигуру, под натиском которой лопался старый тренировочный костюм Фрэнклина.
– Нельзя идти к доктору Чену, точно в логово мафиози. Твоя враждебность будет мешать гипнозу. Само собой, если ты “ищешь повода снова не худеть”...
Я ответила траурным молчанием – Кэтлин чересчур похоже передразнила мои интонации.
Мы угрюмо трусили по мирно спящей улице. Вокруг не было ни души, только на берегу озера изредка мелькали одинокие бегуны. Записавшись в спортзал “Наутилус” на половину седьмого утра, я пользовалась бесценным преимуществом – никто из моих соседок не вскакивал с постели в такую рань.
Дело в том, что я оказалась белой вороной в поколении энергичных преуспевающих женщин. Почти все мои сверстницы пытались “обрести себя” в работе. И что в итоге? Утомительный рабочий день, ненадежные няньки, неумытые дети, звереющие мужья, уличные пробки, смертные битвы в магазинах в часы пик. Сплошное разочарование. Шанс обзавестись магазинчиком на алименты удравшего экс-супруга едва ли заслуживал таких жертв.
Нет, мы с Сарой-Джейн предпочли домоводство. Ну-ну. И всякий раз, когда трудовой энтузиазм очередной “бизнес-леди” расшибался о суровые реалии будней, наслаждались чувством собственной правоты. Разумеется, приятно с элегантной небрежностью отрекомендоваться при знакомстве каким-нибудь “менеджером” или “супервайзером”. Но разве это окупает часы, дни, недели однообразной работы, в которой романтики не больше, чем в выдалбливании кремневых топоров?
А мечтали-то наши энергичные приятельницы совсем о другом. Заиметь собственное дело, приносящее тысяч по восемьдесят в год... Нанять управляющего – почти мифического героя, гения по дрессировке подчиненных, по уламыванию клиентов, по запудриванию мозгов налоговикам, к тому же патологически честного... Мечтали увлеченно вкалывать день-деньской и вместе с тем без конца наслаждаться теннисом, массажем, всевозможными развлечениями...
Нахлебавшись жестокой правды жизни, они фанатично обращались в другую религию – материнство, домашний очаг. Каждый вечер приползали к этому самому “очагу”, уже холодному, и заново открывали для себя иную сторону жизни. Что же их ждало на этой стороне? Дети – вконец отбившиеся от рук. Кулинарные изыски, в которых они самоутверждались столь же яростно, как и в бизнесе. Завтраки в дамской компании (прежде ланчи с “девочками”). Ну и новомодные тренажеры (“к черту массаж, сейчас весь мир качает мышцы!”). Слава богу, после всего этого утром они дрыхли без задних ног, до очередного часа пик. Так что когда соседки выползали из спален давиться первой чашкой кофе без кофеина, я уже благополучно скрывалась в доме.
Итак, я приучилась вставать вместе с солнцем, готовить детям школьные завтраки, втискиваться в спортивный трикотаж и выскакивать в рассветный туман. Минус был всего один, зато огромный, – уже в половине десятого вечера я впадала в сонную одурь. Поначалу жутко переживала, как бы Фрэнклин не обиделся. Еще бы, изнуренного мужа должна встречать заботливая и любящая жена, а не дремлющее над открытой книжкой туловище. Но, поразительное дело, он одобрил мое спортивное начинание. Неужели верит в меня, пытается помочь вернуться в норму?
Подозрение крепло постепенно. Похоже, мой муж в полном восторге, что я валюсь на боковую сразу после вечерних “Новостей”. Не далее как вчера после ужина я попыталась пробудить в нем желание, но Фрэнклин испуганно принялся отлеплять мои настойчивые руки от своего торса. Ему, видите ли, не по себе, поскольку дети дома. А прежде он всегда считал хороший секс лучшим снотворным.
Случалось и так, что я вскакивала среди ночи и обнаруживала Фрэнклина спящим на диване в гостиной. Растолкав его, удостаивалась невинного взгляда и стандартной отговорки: “Хотел почитать, боялся тебя потревожить”. И это еще не худший вариант – иногда я вовсе не заставала его дома. “Не спалось, – мило улыбался он поутру. – Вот, смотался в избирательный центр, доделал кое-какие мелочи”. В такие моменты я мстительно размышляла о припрятанном телефоне частного детектива. Но мрачная решимость не успевала вызреть – вяла под натиском чувства вины.
Я видела единственный выход – вернуться от птичьего режима дня к человеческому. Плевое дело. Перенести занятия в “Наутилусе” на более позднее время, нормально высыпаться по утрам и подходить к вечеру во всеоружии. Но Кэтлин отнеслась к моему плану скептически.
– Чушь! – фыркнула она, переходя на размеренный широкий шаг, чтобы выровнять дыхание. – Если перестану вытаскивать тебя на тренировки, ты тотчас все бросишь.
– В жизни есть вещи и пострашнее.
– Например?
– Например, дрыхнуть, как медведь в берлоге, когда любимый муж как раз дозреет до секса. Дозреет же он когда-нибудь? Уже три недели...
– Да он сама ненасытность!
– Перестань! Фрэнклин не виноват. У него отменный сексуальный аппетит... то есть был до недавнего времени. Последний раз мы постились три недели десять лет назад, когда ему желчный пузырь вырезали. Нет, сейчас дело во мне. Это оздоровление губит мою личную жизнь!
Поразмыслив, Кэтлин предложила:
– Ну так пусть он тебя будит.
Хм, не одна она такая находчивая. Я уже подкатывалась к Фрэнклину с этим предложением и наткнулась на несгибаемое самоотречение. Нет-нет, он не тиран, не эгоист! Его жена имеет те же права на собственный ритм жизни, что и он сам.
По авторитетному мнению Кэтлин, это было полное дерьмо в подарочной упаковке.
Тут меня осенило. Ведь сама Кэтлин живет по этому же безумному расписанию – вскакивает ни свет ни заря, мчится на тренировку, вкалывает весь день в своей конторе, – а личная жизнь в полном ажуре. Неужто не выматывается?
– Выматываюсь, еще как, – спокойно возразила суперженщина. – К трем часам дня я выжатый лимон. Поэтому каждый день, около трех, скрываюсь в кабинете – и на боковую. Срочные звонки, клиенты, землетрясение, конец света – в этот час меня нет ни для кого и ни для чего. У сотрудников строжайшие инструкции не лезть ко мне в эти часы. Под страхом смерти.
Оставалось печально развести руками. Опыт Кэтлин для меня не годился. Завалиться спать средь бела дня? Немыслимо. Во время беременности я пару-тройку раз пробовала прилечь днем, но тут же вскакивала, пристыженная и виноватая.
– Чувство вины – вот что губит твою личную жизнь, – веско заключила Кэтлин.
– Мою личную жизнь губит жирная задница.
– Ладно, учтем поправку. Чувство вины из-за жирной задницы. Моя задница жирнее раза в три, а в постели я дам фору кому угодно. И все мои толстые приятельницы, вместо того чтобы терзаться виной, ценят в себе женщин и не боятся экспериментов. Вот только Пит... – Тут Кэтлин от души расхохоталась. – Знаешь, Пит разочарован. Грозит, что, если я осмелюсь еще похудеть, он подыщет себе “настоящую женщину”. Всегда предпочитал крупнокалиберных.
– И тебя это не смущает?
– Пустяки! Любил меня необъятную, полюбит и стройную. Плевала я на его угрозы. А когда слишком уж разворчится, слегка придушу в объятиях и уволоку в постель.
По части нежных чувств Кэтлин была убежденной сторонницей бури и натиска. Прямая противоположность мне – я не любительница проявлять фантазию и самостоятельность в постели. Она же неуклонно шлифовала свое мастерство и пополняла домашнюю коллекцию загадочных для меня “пособий” и “подручных средств”.
Вот и сейчас амазонка в очередной раз заманивала меня в свой любимый секс-шоп. Это-де разовьет мою эрудицию. Я, по обыкновению, заартачилась.
– Брось, не съедят тебя там!
– Фрэнклин не из таких...
– Все мужики из таких.
Мне не доводилось встречать ее приятеля Пита, но подозреваю, что он сутки напролет валяется на постели в блаженной истоме. Но собственного мужа я как-никак знаю лучше, чем опытная Кэтлин. Если вздумаю приволочь домой “игрушки для взрослых”, он заподозрит какой-то подвох, и только. Я ведь порядочная мать семейства, а не сексуальная маньячка. Понятное дело, интересно хоть одним глазком взглянуть на секс-шоп. Но всему есть предел.
– Ты ведь журналистка. Утоли тайное любопытство своих читателей!
– Вряд ли Кэмерон одобрит статью на такую тему.
– Кто знает? Ты ведь теперь в вечном поиске “нестандартных сюжетов”. Так пошли со мной, получишь свой сюжет.
Я предпочла отмолчаться.
Последние метры дались еле-еле. Сердце бухало, отдаваясь разом во всем теле, воздух застревал в горле, ступни пылали. Голени ломило и жгло так, словно их телега переехала. Черт с тобой, Кэтлин, может, я и соглашусь заскочить в твой идиотский магазин! Но только если и вправду наскребу там на репортаж. Что до моего брака, тут срочно требуются средства более радикальные. И все зависит только от меня.
У двери Кэтлин помедлила, закусив губу и напряженно обдумывая что-то. Ясно, собирается в очередной раз сразить меня. Решившись наконец, она объявила с мрачной торжественностью:
– Продолжай, если угодно, винить себя в крахе ваших постельных отношений, Барбара Энн Аверс. Списывай холодность мужа на свой лишний вес. Но бьюсь об заклад...
– Лучше молчи!
– ... Что Фрэнклин завел любовницу.
Да что она знает о Фрэнклине? Она даже не встречала его ни разу!
Барбара, меня угораздило выскочить замуж за такого вот Фрэнклина по имени Джордж. Если муж неисправимый ходок налево, поневоле научишься распознавать его хитрости. А мой бывший ознакомил меня с колоссальным репертуаром.
Опершись о дерево, Кэтлин разминала икроножные мышцы. Несмотря на бушевавшую во мне бурю, пришлось последовать ее примеру. Буря бурей, но без растяжки я просто буду хромать. Вцепившись в дерево, я скрежетала зубами от страданий физических и душевных. Фрэнклин не такой, как ее развратные мужики. Впредь буду держать язык за зубами.
– Кэтлин, Кэтлин, ну как тебе это втолковать? Нет никакого краха. Есть временные трудности.
Избирательная кампания Фрэнклина и мои тренировки не желают совпадать по расписанию, только и всего. Вот спровадим детей в лагерь, и на восемь недель дом останется в полнейшем нашем распоряжении. Я смогу опробовать на муже свои чары когда угодно и где угодно, хоть на лестнице. Увидишь, это будут божественные недели. Растрясу жир, устрою интимные ужины на пляже под луной, освою эротический массаж.
Кэтлин с сочувственным вниманием выслушала мое пророчество и погладила по плечу:
– Моя дорогая, в иных случаях бессильны даже чудотворцы.
Я молча втолкнула ее в двери пыточного застенка, прикрывающегося вывеской “Оздоровительный центр «Наутилус», и с унылым вздохом принялась за обязательный комплекс упражнений, покончив с добровольным самоистязанием за двадцать минут. Оставались еще подъемы тела из положения лежа. Повалившись вверх ногами на доску по соседству с Кэтлин, я закинула руки за голову и запыхтела.
Беспощадные слова “Фрэнклин завел любовницу” сегодня впервые прозвучали вслух. Но как невыносимо это похоже на правду! Слова пульсировали в памяти, разъедали мозги.
Мне до смерти хотелось обсудить наболевшее, но юные тренерши так врубили “Рокс-радио”, что уши закладывало, как на взлетной полосе. Тут уж не до интимных разговоров. Я знаками объяснила Кэтлин, что забегу умыться. Она осталась, желая пройти весь комплекс упражнений по второму кругу. И это женщина, которая прежде ненавидела все виды спорта? Я решительно не узнавала Кэтлин.
Душевая встретила меня бескомпромиссно яркимосвещением и зеркалом во всю стену. В нем отразился тяжелый шар на ножках, увенчанный перекошенной от ужаса физиономией Барбары Аверс.
Большая часть моих новых килограммов расположилась между грудью и коленями. В лучшие мои времена бедра никогда не доставляли хлопот, теперь же неудержимо перли во все стороны. Живот колыхался волнами, в которых обреченно барахтался пупок, и никакие приседания и наклоны не могли остановить это колыхание. А вот и последнее “приобретение” – над коленями нависли рыхлые подушки, словно излишки бедер пытались сползти на щиколотки.
Я согнулась над раковиной. Здесь тоже висело зеркало, и отражение моего лица сулило не больше радостей, чем отражение тела. На прошлой неделе, в собственной ванной, я впервые обнаружила у себя второй подбородок. Вернее, так, мелькнула какая-то тень, настолько стремительно я отскочила тогда от зеркала. Проверять, ясное дело, не стала.
В нашей ванной нелады со светом. Пожалуй, напишу статью о культуре освещения. О том, как с помощью светильников – или их отсутствия – проявлять тактичность к гостям старше тридцати. Свяжусь с дизайнерами, проконсультируюсь с психологами об особенностях зрительного восприятия. А что, недурная идея, добавлю ее в свои “Задумки”.
Рядом что-то зашевелилось, и я осторожно скосила глаза. Полуодетый скелет женского пола приник к зеркалу, раскрашивая помадой усохшую кожу вокруг ротового отверстия. Наши взгляды встретились, и ввалившиеся глаза изможденного призрака расширились от изумления.
– Барбара?
Голос звучал как у обдолбанной. Я нехотя кивнула и резким движением отхватила из держателя бумажное полотенце, чтобы вытереть руки. И все же понятия не имею, кто эта несчастная.
– Я Джоэлль. Джоэлль Тёрнер.
Дикий взгляд лихорадочно метался по моему лицу, на губах блуждала ухмылка.
Но Джоэлль Тёрнер, которую я помнила по светским раутам и загородным клубам, не имела ничего общего с этим существом – то была тихая, мягкая толстуха, молчаливая, застенчивая.
– Джоэлль? Тебя не узнать! Ты выглядишь (как кусок куриного помета, как ходячая мумия, как тысячелетняя руина, как высосанный пауком сухой мушиный трупик!)...как-то непривычно.
Она залилась безумным смехом, от которого мне стало не по себе.
– Правда, обалденно? Я только что с весов – уже сбросила двадцать восемь килограммов и сто пятьдесят четыре грамма! Охренеть!
Я проникновенно улыбнулась, прикидывая, могла ли светская дама напиться в такую рань.
– Потрясающе, Джоэлль. Уж я – то знаю, чего это стоит.
Только сейчас она вынырнула из самоупоения и по-настоящему разглядела меня. Кошмарное лицо омрачилось разочарованием, крохотный безгубый рот жалостливо скривился.
– Барби, дорогая... Что с тобой стряслось?
Она стремительно выбросила сморщенную птичью лапку, ухватила меня и с заговорщицким видом подтащила к себе. Лапка нырнула в косметичку и выудила оттуда пузырек с таблетками. Призрак Джоэлль всунул пузырек мне в ладонь и торжествующе провозгласил:
– Вот, три раза в день за полчаса до еды!
– Очень мило, Джоэлль, но я уже глотала таблетки. Пустой номер.
Я попыталась вернуть сомнительный дар, но Джоэлль стискивала мою руку, не давая разжать пальцы.
– Ты о том дерьме, что валяется в любой аптеке?
Я поежилась. Та, прежняя Джоэлль ни за что не сказала бы “дерьмо”. Эта лихо подмигнула мне и обдала горячим возбужденным шепотом:
– Такое без рецепта не купишь. Тут все без обмана, на себе проверила. Разуй глаза, полюбуйся!
Она отцепилась от меня, оставив на коже глубокие следы от ногтей, и кокетливо повернулась. Крохотные кружевные трусики жалко болтались на плоской деревянной заднице. Опавшая старушечья грудь свисала как у козы.
– Великолепно, – выдавила я.
Свихнулась. И лучше ее не злить. Придется взять эту отраву, а потом выкинуть при первой жевозможности, чтобы не поддаться соблазну. Выкинуть прежде, чем превращусь во вторую Джоэлль. Рассыпаясь в благодарностях, я припрятала пузырек.
– Да, вот это тоже возьми, помогает.
Я боязливо развернула потертый рекламный листок. “Супердиета Калифорнийского Института Сердечных Болезней!” – кричал заголовок.
– Спасибо, спасибо, спасибо, – забормотала я, пятясь к выходу. Прочь из этой комнаты ужасов, прочь от чучела, которое в прошлой жизни было женщиной по имени Джоэлль Тёрнер, а теперь смотрелось чудовищной пародией на мой собственный вожделенный идеал.
Оторвав Кэтлин от тренажера, я ринулась домой.
– И что, думаешь звонить в Калифорнийский институт? – осведомилась она по дороге, выслушав мой нервный отчет о макабрическом видении в туалете.
– По-твоему, это шарлатанство?
– Перечитай-ка помедленнее.
Мы отбежали в сторону, к железнодорожной насыпи. Я развернула рекламный листок и выразительно огласила список дозволенных продуктов. Документ поражал воображение – к числу “диетических” относились и хот-доги, и сливочное мороженое, и соленые чипсы. Кэтлин пренебрежительно махнула рукой:
– Еще большее идиотство, чем та “чудодейственная” яичная диета!
Я не стала спорить, молча сложила рекламку и сунула поглубже в карман. Кэтлин – не ясновидящая, тоже может ошибаться. Позвоню, от меня не убудет. В кармане пальцы наткнулись на пузырек волшебных таблеток, и после секундного колебания я решилась поведать и о них. Кэтлин рассмеялась:
– Давай, глотай, моя дорогая! Эти невинные леденцы – верный пропуск в дурдом.
– Зато похудею.
Удивительно, однако меня уже не тянуло избавиться от подарка сумасшедшей. Положение отчаянное, терять-то нечего, да и риска особого нет. Такой, как Джоэлль Тёрнер, я в любом случае не стану, ведь вешу чуть больше семидесяти. В прежней Джоэлль было куда больше.
– Ты ведь не собираешься жрать эту дрянь? – осведомилась Кэтлин подозрительно спокойным тоном.
– Кэтлин, уж ты-то должна понять, что...
Меткий удар выбил склянку у меня из руки. Пузырек звякнул и раскололся об асфальт; яркие шарики рассыпались.
– Вот потянешь на сто пятьдесят кило, идиотка, тогда и будешь плакаться.
– Спятила? Это лекарство пьют тысячи людей. У нас с Джоэлль один и тот же врач, он бы не стал прописывать ничего опасного.
– Отрава это, а не лекарство!
– Тебе-то что? Ты мне кто, надзирательница?
– Нет, подруга.
Я пожирала волшебные пилюли тоскливым взглядом. Их еще можно спасти – осторожно выбрать из осколков, обтереть... Но злобная фурия, провозгласившая себя моей подругой, вновь прочла мои мысли. В ту же секунду таблетки захрустели под подошвами кроссовок. На миг мне смертельно захотелось ее ударить.
– Класс! – Кэтлин просияла и заплясала вокруг меня в шутовской боксерской стойке. – Ну, опять раскисла? Да разозлись ты как следует, пойди до конца хоть раз в жизни! Чем ты рискуешь?
– Да пошла ты... – Я убито поплелась прочь. Она не унималась – вертелась вокруг, тяжело наскакивала, толкала в бок, теребила.
– Давай, ответь! Боишься, что осатанею, надаю тебе по шее?
Я перешла на рысцу, запрещая себе снисходить до дурацкой игры. Насмешливые возгласы Кэтлин атаковали меня, словно крохотные стрелы.
– Заткнись!
– Так, уже лучше.
– Отвяжись!
Она схватила меня за руки, встряхнула, развернула лицом к себе:
– А если и дома плюнешь на притворство и пойдешь до конца? Что тогда станет самой страшной карой? Что он уйдет, верно? Что бросит? Знаешь, это было бы не так уж плохо.
Привокзальная улица заполнялась людьми. Я орала на Кэтлин, а мимо неслась на штурм электрички плотная и злая от недосыпа толпа. Сорвав голос, я метнулась под опускающийся шлагбаум, прыжками преодолела пути, скатилась по насыпи – прочь от равнодушного человечества, от вероломной подруги, в свою безопасную темную нору.
Сзади жизнерадостным вихрем снова налетела Кэтлин, проскочившая рельсы прямо перед поездом.
– Выходит, мне больше нельзя брать твои кубики и игрушечную машинку?
Захлебываясь слезами и смехом, я добрела до парка и повалилась на молодую травку. Деловитые утренние прохожие изумленно выкатывали глаза, а я все ревела и ревела на могучем плече Кэтлин.
Дома я отправилась прямиком в спальню и недрогнувшей рукой вытащила обрывок бумаги из-под стопки поваренных книг.
У секретарши “Детективного агентства Хэлси” оказался нормальный, приветливый голос, совершенно не вязавшийся с представлениями о заряженных кольтах и пальбе в грязных переулках. К сожалению, сам мистер Хэлси был в отъезде до семнадцатого числа. Я представилась Барбарой Марлоу, журналисткой газеты “Глоб”, задумавшей серию репортажей о частном сыске. Секретарша, образец профессионализма, задала единственный вопрос: назначу я встречу прямо сейчас или перезвоню, когда вернется ее начальник?
– Сейчас! – решила я, сознательно отрезая себе пути к отступлению.
Мы оговорили детали и распрощались. Я застыла над ежедневником, задумчиво грызя ручку. Интервью еще не скоро. Может, к этому времени мне и впрямь захочется написать статью о частном сыске. Идея устроить за Фрэнклином слежку отдавалась во мне нешуточной тошнотой. Вряд ли я на такое решусь. Но важно другое – заставив себя набрать телефонный номер и назначив встречу с детективом, я совершила огромный шаг, первый шаг после долгих лет покорной летаргии.
* * *
Напоследок я снова обежала весь дом – в десятый раз. Заскочила в каждую комнату, распахнула дверцы каждого шкафа, нырнула под каждую кровать. Не хватало, чтобы дети на восемь бесконечных недель лишились какой-нибудь важной чепухи. Действительно, нашлась пара забытых мелочей вроде запасной зубной щетки Джейсона и заколки Рикки. В результате уже в половине восьмого утра я вся была липкой от пота.
Зажав в кулаке находки, я ввалилась в кухню. Фрэнклин обнимал детей.
– Оо, как же я буду скучать! – Он заметил меня. – Ты дала им деньги?
– Нет. Нас особо предупреждали, что в лагере...
Фрэнклин передразнил:
– Их, видите ли, особо предупреждали! Нельзя же без гроша на карманные расходы.
Он эффектным жестом извлек бумажник и захрустел парой свеженьких двадцаток. Дети в восторге сцапали добычу, осыпав папочку добавочной порцией поцелуев.
Я стояла в полном обалдении – вот уж не ожидала от мужа такого предательства. Рикки и Джейсон, дружно забыв о моем присутствии, уже подхватывали с пола рюкзаки и сумки. Пора было грузиться. Лишь тогда глухая зубная боль подсказала мне, что неплохо бы разжать челюсти. Черт с тобой, Фрэнклин, я смолчу. Я на два месяца провожаю детей в лагерь, и меньше всего мне сейчас нужен скандал. Но наедине мы с тобой обязательно поговорим.
Дети схватились за ручки огромной спортивной сумки и поволокли ее к машине. Фрэнклин, поигрывая старательно вылепленными мышцами, непринужденно взвалил на плечо вторую сумку. Мне же, не глядя, приказал оттащить спальные мешки.
– Да, сэр! Так точно, сэр! – Я щелкнула подметками разношенных домашних туфель и переместилась к двери на один крохотный шажок. А вдруг что забыла? Прыжок назад. И снова – шаг вперед, шаг назад, подскок. И – и раз-два-три, раз-два-три...
– Барбара! – рявкнул мой командир. – Пошевеливайся!
Спохватившись, я сунула под мышку свою сумочку, закинула за плечи детские рюкзачки, сгребла в охапку спальные мешки. Уже на крыльце, запирая дверь, явственно ощутила, как сильно пропахла потом. Плевать! Сразу по возвращении залягу в горячую ванну, а дальше по полной программе – гидромассаж, маска, маникюр, подправлю брови, намажу ноги депилятором. Два месяца наедине с мужем. Марафон самых утонченных услад, уж я за этим прослежу. Готовься, Фрэнклин.
У машины Фрэнклин и дети душили друг друга в объятиях. Я обомлела – это выглядело как полное и окончательное прощание. Выходит, он не собирается провожать Рикки и Джейсона до автобуса?
– Хочешь, чтобы я чувствовал себя виноватым, Барби?
– Бред какой-то... Разве я тебя в чем-то виню?
Мой беспомощный лепет оборвала Рикки:
– У папы собрание! – Она смотрела на меня как на умственно отсталую склеротичку. – Это нужно для выборов, – отчетливо, по складам, разъяснил Джейсон таким тоном, каким посвященный разговаривает с полным профаном. В штабе Фрэнклина он исполнял роль главного раздавальщика значков “Скроен для руководства”.
Что-то во мне напряглось и задрожало. Фрэнклин мог бы предупредить... Но что бы мне это дало? Ровным счетом ничего. Может, немного тепла и внимания. И уж конечно, в момент прояснилась бы тайна века – с какой радости традиционно неряшливый воскресный Фрэнклин сегодня превратился в воплощение великосветской элегантности.
– Разве не предупредил? Прости. – Он хладнокровно поскреб несуществующее пятнышко на шикарных льняных брюках.
Мне так и не удалось перехватить его взгляд. Нет, Фрэнклин не отворачивался и глаз не прятал, он просто не видел меня. Я затолкала обиду поглубже.
– Так созвонись, перенеси собрание.
– Мы не в обиде. Папа занят, мы все понимаем. – Рикки бесцеремонно сорвала с меня свой рюкзак и зашвырнула его к заднему стеклу машины.
– Точно, – поддержал сестру Джейсон. – И потом, папа ведь приедет в родительский день.
Вообще-то я тоже приеду. А надо будет, так и пешком прибегу. Но я – это так, довесок... Я – не папа.
Мы с детьми забрались в машину, три дверцы захлопнулись со звуком пушечного выстрела. В салоне моментально сгустилось давящее облако взаимного недовольства. Обычно Рикки и Джейсон дрались за право ехать на переднем сиденье. Теперь они чинно уселись на заднее и в понуром молчании уставились каждый в свое окно. Рикки даже не попыталась завладеть водительским местом. Они, часом, не заболели?
Дорога промелькнула незаметно, мы уже въезжали на место сбора – просторную площадь перед торговым центром.
– Не провожай нас, – небрежно бросила Рикки. Да уж, невыносимая горечь разлуки так и перла из нее.
– Как это так? Обязательно провожу.
Джейсон ринулся на подмогу сестре:
– Провожают только малышню. Матери всех наших не собираются махать платочками и всякое такое.
Я затормозила, рванула ручник и развернулась к ним, насколько позволяло сиденье.
– Так. И что все это значит?
– Ничего, – ответила Рикки невинным тоном, но с холодной усмешкой. – Просто не обращайся с нами как с новорожденными, ладно? И вообще, в лагерь мы ездим каждый год, могла бы уже привыкнуть. Просто высади нас, и все, отправляйся по своим делам.
Я едва не расплакалась от жалости. Бедные дети. Пока родители выясняют отношения, они чувствуют себя заброшенными и лишними. Надо ли объяснять, что у меня нет и не может быть никаких более важных дел, чем проводить их в летний лагерь? А все Фрэнклин. Из-за какого-то дурацкого собрания наплевал на детей.
– Не обижайтесь на отца. Он вас очень-очень любит и...
– А то мы не знаем! – с вызовом бросила Рикки. – Папа тут вовсе ни при чем!
Меня больно резанули и тон, и саркастическое выражение. Я уже не требовала объяснений – я робко попросила о них. И допросилась.
– Все, хватит! Можешь считать, мы ничего не говорили. Мы-то надеялись тебе угодить, избавить от тяжелой повинности. Ты ведь ненавидишь ждать, вечно ноешь, сколько это съедает времени! У врача, у стоматолога, в нашей секции по плаванию, в магазинах!
Я содрогнулась – голосом Рикки меня отчитывал Фрэнклин. Его интонации, его агрессивность, его злая ирония...
Растерянная и присмиревшая, я тронула педаль газа и медленно вырулила на стоянку. Мы приехали одними из первых – на месте сбора стояло всего несколько машин. Я и двигатель заглушить не успела, как дети выскочили из салона, едва не оторвали дверцу багажника и принялись вышвыривать наружу сумки, рюкзаки, мешки и теннисные ракетки. Матросы на тонущем корабле не столь поспешно вычерпывают воду из трюма. Я потерянно наблюдала за разгрузкой. Ладно, они уже не младенцы, они растут и жаждут самостоятельности. Разве я вправе подрезать им крылья?
Я следила за детьми в зеркало заднего вида и вдруг поймала в нем свое отражение. Боже... Два прыща – один на переносице, второй на подбородке – пылали и переливались на бледном от недосыпа лице. Собственно, это были единственные яркие пятна, все прочее просто сливалось в один помятый блин.
Утром я так замоталась, что до макияжа руки не дошли. Нет, я не проспала – встала на рассвете, чтоб и вещи сложить не торопясь, и себя привести в порядок. Но Фрэнклин сунул мне свои брюки и потребовал срочно их погладить. “Что, прямо сейчас?” – удивилась я. В ответ он кинулся собственноручно раскладывать гладильную доску и даже воткнул в розетку утюг. Я встала к доске и принялась старательно утюжить упрямую льняную ткань. Пусть эти выглаженные брюки окажутся моим первым крохотным шажком к спасению нашего брака. Полная дура – тогда я еще верила, что он поедет их провожать.
Я перетряхнула сумку. В косметичке есть маскировочный карандаш. И тут меня подкосило кошмарное видение: маленькая цветастая сумочка лежит на кухонном столе. Придавленная отчаянием, я так и сникла. Ну конечно, Рикки вытащила косметичку из моей сумки и, стянув помаду, бросила на стол. Что за странный характер – никогда ничего не положит на место.
Стоянка быстро заполнялась. В галдящей оживленной толпе то и дело мелькали знакомые лица, хорошо изученные за годы школьных праздников, собраний, экскурсий. Разведенные супруги прибывали по отдельности и тут же воссоединялись, хотя бы до отъезда автобусов. Прогулять мероприятие не посмел ни один, опасаясь прослыть равнодушным и холодным родителем.
Многие явились с новыми супругами, подружками, ухажерами, а те приволокли и собственных детей. Вся эта “нечистая” публика робко жалась по салонам автомашин, оплачивая одним часом неловкости восемь недель абсолютной свободы. Забавно – именно в полных семьях нашлись отщепенцы, что предпочли проводам партию в гольф, стрельбу по тарелочкам, говорильню в избирательном комитете.
Я прошлась пятерней по свалявшимся волосам, зацепилась зазубренным ногтем и оторвала половину. Чертыхнувшись, вгрызлась в остаток. Яркое летнее солнце прожектором било в салон, заливая безжалостным светом каждую складку, каждую пору на коже, подчеркивая морщины, прыщи, заросшие брови, блеклые ресницы и предменструальную отечность. Ведь это именно предменструальная отечность – три дня, и все пройдет, правда? Я с ненавистью своротила на сторону зеркало и схватилась за ключи. Надо убираться отсюда. Что меня держит?
Сунула ключ в зажигание и оцепенела. Здравый смысл, обида, решимость – все растворилось в концентрированной кислоте моей вселенской вины. Я не поцеловала детей на прощанье. Если этого не поправить, то четыре следующие недели я буду заниматься одним-единственным делом – есть себя поедом. Пусть Рикки блеснула незаурядным талантом стервы, а Джейсон держался как пойманный в плен индеец, я безумно хочу обнять их обоих и поцеловать.
Я опустила стекло и принялась энергично махать. Кричать и сигналить опасно – привлеку лишнее внимание. А уж покинуть безопасное нутро автомобиля... Лучше сразу сделать харакири.
В открытое окно ворвался свежий утренний воздух, оттенив запах пота и гнусный привкус во рту. Зубы. Я забыла почистить зубы! Это противоречило всем законам мироздания – я всегдачистила зубы, в любых обстоятельствах. Как меня угораздило высунуть нос из дому в таком неприглядном виде? Ну конечно, я ведь рассчитывала на Фрэнклина, вот и расслабилась, махнула рукой на собственную внешность. И о чем, черт возьми, ты думала, Барбара? Надеялась укрыться за спиной своего великолепного мужа?
Махать я могла до посинения – дети не реагировали. Рикки затесалась в самую гущу удручающе одинаковых девчонок и совершенно растворилась в ней. Я лишь различала счастливый визг, с которым она набрасывалась на очередную подоспевшую подружку. Джейсон тусовался с кучкой надменных двенадцатилетних мальчишек – сопляки солидно переминались с ноги на ногу, поддергивая безразмерные штаны, и обменивались кассетами. Я помнила всех еще трогательными первоклашками. Многие сильно вытянулись за считанные месяцы, и Джейсон выглядел рядом с ними сущим малышом. Да он и есть малыш, уезжающий на четыре недели без маминого прощального поцелуя...
Пропади все пропадом. Я все-таки вылезу из машины! Оттягивая жуткий момент, я тщательно расправила складки легкого открытого платья, позаимствованного из гардероба Сары-Джейн. Ее вещи как-то незаметно перепорхнули из мешков на вешалки в моем платяном шкафу, а мои собственные окончательно перекочевали в разряд музейных экспонатов. Даже самые безразмерные блузоны оказались недостаточно безразмерными. Я была свято убеждена, что похудею к лету, вот и не стала тратиться на покупку более вместительного шмотья.
Дура, что было не прихватить широкополую шляпу Сары-Джейн? Ведь валяется в том же шкафу. И темные очки в пол-лица. Я бестолково зашарила по салону, ища, чем бы прикрыться. Пустые надежды! Три закатившихся под сиденье леденца с налипшим ворсом – вот и вся моя добыча. Я не дрогнув закинула их в рот. Какой урон фигуре от трех леденцов? Ворс – определенно штука низкокалорийная.
В бардачке обнаружились круглые очки. Превратности судьбы пощадили только одну дужку. Зацепив ее за ухо и кое-как приладив оправу на переносице, я обозрела результат в зеркале. Нет, маленькие черные стеклышки не сделали из меня Джона Леннона, но превратили в точную копию слепого нищего, что промышляет на углу Мичиган-авеню и Дубовой аллеи. Зато сдвинув это убожество к кончику носа, я почти прикрыла расцветающий прыщ.
Толпа уже скопилась порядочная. Взрослые непринужденно болтали, демонстрируя себя и украдкой бросая оценивающие взгляды на прибывающих знакомых. Я знала этих людей много лет, была одной из них... нет, немыслимо предстать перед ними таким пугалом.
Потной от переживаний рукой я сжимала ручку двери. Решайся, Барбара, сейчас или никогда. Эх, если бы что-нибудь отвлекло от меня всеобщее внимание на несколько минут, пока подбегу к детям, расцелую их и смоюсь. Хоть бы одна завалящая летающая тарелка. Куда там, стаями будут кружить над каким-нибудь Арканзасом, а когда надо позарез, ни одной не дождешься. И тут – просите и дано будет вам! – четыре огромных автобуса величественно вплыли на стоянку, оглушительно сигналя. Дети завопили и запрыгали, родители восторженно зааплодировали, будто видели автобус впервые в жизни, и все людское сборище дружно развернулось в одну сторону, словно поле подсолнухов.
Я рванула с низкого старта, подбежала к Джейсону, обхватила его за плечи:
– Счастливого пути! Я буду скучать.
Он вывернулся и отскочил. Я опозорила его перед друзьями. Такова жизнь, у каждого свой крест.
Рикки заметила меня издали. Ужас, вспыхнувший в ее глазах, остановил меня не хуже удара в челюсть. Мы замерли, схлестнувшись взглядами. Теперь до меня дошло. Рикки стыдилась! Вот почему так старалась поскорее меня спровадить. Только бы мать не попалась на глаза ее подружкам. Подружек этих я знала едва ли не с горшка – все школьные годы они просиживали у нас целыми вечерами, ночевали и без устали восторгались, какая красавица досталась Рикки в матери. И вдруг череда гостей оборвалась. И не припомнишь, когда в последний раз кто-нибудь из них заглядывал к нам.
Шок сменился гневом. Никто никогда так не унижал меня, как родная дочь. Я зло улыбнулась, задрала подбородок и с вызовом пошла на нее. Рикки в панике пробила себе локтями путь через толпу и поманила меня за живую изгородь перед торговым центром.
– Что, мама?
– Дай обниму тебя. Мы расстаемся на...
– Пока! – Она поспешно клюнула меня в щеку и попятилась назад, к автобусам. – Отдыхай, мама. Мне пора.
Во мне ядовитым цветком расцвело мстительное желание унизить ее так же, как она унизила меня.
– Я провожу тебя. Поздороваюсь с твоими подружками, мы так давно не виделись.
Она содрогнулась и встала как вкопанная. На подвижном лице красноречиво отразилось бессильное бешенство.
– Прекрати держать меня за младенца.
– А ты начинай считать меня человеком!
Рикки затравленно смотрела на меня. В ее взгляде уже не было бунта, только безнадежная покорность судьбе. Когда она осторожно двинулась обратно, мне не хватило духу увязаться следом.
С некоторых пор я замечала, что часами не вспоминаю о сигарете. Но только не сейчас. Сейчас мне необходима даже не сигарета, а пачка – вся, сразу. Дочь как на крыльях летела через парковку. Я отстраненно отметила, до чего она похожа на Фрэнклина – тот же смелый разворот плеч и гордо вскинутая голова – и сколько женской мягкости появилось в ее движениях и легкой фигурке. Вот она смешалась с толпой одноклассниц, впорхнула в автобус и скрылась за тонированными стеклами.
– Трудно отпускать детей на свободу, – внезапно раздалось совсем близко. Господи, это меня так унижали при свидетеле! Только где он? Кто это? Вокруг не было ни души. – Впрочем, еще вопрос, кто кого отпускает, – продолжал тот же подозрительно знакомый голос.
Я обернулась. По всему выходило, что философствует куст сирени. Осторожно приблизившись, я сама себе не поверила: через густую зелень на меня смотрел ярко-голубой глаз.
– Мак?
– Меня так легко с кем-то перепутать?
Удирать было поздно. Оставалось одно – волевым усилием прекратить мямлить, глубоко вздохнуть и улыбнуться. Я поправила очки, разоблачая прыщ на переносице ради того, чтобы скрыть опухшие от слез глаза, и медленно обогнула заросли. Мак сидел на скамейке. Только вытянутая негнущаяся нога и повязка на глазу напоминали прежнего инвалида. По контрасту с ним я, замотанная и неприбранная, казалась уродкой. И почему в машине не нашлось горнолыжных очков, закрывающих почти все лицо, а не только зрачки, как эти жалкие стекляшки?
– Ты зачем здесь?
– Кэмерон посулил мне пончик, если помогу выпихнуть Мишель в лагерь.
– Нет, как ты вообще очутился в Чикаго?
– Садись? И рад бы смотреть на тебя снизу вверх, да шею ломит.
Присев на самый край, я уложила подол своей хламиды идеально правильными складками. (Вот-вот, сосредоточься на платье и по возможности не вспоминай, как выглядишь ты сама)Хотя все к лучшему. Застукав даму сердца в натуральном виде, Мак вмиг излечится от страсти. Когда с подолом было покончено, я облокотилась на спинку и подперла голову рукой, ловко прикрыв прыщ и второй подбородок.
Оказывается, Кэмерон предложил ему работу в “Глоб” – что явилось для меня совершеннейшей новостью, – и Мак уже почти согласился. Я едва не задохнулась под натиском разноречивых чувств.
– Это потрясающе, Мак!
– Не знаю, не знаю... Вот вляпаюсь в первый аврал со сдачей номера, глядишь, и передумаю.
На площади вовсю шла погрузка. Хрипло орал мегафон, созывая отстающих.
– Кого провожаешь? Сына или дочь?
– Обоих.
Мак слегка оживился. Он отцепил трость от спинки скамьи, рывком поднялся.
– Так пошли. Пора махать платочками.
– Я уже...
– Позволишь опереться о тебя?
– Да, конечно.
Я вложила кончики пальцев в его ладонь. Для меня заново открывалось горячее смущение невинной девочки на первом свидании. Мак стоял легко и казался вполне здоровым. Вот только эта палка...
– Я вполне обхожусь и без палки. Но ею так удобно расчищать дорогу в толпе.
Мак оказался выше, чем помнилось. Ведь раньше он всем телом налегал на костыли. Цепко ухватив меня за локоть, Мак медленно двинулся вперед. Вот, опять электрический разряд! Черт, а я почти уверовала в дружескую природу своих чувств к нему.
Необъяснимое волнение вздыбило волоски на руке и покрыло ее гусиной кожей.
– Замерзла?
– Немного.
– Тогда пошли на солнце.
И он решительно повлек меня из спасительной тени на беспощадный свет. Я покорно плелась, тоскуя и спотыкаясь. Мне бы завязать легкую беседу, как водится между воспитанными людьми, но ничего дельного в голову не лезло.
Ладно, я парализована ужасом, но почему молчит Мак? Только тут я обратила внимание, что он тяжело переводит дыхание и обливается потом. Несмотря на обманчиво здоровый вид, Мак не получал особого удовольствия от пеших прогулок. Я бережно поддержала его под руку, и мы двинулись к людям, как два израненных в бою пехотинца, – каждый со своим страданием.
Высокий, нескладный Кэмерон издали бросался в глаза. Вокруг бурлила компания наших общих знакомых по кварталу. Рядом Ширли Коэн сверкала пластмассово-гладким после очередной подтяжки лицом. Основу жизненной философии Ширли составляло убеждение, что абсолютно все знакомые и незнакомые мужчины немедленно бросят своих жен, стоит ей только мигнуть. Так что я без удивления наблюдала, как миссис Коэн хищно стискивала руку Кэмерона и жалась к ней грудными имплантатами. Видимо, демонстрировала, как колотится материнское сердце.
Мистер Коэн (по убеждению Сары-Джейн, замаскированный зомби) традиционно пребывал в ступоре. Его супруга – глаза наивно распахнуты, платиновый “хвост” подскакивает на затылке, – разойдясь не на шутку, издала свой коронный восторженный визг а-ля Мэрилин Монро. Фрэнклин находил этот вопль очаровательным...
Что бы это значило? Даже Ширли хватает ума не кидаться на мужчин в присутствии их жен. Почему Кэмерон пришел один, где Мирна?
– На собрании Союза женщин-руководителей, – разъяснил Мак и остановился, тяжело навалившись на палку.
Я решила устроить привал. Присмотрела поблизости скамейку в тени густой листвы, подвела к ней Мака и приветственно махнула Кэмерону. Тот с нескрываемым облегчением отодрал от себя крашеные ногти Ширли и ретировался под нашу защиту.
– Слышала? Я сманил Мака. – Кэмерон лучился довольной улыбкой. – Сколько лет его уламывал! Барбара, наша редакция вытянула счастливый билет.
Вот как? Тут меня окликнул девичий голос. Мишель налетела на Кэмерона с прощальными объятиями. Увидев ее, я приросла к земле и с трудом выдавила подобие приветливой улыбки. Мишель всегда была худеньким ребенком, но сейчас превратилась просто в скелет. Я потрясение рассматривала девочку, пока она щебетала.
– Если кто из парней слишком разгорячится, сразу звони мне, – напутствовал Мак.
– Смеетесь? Да я позвоню, если они не разгорячатся! – И девочка с хохотом потянула Кэмерона к месту посадки: – Бежим, папа, я должна прорваться во второй автобус. А не то придется всю дорогу распевать песенки с мелюзгой.
Кэмерон серьезно покачал головой:
– Никак не могу этого допустить. Ладно, друзья мои, подождите, я скоро.
Отец с дочерью поспешили прочь. Спина Мишель, прикрытая лишь завязками топа, состояла из выпирающих хрящей и торчащих острых лопаток. Длинные, как у отца, руки и ноги напоминали хрупкие соломинки, соединенные обтянутыми кожей мослами.
Я обернулась к Маку с немым вопросом и наткнулась на его взгляд.
– Что это с Мишель? Мы давно не виделись... Тебе не кажется, что она слишком... (Как бы поосторожнее выразиться?)Э-э... стройная?
Мак посмотрел на меня с неким новым интересом.
– Слишком стройная? – повторил он раздельно и отчетливо, словно приглашал меня вслушаться в звучание этих слов.
– Помню, Кэмерон жаловался, что дочь затеяла какую-то диету, сильно похудела, но чтобы так...
Эвфемизмы кончились, я умолкла.
– Значит, слишком стройная, – подытожил Мак, откинулся на спинку скамейки и преспокойно закрыл глаза.
Мягкое, просеянное сквозь листву солнце играло тенями и бликами у него на лице, все время изменяя его выражение. Пауза затягивалась, я сидела как на иголках, сцепив одеревеневшие пальцы на коленях. Куда девать руки, если не держишь сигарету, – проблема по-прежнему неразрешимая. Прошла вечность, прежде чем Мак поднял голову и в упор уставился на меня пронизывающим взглядом единственного глаза.
– Барбара, почему ты никогда ничего не скажешь прямо?
Я изумилась. Беседа слишком резко перескочила на мою персону, да и вопрос задел. Разве я так уж фальшивлю?
– Ты спросила, не кажется ли мне, что Мишель “слишком стройная”. Что ж, можно и так сказать. Но тогда придется объявить Ниагарский водопад струйкой воды, а Вторую мировую войну – небольшой сварой. Мишель не “слишком стройная” – она чудовищно истощенная девушка. Я прозвал ее “прекрасной водомеркой”. А теперь ответь ты на мой вопрос. Почему так боишься называть вещи своими именами?
– Видишь ли, воспитанные люди – как ни странно – стараются избегать грубости.
– Прямота – это не грубость. Это просто прямота. И кстати, кратчайший путь между вопросом и ответом.
Мак закинул руку на спинку скамьи – как тогда, в баре.
– Черт с тобой, Мак Паркер. Уговорил. У Мишелль анорексия?
– Блестяще! – Насмешник зааплодировал. – Верно, тяжелое расстройство аппетита.
– Ее лечат?
– Да, спохватились наконец. Сидела на диете всю зиму, пряча свои мослы от родителей под толстыми свитерами. Когда я приехал, сразу же поднял шум.
Все это в голове не укладывалось. Я привыкла считать анорексию уделом неблагополучных семей. Дочери таких любящих родителей, как Мирна и Кэмерон, просто неоткуда заиметь столь тяжелое нервное расстройство.
– Одной любви мало, – сказал Мак. – Нужно еще уважение и такт. Уверен, Мишель вдруг ощутила, что совсем не управляет своей жизнью. Над ней вечно довлеет страх разочаровать отца, не оправдать его ожиданий.
– Да Кэмерон просто обожает дочь!
– Она тоже его обожает. Именно поэтому стремится любой ценой стать не просто хорошей, а идеальной, безупречной дочерью. Его гордостью. Объявит он себя республиканцем – она тут же помчится на митинг республиканской партии. Бросит вскользь, что учиться нужно на одни пятерки, – она в лепешку расшибется, лишь бы оставаться круглой отличницей. Да ты вспомни, как Кэмерон представляет ее гостям: “А вот моя гордость, идеальная дочь!”
– В шутку, просто в шутку!
– Барбара, дети не понимают взрослых шуток. Да и шутка ли это, если вникнуть?
И я попыталась вникнуть. Настолько привычные слова, сами собой соскакивающие с языка в сходных ситуациях, что даже перестаешь вдумываться в их смысл. Что на самом деле стоит за ними для меня, для моих детей? “Познакомьтесь, моя дочь Рикки. Вылитый отец. Вот Джейсон – другое дело, весь в меня”. Что слышала сама Рикки в этой шутливой фразе? Что я отдаляю ее от себя, что больше привязана к сыну? И не потому ли она отталкивает меня сейчас, что я невольно оттолкнула ее первой? Я никогда не задумывалась, какими словами представляю гостям своих детей. А вдруг невольно я навязывала имсвои ожидания, налагала обязательства, загоняла их под маски?
– А как же Мирна? Такая отзывчивая, заботливая мать. Не могла же она не заметить, что с дочерью творится что-то неладное.
– Мирна несчастна, если не вкалывает по двадцать пять часов в сутки. Вот и жизнь Мишель она загрузила под завязку, каждую минуту расписала – уроки, секции, благотворительность... У девочки совершенно не осталось времени побыть просто ребенком. В конце концов она поняла, что сама может решать только одно – сколько ей есть. Или не есть.
Автобусы тронулись. Пронзительные гудки, напутственные выкрики. Я тоже помахала – только чтобы не выделяться. Сомневаюсь, что Рикки и Джейсон хотя бы взгляд бросили в мою сторону. Вот будь здесь Фрэнклин, другое дело. Тогда они не отлипали бы от окон до самой автострады. Исполнив ритуал, я села на скамейку. Мак тронул меня за плечо, я отстранилась.
– Думаю, мне лучше уйти. И осталась сидеть.
– Может, позавтракаешь с нами?
– Жаль, но дел невпроворот. (Ага, и главное среди них – не жрать у тебя на виду!)Да и Фрэнклину помочь надо. (Без комментариев.)Подоспел Кэмерон. Прощаясь, Мак поцеловал меня в щеку. Они уехали, а я двинулась к своей машине, то есть развернулась к ней спиной и пустилась в путешествие вокруг всего гигантского торгового центра. Надеюсь, до стоянки доплетусь, когда все знакомые уже разъедутся. Какой уж там завтрак. Красоваться перед Маком и Кэмероном жирным, прыщавым страшилищем? При мысли об этом я почти перестала терзаться раскаянием, что отказалась.
Я притормозила у гастронома и загрузилась десятком пончиков, добрым куском копченой лососины и полукилограммовым корытцем мягкого сливочного сыра. Устрою прощальную оргию перед скорбным паломничеством в кабинет доктора Чена. Надо же дать гипнотизеру материал для работы. От соленой лососины опухну, как гриб-дождевик, но тут уж ничего не попишешь. Я тяжело больна предменструальным синдромом, а в этом состоянии организм настоятельно требует соленой и острой пищи.
В машине я пристроила пакет с лакомствами на переднем сиденье и моментально одурманилась наркотическими ароматами свежих – только что из печи – ржаных пончиков. Как зачарованная вытянула один из них и отхватила половину, набив рот теплым рыхлым тестом.
Тут же нахлынули воспоминания, живые, как галлюцинация. Воскресный журналистский бар на Астор-стрит. Опухшие похмельные репортеры с небритыми лицами жуют пончики и вяло перекидываются в покер. Фрэнклин, тот терпеть не может пончиков, предпочитает булочки. Бедняга сейчас в рабстве у собственных имиджмейкеров – широко разрекламированная диета “скроенного для руководства” жестко ограничивается хлебцами из цельного зерна. Представляю, как он страдает без обожаемого белого хлеба – безвкусного, как поролон.
Я с наслаждением прикончила пончик. Ну кто начинает диету в воскресенье? Понедельник – вот достойный день для старта новой жизни.
На крыльце какой-то человек терпеливо звонил в дверь. Я убрала газ и беззвучно покатилась по дорожке к дому, подозрительно разглядывая визитера. Нет ли при нем брошюр “Иисус вас любит”, коробок с новыми улучшенными пылесосами, благотворительной муры на продажу и другого наступательного оружия? Выглядит вполне мирно. Незнакомец обернулся, уловив шуршание колес по гравию. Старик. Долговязый, тощий, сильно горбится. Белая рубашка. Чистый потертый пиджак болтается, как на вешалке. И не жарко ему в костюме?
Я вылезла из машины, прижимая к груди пакет с теплыми пончиками.
– Простите, что вам угодно? Старик подался вперед, нервно теребя в грубых узловатых пальцах старомодную шляпу.
– Миссис Аверс? Мое имя Джордж Пэйн.
Я неспешно поднялась по ступеням. Старый Пэйн, очкастый дятел.
– Мистер Пэйн, добрый день. Очень рада.
Я вовсе не была рада. Даже ключей не вынула, так и стояла с Пэйном у запертой двери, не приглашая в дом. Сейчас для меня весь мир вертелся вокруг пончиков, сыра и лососины. Гастрономическая оргия не чета всем прочим. Это дело сугубо интимное. И меньше всего предназначенное для старых мужей умирающих жен.
– Чем могу вам помочь, мистер Пэйн?
– Я надеялся, может быть, мистер Аверс дома...
– Мне очень жаль. У него сейчас собрание.
Черт, не топтаться же полдня возле собственного дома? Да и притиснутый к сердцу пакет с каждой секундой становился все тяжелее и все желаннее.
– Простите, мистер Пэйн. Я, к сожалению, спешу. Но непременно передам ваши слова мужу.
Он порылся во внутреннем кармане пиджака, вытащил чек и бережно разгладил его.
– Это не слова, это вот... Хотел вручить ему сам, вроде как лично, понимаете? Чтобы сказать ему спасибо за то, что терпит, не торопит с выплатой. Я и рад бы вернуть сразу всю сумму, но пока все никак не выходит...
Он робко извинялся, заглядывая мне в лицо блеклыми слезящимися глазами. Я прекрасно знала, что обязана сделать. Пригласить его в дом, угостить пончиками, налить кофе и выслушать. Он один, его жизнь летит под откос...
Нет, только не сейчас. Сейчас я хочу спокойно поесть.
– Мне очень жаль вашу жену, – начала я совершенно искренне. – Поверьте, Фрэнклин делает все возможное и невозможное, чтобы выиграть ваше дело. (Да неужели?)Я уверена, скоро все пойдет на лад. (А вот это уже чистая ложь.)
– Спасибо, миссис Аверс.
Он подал мне чек. Я скользнула по нему взглядом и залилась краской. Десять долларов. Только что, не дрогнув, я выложила в два раза больше за пакет деликатесов!
– Мистер Пэйн, уверяю вас, мистеру Аверсу ничего не стоит потерпеть. Вот решится ваше дело, получите компенсацию, тогда и вернете все сразу.
Я принялась совать ему чек, но Джордж Пэйн торопливо отступил:
– Не по душе мне быть в долгу. За всю жизнь и гроша не заняли, пока Люсинда не слегла. Знаете, нехорошее это чувство – когда деньги взял и не возвращаешь. – Он нацепил шляпу, поправил измятые поля. – Сердечный привет мистеру Аверсу. Приятно было с вами встретиться.
Он твердо пошел прочь – человек с согнутой спиной, но гордым сердцем. Теплый ветер весело трепал на нем убогий мешковатый костюм. Я зачарованно провожала его взглядом, пока пьяный дух ржаного теста не призвал меня к более насущным делам.
Мысленно перекрестившись, я ступила на рассохшуюся деревянную лестницу. Шаткие перила, ступени, да и само это ветхое строение грозили обрушиться в любой момент. Одолев три пролета, я очутилась в длинном мрачном коридоре с обоями неприятного темно-горчичного цвета. Отчаянно скрипели половицы, словно кто-то крался следом совсем рядом. Вот приоткрылась дверь, пахнуло склепом, узкоглазый гоблин, завидев меня, обтер крючковатые грязные руки о некогда белый халат и с плотоядной ухмылкой поманил внутрь...
* * *
Бесконечные вариации этого веселого сюжета терзали меня всю ночь. Лишь одно подогревало во мне решимость пережить кошмар наяву – мирное посапывание Фрэнклина. Слишком стремительно и неотвратимо распадалось все, что когда-то связывало нас. Еще чуть-чуть – и он ускользнет навсегда: сегодняшней Барбаре едва ли под силу вновь завоевать его сердце.
Секс между нами стал такой же диковинкой, как рождение двухголовых телят. Для чуда требовалось сочетание целого ряда благоприятных условий. Чтобы я не спала, а дети, наоборот, спали. Чтобы Фрэнклин уже вернулся, а парад планет совпал с пятницей, желательно тринадцатого числа, и лихорадкой на токийской бирже. Само по себе чудо происходило буднично и на редкость стремительно: заключив меня в объятия в двадцать три ноль-ноль, Фрэнклин уже в двадцать три ноль пять облегченно несся в душ. Он явно делал мне безмерное одолжение, заполняя супружеским долгом рекламную паузу между двумя информационными передачами. Тягостная, но неизбежная повинность – вроде кормления удава.
Но я не сдамся. Наведаюсь с Кэтлин в чертов секс-шоп и скуплю все их эротические масла, возбуждающие притирания и прочую белиберду. Запишусь на курсы эротического массажа и овладею танцем живота. А самое главное – и это будет лучшее, чудодейственное средство – похудею. И если для этого нужно, чтобы служитель тайных сил поковырялся у меня в мозгах, так тому и быть!
Фрэнклин внезапно открыл глаза, и я спохватилась:
– Доброе утро, милый.
– Сколько сейчас?
– Половина восьмого. – Мои руки скользнули к нему. Детей нет. Спешить некуда. Можем заниматься любовью сколько душе угодно.
– Половина восьмого? – Фрэнклин скатился с кровати. – Как я умудрился проспать? – донеслось уже из ванной.
Я вскочила в полном недоумении и набросила очередной безразмерный шелковый балахон Сары-Джейн.
– Проспать? Ты же всегда встаешь в это время.
– Теперь придется вставать раньше. Отосплюсь после выборов.
– Да ты и так уходишь ни свет ни заря, а возвращаешься за полночь...
– Пойми, Барби, дел невпроворот. И где эти проклятые лезвия?
– Пачка в заначке, – подсказала я и улыбнулась. – Пачка в заначке, пачка в заначке... Слышишь, Фрэнклин? Ну-ка, повтори это трижды, только быстро!
Он не выразил расположения к играм. Отступил в сторону, надменно скрестил руки на груди:
– Взгляни сама.
Я послушно встала на цыпочки и обшарила “заначку” – верхнюю полку в зеркальном шкафчике у раковины. Лезвий не было.
– Ни следа пачки в заначке.
Фрэнклина перекосило. Что ж, если весело только одному, значит, шутка не задалась. Я смиренно попросила прощения.
– Эта твоя новая работа... – угрюмо бросил он ни с того ни с сего. – Похоже, целыми днями торчишь за компьютером.
– Не беда, – ответила я коротко. Прикинусь, что не уловила прозрачного намека: “Жена торчит за компьютером, а у мужа потом нет лезвий”.
Фрэнклин скрылся за стеклом душевой кабины и пустил воду. Беседа увяла окончательно, оставив едва уловимый муторный осадок. Я поспешила загладить свою промашку – полезла за серебряным станком от Тиффани. Бритвенный набор исчез. Глазам не поверила – ведь он буквально сросся с этим шкафом. Обшарила все полки, одну за другой, – ничего.
В ванной, подавая мужу полотенце, я без всякой задней мысли полюбопытствовала, куда делся его фирменный набор для бритья.
– Мой набор? – Фрэнклин принялся усиленно – пожалуй, чересчур усиленно – растираться.
– В твоем шкафу его нет.
– А зачем тебе понадобился мой набор?
– В нем есть лезвие. Тебе же нечем бриться.
Фрэнклина словно бы только что озарило. Так вот к чему я клоню? Не мешало бы все-таки научиться связно излагать свои мысли. Он все махал полотенцем. Махровая ткань энергично гуляла по сухому телу, грозя стесать кожу до самых сухожилий. Симптомы решительно перестали мне нравиться.
– Ах да, конечно. Я отвез его в избирательный штаб. Знаешь, полезно привести себя в порядок перед собраниями и официальными ужинами.
– А вдруг его уведут? Все-таки бритва за полторы сотни долларов...
– Пойми, Барби, что проку иметь красивые вещи, если не пользуешься ими?
Фрэнклин задрапировался в полотенце. Я вернулась в комнату. Сначала кожаный пиджак, теперь “Тиффани”... Кэтлин как в воду глядела – у Фрэнклина есть любовница.
“Любовница” – запульсировало в висках, – “любовница”.
Заткнись, Кэтлин!
Что ты там бормочешь, дорогая?
Так я это вслух? Опять Кэтлин взяла надо мной верх, подавила волю. От отчаяния меня осенило:
– Я вот о чем подумала. Что, если на эти два месяца снять скромную квартиру в центре города? Сэкономишь час на дороге, мы сможем чаще бывать вместе.
Собственная находчивость меня восхитила.
Фрэнклин молча вышел из ванной и начал одеваться. Окрыленная надеждой, я наблюдала за ритуалом. Размеренный, неизменный, как сама вечность, он давно стал частью моей жизни. Носки – сперва на левую ногу, потом на правую. Брюки – тем же порядком. Свежая хрустящая рубашка...
– Вообще-то я и сам об этом подумывал. Не то чтобы квартиру, а так – угол, перекантоваться до утра, если засижусь на работе.
Я согласилась. Молодоженами мы жили как раз в такой конурке. Приятно пару месяцев довольствоваться малым, воскрешая прекрасные дни юности.
– Барбара, – Фрэнклин сосредоточенно застегивал пуговицы, снизу вверх, – мытут ни при чем. Я сниму квартиру для себя.
Комната поплыла, затуманилась – нереальная, словно сцена из фильма ужасов. Вот наивная девушка (слегка толстовата, зато невинна) подступает к обаятельному красавцу. Звучит тревожная музыка. Ближе, еще ближе... Слишком близко! Красавец выхватывает бензопилу...
Вжик! Холодное оцепенение мешало прочувствовать боль, проникнуться кошмаром наяву.
Уловив выражение моего лица – точь-в-точь как у человека, которому отхватывают голову бензопилой, – Фрэнклин примирительно заговорил:
– Кампания все дорожает, экономлю буквально на всем. Нам просто не по средствам нормальное жилье в центре. Разве что комната, закуток.
Я с усилием выдохнула и стряхнула мертвое оцепенение. Сразу обожгла боль. Фрэнклин воевал уже с верхней пуговицей, та отскочила в дальний угол. С ругательством он сорвал рубашку и швырнул на кровать. Стаскивая с вешалки другую, предпочел пойти на попятный:
– Забудь, обойдусь без квартиры. Меньше всего нам нужны лишние траты. Сойдет и раскладушка в избирательном штабе.
Он щелкнул пультом и уткнулся в утренние “Новости”. Я села на край кровати, медленно приходя в себя. Секунду назад наш брак едва не разлетелся вдребезги, но я получила отсрочку. Фрэнклин отступил, он старается сберечь семью... Прости мою вздорность, а главное – мое уродство. Я не меньше твоего ненавижу эти жировые складки. Только не ставь на мне крест, ведь я наконец берусь за дело всерьез. Приготовлю тебе приятный сюрприз. Так и подмывает рассказать о докторе Чене, но лучше смолчу. Представляю, какой будет удар для тебя, если я в который раз раззвоню о своих планах, а ничего не изменится. Так уже было – и с “Заслоном”, и с “Системой”, и с “Диетцентром”.
После сеанса воспитательной работы я настолько приободрилась, что осмелилась подать голос:
– Может, сходим куда-нибудь вечером, поужинаем?
– Не выйдет. Сегодня у меня и так два ужина по сбору средств. “Объединение американцев польского происхождения” и... – Фрэнклин принужденно рассмеялся. – Даже из головы вылетело, что еще...
Направляясь к двери, он походя мазнул губами по моим волосам.
– Не жди меня, Барби, ложись спать. Вся эта бодяга затянется надолго.
Когда вдали стихло его жизнерадостное посвистывание, я стала заправлять постель – холодную, мокрую от слез. Со стороны, наверное, смотрелось дико, так энергично я приседала, прыгала и наклонялась в надежде растрясти немного жира. Но никто не смотрел.
Пожалуй, к лучшему, что мы перестали ужинать на людях. Неизвестно, какую диету пропишет мне доктор Чен. Что проку тащиться в ресторан, если ни одно блюдо тебе не подходит? А уж как вспомню тот позорный эксперимент с готовыми ужинами по “Системе здорового питания”!... Муж и дети понабрали тогда всего, а я потребовала порцию пюре из помидоров, поллитра кипятка и большую миску, чтобы развести свою сухую смесь. Рикки, каменная от унижения, не смогла проглотить ни куска, Джейсон все норовил забиться под стол, а Фрэнклин отвалил такие чаевые, что злился потом целую неделю. Одним только официанткам, похоже, было наплевать. С тех пор мы не приближались к ресторанам.
* * *
Офис доктора Чена расположился на девятнадцатом этаже нового небоскреба. Зеркальные стены гиганта сверкали в самом сердце делового Чикаго, в двух шагах от Торговой биржи. От конторы Кэтлин сюда рукой подать, поэтому из сотен профессиональных ковырятелей в мозгах она выбрала именно Чена. Теперь Кэтлин ежедневно выкраивала для сеанса гипноза полчаса, да к тому же тянула прежний неподъемный воз работы. Мне подобный режим не грозил. Кэтлин клялась, что большинство пациентов наведываются к доктору Чену раз в неделю, а натренировав свою волю, переходят к ежемесячным сеансам. Но ей самой подкрепление бойцовского духа требовалось каждый день. Обидно, объясняла она, скатиться в прежнее обжорство именно теперь, когда добилась ощутимых результатов.
Я шагнула из лифта в небольшой светлый холл. Плотно затворенная дверь, закрытое пластиковой шторкой окно, звонок... Все это мало походило на дом с привидениями из моего ночного кошмара, но предательская дрожь не отпускала. Обругав себя последними словами, я встряхнулась, тронула звонок, и шторка мгновенно отъехала в сторону.
– Добрый день, – приветливо улыбнулась юная медсестра в ослепительно чистом халате. – Слушаю вас.
– Миссис Аверс, к доктору Чену. Записана на десять тридцать.
Пока девушка просматривала список, я озиралась с тревожным любопытством. Какие ужасы поджидают меня в Зазеркалье? Мирная офисная обстановка, дверь в дальнем углу. Ничего сугубо “медицинского”, кроме белых халатов трех воздушных фей, деловито снующих туда-сюда.
– Да-да, вижу, миссис Аверс. Пожалуйста, пройдите в приемную и заполните анкету. – Она подала мне несколько скрепленных листов и снова спряталась за шторкой.
Открылась дверь, и я прошла в уютную приемную, переполненную толстухами всех мастей, габаритов и возрастов. Еженедельно в эти часы доктор принимал новичков вроде меня. Вот уж не гадала, что желающих такая толпа наберется.
Я пробралась к единственному свободному стулу и тайком оглядела сестер по несчастью, сравнивая их параметры со своими. Как бытовой пьяница в окружении хронических алкоголиков, я испытала облегчение. Оказывается, я плетусь в самом хвосте этого парада. Припомнилась фотография из Книги рекордов Гиннесса – “задохлик” за триста шестьдесят килограмм, горделиво взирающий на гиганта весом почти в полтонны. Тот горой высился на массивной кровати, загромождая собой почти весь снимок, – вершина пищевой пирамиды, победитель в игре “Умри толстейшим”.
С первыми двумя страницами анкеты я расправилась быстро. Дежурные медицинские вопросы. С рождения я отличалась отменным здоровьем, которое отчаянно проклинала все детские годы. Ах, как я мечтала подхватить какой-нибудь загадочный и продолжительный недуг. Не то чтобы смертельный, но достаточно серьезный, чтобы бабушка наплевала хотя бы на парочку благотворительных комитетов и прогуляла еженедельный круг бриджа, покера и маджонга. Чтобы встречала из школы, хлопотала вокруг меня дома, заботливо укутывала одеялом... Чтобы хвасталась перед приятельницами, какая отважная у нее внучка, как стойко она несет свой крест...
Жестокие менструальные боли – вот мое наивысшее достижение в деле хронических заболеваний. За два месяца до начала первой менструации я с криком проснулась среди ночи. Живот и поясницу крутило и жгло, как огнем, боль сползала к бедрам и терзала их мучительными сосущими судорогами. До смерти перепугавшись аппендицита, отец запихал меня в машину и помчался в больницу, оглушительно сигналя в ночи. Я повергла в ступор весь персонал приемного покоя. Что со мной стряслось, не мог постичь ни один врач. И никто не решался назначить болеутоляющее, чтобы ненароком не забить какие-нибудь опасные симптомы и не проморгать болезнь. Часа через три боль отпустила и меня выдворили домой с подозрением на камни в почках. Я была измучена всем пережитым и совершенно безутешна: как же, в кои-то веки безраздельно завладела вниманием отца, но не в силах насладиться этим.
Второй приступ случился тоже ночью, почти ровно через месяц после первого. На сей раз бабушка предпочла доморощенные средства: для начала влила в меня изрядный глоток коньяка, а следом скормила четыре таблетки аспирина с горячим чаем. Она даже уложила меня к себе в постель – привилегия, о которой я грезила в раннем детстве.
Много лет спустя мне стало ясно, что она уже в тот раз разобралась в природе моего недомогания, но промолчала. Она вообще избегала всяких разговоров о физической стороне человеческой жизни. Тело – это что-то низменное, совершенно не достойное внимания. Неглупо устроенный, но в общем примитивный механизм для транспортировки и снабжения кровью головного мозга. От менструальных болей бабушка никогда не страдала и твердо держалась убеждения, что это коллективная галлюцинация неврастеничек. Лишь наглядный пример собственной внучки поколебал это представление, ведь приступы начались у меня еще до кровотечений. Пришлось ей признать, что боль при этом вполне настоящая. По-моему, бабушка так до конца и не простила мне столь бесцеремонного подрыва ее убеждений.
Последние две страницы анкеты посвящались моему образу жизни. Семейное положение, дети, работа, увлечения. Детально изучались привычки. Быть может, я курю, пью, не вылезаю из казино? А если вдруг начну все это делать, смогу ли остановиться? Какой я себя вижу: легкомысленной, мнительной, счастливой, несчастной? Легко ли впадаю в ярость? Скрываю свои чувства или изливаю их кому попало?
Но все рекорды бил последний вопрос: “Перечислите три вещи, которых вы никогда не делали, но мечтаете попробовать”. Как тут не встать в тупик? Я никогда не прыгала с парашютом, не нюхала кокаин и не гуляла на сторону – но мечтаю ли я об этом? Гм, хороший доктор вряд ли станет гоняться за ответами подобного рода. А мистер Чен – доктор определенно хороший. Давай, Барбара, пораскинь мозгами. Почему он задает этот вопрос?
– Устроиться на работу и то проще. – Моя соседка по столу с шумным вздохом отвалилась от анкеты.
Радуясь передышке, я обернулась и с вежливым вниманием посмотрела на общительную незнакомку. Пятьдесят второй размер. Широкая хламида экстремальной леопардовой расцветки – наверняка из бутика Леонарда. У меня глаз наметанный. Сара-Джейн в свое время отвалила кучу денег за несколько его вещей и клялась, что они того стоили.
Любопытно, кто эта женщина, которой хватает средств и здравого смысла одеваться у Леонарда? Я скосила глаза в ее анкету, но разглядела только дату рождения. Боже, ей всего девятнадцать! Чудовищно – на вид лет на десять больше.
– Ума не приложу, как ответить на последний вопрос.
– А я выбрать никак не могла. Столько всего хочется! В итоге написала, что мечтаю летать на дельтаплане, играть на пианино и похудеть.
– А что, разве вы никогда не были худой? – поразилась я.
– Ни секунды. С рождения набираю вес.
Девушка рассмеялась и заправила за ухо несуществующую прядь, якобы упавшую на глаза. На пухлом пальце с идеально отполированным ногтем сверкнул бриллиант. Точно к таким же приемам прибегала Сара-Джейн – поправляла безукоризненную прическу, смахивала с плеч отсутствующие пылинки, и все это для того, чтобы продемонстрировать перстень или привлечь внимание к серьгам. Размахивая десятикаратным кабошоном, как крестом перед вампирами, она по-своему защищалась от возможных насмешек и презрительных взглядов. Словно мерцание драгоценностей способно зачаровать недобрые мысли. Чем больше она толстела, тем одержимее холила кожу, волосы, ногти, тем тщательнее красилась, одевалась и обвешивалась украшениями. Прическа, музейная брошь превращались в магические амулеты, отвлекающие внимание от ее толщины.
– У нас в семье толстых больше нет. Все в полном трансе – как это я такая уродилась. Правда, изредка мне удавалось похудеть почти до семидесяти, но я тут же отъедалась обратно. А у вас как?
– Я всю жизнь была худой. А потом бросила курить и начала есть.
– По мне, так вы и сейчас не толстая.
Я горько усмехнулась. Разве ей объяснишь... Небось гадает, на кой черт я вообще сюда явилась.
– Надеюсь вернуться к нормальному весу прежде, чем окончательно расползусь.
– Понимаю. Тяжело, наверное, наблюдать, как твое стройное тело обрастает складками, становится неповоротливым и бесформенным. Со мной такое тоже случалось, только совсем наоборот. Когда во мне оставалось всего семьдесят кило, я в зеркало не могла смотреть от омерзения. Настолько отвратительное было зрелище, аж жуть брала. Шестое чувство вопило во весь голос: детка, завязывай ты с этой бредовой диетой, а не то вовсе испаришься.
– И все же вы здесь?
Ее объяснение дышало беззлобным цинизмом, – оказывается, худосочные родители предложили “неправильной” дочери поездку в Европу в награду за скинутый вес.
– Именно так я заработала машину и квартиру.
Услышав, что ее вызывают, она с трудом выбралась из-за стола, промокнула платком усеянное капельками пота лицо и ушла, на прощанье пожелав мне удачи. Я проводила ее взглядом. Девчонка пользуется своим ожирением, чтобы манипулировать родителями. А они почему совали дочери взятки? Потому что любили и желали добра? Или попросту стыдились ее?
Я тихо выругалась. Лишний вес искажал и уродовал рассудок, превращался в безумие, в навязчивую идею – все в жизни виделось в кривом зеркале. Во мне он вызывал полнейшую растерянность и гнев. Прежде я не задумывалась над тем, сколько вешу, а теперь думаю об этом беспрерывно.
Наконец настала и моя очередь. Сначала меня взяли в оборот медсестры: измерили пульс, температуру и прочие признаки жизни, выдавили кровь из пальца, заставили помочиться в баночку, обмерили сантиметром, загнали на весы. Вышло семьдесят четыре килограмма и пятьдесят граммов. Знаем мы эти весы в медицинских кабинетах – всегда врут, причем не в лучшую сторону. Да я еще и позавтракала.
Но вот последняя процедура заинтриговала. Меня подвели к большой железной коробке с черным экраном наверху, из коробки торчала длинная пластиковая трубка толщиной с палец. Велели вдохнуть поглубже и что есть силы дунуть в трубку, что я и проделала. Экран ожил, засветился цифрами, быстро пробежавшими от нуля до двадцати пяти.
– Для чего эта штука? – спросила я.
– Это чтоб мы могли знать, как вы слушаетесь доктора, – ответила сестра, занося показания в мою карточку.
– Как это?
– Когда вы худеете, ваш организм сжигает излишки жира. Этот процесс называется кетоз. Наш аппарат следит за его динамикой. Сейчас у вас показатель двадцать пять баллов, но, если вы будете соблюдать все рекомендации доктора Че-на, на следующей неделе он окажется повыше.
– Разве взвешивания недостаточно?
– На какие только ухищрения не идут иные пациентки, – объяснила сестра. – Глотают перед приемом мочегонное или ставят клизмы – пытаются убедить нас, будто и вправду худеют. Весы могут соврать, этот аппарат – никогда.
Покончив с обмерами и анализами, меня препроводили в кабинет врача, предложили подождать и оставили наедине с кипой журналов и кучей страхов. Приведя себя в порядок после осмотра, я осторожно приоткрыла дверь. Небольшой коридорчик, в который выходит еще несколько дверей, но все закрыты и за всеми тишина. Я-то надеялась по звукам догадаться, чего мне ждать от встречи с мистером Ченом. Кэтлин ни словом не обмолвилась о самом процессе гипноза.
Итак, я терзалась неведением и места себе не находила. С изучением кабинета, к сожалению, покончила за две минуты – ничего особенного он собой не представлял, ни тебе крокодильих чучел, ни магических шаров, ни дипломов на стенах. Я перебрала стопку дамских журналов. “Идеальный дом”, “Вог”, “Гламур” и прочая глянцевая ерунда. На обложке непременно реклама нового диетического центра или средства для похудения, а внутри – неиссякаемый фонтан рецептов, кулинарных советов. На фотографиях во весь разворот – печенье с шоколадной стружкой, меренги, пронизанный солнцем виноград, крохотные маринованные огурчики и оливки, жареные бараньи ноги, белоснежные горы взбитых сливок. Я взглянула на часы: всего половина двенадцатого. Только час, а уже умираю голодной смертью.
– Миссис Аверс?
В комнату быстро прошел доктор Чен – массивный, широкоплечий, ничего общего с карликом из моих ночных кошмаров.
Усевшись за стол и переместив очки со лба на переносицу, он для начала пробежал глазами бумаги. В уголках глаз и рта мелкие морщинки, от которых взгляд делается проницательнее, а улыбка мудрее. Доктор резко откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди:
– Значит, вы подруга Кэтлин.
– Да.
– Девушка с характером, не так ли?
– Именно.
Он сдвинул очки обратно на лоб.
– Вас беспокоит лишний вес?
– Поэтому я здесь.
– А как вы относитесь к гипнозу?
– Простите...
– Видите ли, гипноз – вещь на любителя. Кэтлин сделала ставку на него, но с некоторыми пациентами я ограничиваюсь обычными консультациями. Не всякому по нраву оказаться под гипнозом.
Выходит, я не одинока.
– Правда? А почему?
Он пожал плечами:
– Думаю, всему виной страх перед чужой волей, страх утратить контроль над собой.
– По-моему, мы и так утратили контроль над собой. По крайней мере, в еде. Поэтому и очутились в вашем кабинете.
– Вы именно так себя ощущаете, миссис Аверс? Как человек, утративший контроль над собой?
– Уж над весом – точно.
Он придвинул мою анкету, пробежал глазами несколько записей, кивая каким-то своим мыслям, и заговорил, не отрываясь от страниц:
– По-вашему, выходит, что ожирение – проблема всеобщая, эдакое универсальное зло. Потерял контроль над собой – растолстел. Замкнутый круг. Если бы еще имелось универсальное решение... Как бы упростилась моя работа. Но поверьте, его нет. Сколько у меня пациенток, столько и причин ожирения. А есть и такие, кто доволен своим нынешним весом и вовсе не желает худеть. Их принуждают врачи, грозят инфарктами или воспалением суставов. Далеко не каждый стремится быть худым, и не любой ценой. Повторяю, для кого-то из моих пациенток лишний вес как раз и есть доказательство свободы. Залог того, что они сами управляют своей жизнью, сами ее контролируют.
Я вспомнила юную толстуху, с которой разговорилась в приемной. С помощью лишнего веса девчонка наловчилась контролировать не только себя, но и родителей.
Доктор Чен подытожил:
– Одной отвратителен лишний вес, другой – худоба. От этого зачастую и зависит, от чего мне придется лечить ее – от ожирения или анорексии.
– Ее?
Непроницаемые азиатские глаза не мигая смотрели на меня. Уже гипнотизирует? Я уставилась в завиток на обоях возле уха доктора.
– Как правило, мои пациенты – женщины, миссис Аверс.
– Почему?
Он рассмеялся:
– В двух словах не расскажешь, а фундаментальные психологические исследования сейчас не ко времени. Но факт остается фактом: девять из десяти моих пациентов с проблемами веса-женщины. Мужчин считанные единицы, да и тех обычно силком приводят жены или направляют врачи. – Он помолчал. – Так как насчет гипноза?
– Почему не попробовать? Правда, я не уверена, что поддаюсь внушению.
– Никогда не пробовали?
Улыбка у доктора Чена была самая располагающая.
– Однажды было дело. Мне тогда исполнилось одиннадцать. Жутко разболелся зуб, и стоматолог решил применить ко мне новомодную методику обезболивания без лекарств.
– И что же?..
– Он велел мне выпятить большой палец, сосредоточиться на нем и громко, отчетливо считать назад от десяти. И мы дружно стали пялиться на мой палец. Зрелище было до того дурацкое, что ни о чем другом я думать не могла. В детстве я грызла ногти. А в тот раз, в довершение всех бед, в ранку попала грязь, палец раздулся и переливался зеленым и красным. Я заявила, что уже загипнотизировалась, лишь бы поскорее спрятать палец. – Я замолчала и поежилась. До сих пор в дрожь кидает, как вспомню визг бормашины.
Доктор Чен взглянул на мои руки:
– Вижу, вы перестали грызть ногти.
– Через минуту после первой затяжки.
– А теперь вы заменили сигареты едой, верно?
Я уныло кивнула и тоже уставилась на свои трясущиеся ладони. Пришлось стиснуть руки коленями.
– Замкнутый круг, и чем дальше, тем хуже. Бег на костылях. Избавиться от одного транквилизатора, чтобы ухватиться за следующий, похлеще. Вероятно, прекратив есть, начну пить.
– Открою вам тайну. Вы не обязаны бегать по этому кругу. Может, именно сейчас вам хватит сил разорвать его и двинуться собственной дорогой, отбросив костыли раз и навсегда.
Пол ушел из-под ног. Но только у меня – доктор ничего не заметил.
– Думаете, вы сможете меня загипнотизировать?
– Это легко проверить.
Он щелкнул какими-то переключателями. Погас верхний свет, вместо него зажегся приглушенный, рассеянный боковой.
– Сядьте ровно.
Голос доктора звучал размеренно, интонации убаюкивали. – Вот так. Теперь опустите руки на подлокотники. Расслабьтесь, смотрите на тень на стене. Слушайте мой голос. Сейчас начну считать до десяти и ваши веки станут тяжелыми. Такими тяжелыми, что опустятся самисобой. Раз...
Меня обволокло теплом и умиротворением.
– Два... три...
Веки отяжелели. Не ощущая собственного тела, я поплыла в тустеющую тень на стене. Вот только смотреть на нее становилось все труднее, глаза упрямо закрывались... На счет “десять” я уронила веки и растворилась в темноте.
Нет, я могла открыть глаза в любой момент, но так не хотелось напрягаться. Да и незачем, в мирной тьме так спокойно и уютно... Лучше остаться в ней и внимать голосу, который пронизывает ее всю и наполняет вибрациями. Я скольжу за голосом, все дальше и дальше в темноту, и соглашаюсь с ним, что на этой неделе не захочу и не стану есть шоколад, конфеты, белый хлеб, чипсы, пиццу, пирожные, сдобу и все прочие излишества, а проголодавшись, глубоко вздохну, и все пройдет... Если искушение станет непреодолимым, то представлю себя такой, какой мечтаю выглядеть, и голод отступит. И буду вставать из-за стола, едва заморив червячка, сколько бы еды ни оставалось на тарелке... Я твердо знаю, что так и будет. Я хочу остаться в ласковой темноте, гудящей низким голосом, который рассказывает мне, как я красива сейчас и какой красавицей стану совсем скоро, и не желаю выныривать из нее, возвращаться назад...
– Десять... девять...
Голос отделяется от темноты, он все определеннее звучит из одной точки, где брезжит свет.
– Восемь... семь...
Позвольте остаться, я не хочу обратно; но нет – из век уходит свинцовая тяжесть, тело словно всплывает со дна озера пузырьком воздуха, и, когда звучит “раз”, я открываю глаза.
Никаких перемен. Матовый плафон под потолком снова заливает кабинет приятно-ярким светом, на меня смотрят непроницаемые глаза доктора Чена. Я не представляла, сколько прошло времени, а главное – так и не поняла, удался гипноз или нет.
– Кто может знать наверняка? – улыбнулся доктор Чен. – Поглядим, как у вас пойдут дела на этой неделе. Это единственный критерий.
Он протянул мне листок бумаги:
– Вот ваша диета. Это лишь восемьсот калорий в день, поэтому сестра даст вам витаминные добавки. Ни в коем случае не забывайте их принимать. И непременно выпивайте шесть-восемь стаканов воды ежедневно, чтобы вымывать шлаки. Есть у вас вопросы?
Я не смогла придумать ни одного. Мы пожали друг другу руки, и доктор исчез в соседней комнате. Загрузив сумку мультивитаминным комплексом, упаковками витамина В и глюконатом кальция, я записалась на следующий прием и заплатила сто пятьдесят долларов за нынешний – сюда входила и стоимость медосмотра. На этом первый визит к мозгоправу благополучно завершился.
Окрыленная, я помчалась к офису Кэтлин – мы уговорились вместе перекусить. На полпути на меня навалились сомнения. Она наверняка начнет выспрашивать, как прошел сеанс гипноза. И что отвечать? По дороге попался лоток со сладким попкорном. Меня окутал густой аппетитный запах – тот волшебный аромат, что превращает процветающих бизнесменов и элегантных дам в первоклашек, тянущихся за пакетиком засахаренной кукурузы. Я глубоко вздохнула и спокойно прошла мимо.
Никогда, ни разу в жизни мне не удавалось пройти мимо лотка с попкорном – даже когда была худой как палка. Выходит, гипноз удался! Вот теперь я преисполнилась глубочайшего доверия к доктору Чену и его фантастическому методу. Энтузиазм самоотверженной диетички вспыхнул во мне с небывалой силой. Выпятив грудь завтрашней худосочной красавицы, я решительно зашагала на встречу с Кэтлин.
* * *
Всю ночь лил дождь, и наступившее утро остро и вкусно пахло свежераскисшим суглинком и оголившимися корнями трав. Как я умудрялась не чувствовать всего этого прежде?
Потеря в весе была ощутима – в сравнении со вчерашним днем двести пятьдесят граммов как не бывало! От этого открытия восприятие нечеловечески обострилось, точно от дозы ЛСД. Я летела по мокрому асфальту, восхищаясь сверканием крохотных капель и яркостью молодой травы. Богоданные мелочи. “Ведь воскресает в мелочах и очищается душа” – эту строку из “Пророка”
l:href="#note_10" type="note">[10]
много лет назад подчеркнула мама. Я читала и перечитывала книгу, страстно надеясь, что прикасаюсь к старинному переплету красной кожи в тех же самых местах, где его трогали мамины пальцы, что смотрю на плотные шершавые страницы так же, как смотрела она. На полях старательными детскими каракулями было выведено: “Чудесно” и “Да! Да! Да!” – позже решительно вымаранное. Приписка твердым изящным почерком – так она писала в колледже – бескомпромиссно заявляла: “Сироп!” После ни одной пометки. У мамы не было никакого “после”...
Первой примчавшись на перекресток, где мы с Кэтлин встречались для утренней тренировки, я немного попрыгала на месте и решила забежать за ней домой. Лишние полкилометра не повредят. Пожалуй, стану так делать и впредь – надо ковать железо, пока горячо. За каких-то полторы недели я рассталась с тремя килограммами. Вчера, отбывая в Спрингфилд, Фрэнклин простился со мной почти ласково. То ли еще будет по возвращении, когда я встречу его изящная и хрупкая, как фарфоровая статуэтка.
Из открытых дверей пекарни пахнуло утренней выпечкой – горячая сдоба, мак, корица, изюм...Я сделала фирменный глубокий вздох доктора Чена и прошла мимо – без голодных спазмов и мучительной тоски.
Нарядный особняк Кэтлин в тюдоровском стиле
l:href="#note_11" type="note">[11]
обступали старые мощные дубы и изящные плакучие ивы. Могучие стражи и преданные служанки, они оберегали дом от суеты Шеридан-роуд. Густая листва деревьев поглощала уличный шум. Заглушила она и странную какофонию звуков, доносившуюся из особняка. Лишь на заднем крыльце я оценила концерт – оглушительный звон, грохот и яростный голос Кэтлин – и озадаченно замерла на пороге.
– Угораздило меня нарваться (бамс!) на самого подлого (дзынь!), самого придурочного недоумка (бряк!) из всех трахнутых ублюдков на свете (бах!)!
Я слегка толкнула дверь:
– Кэтлин?..
По кухне словно тайфун пронесся – стулья валяются кверху ножками, всюду осколки, рассыпанные крекеры, раскрошенные макароны, все белым-бело от мучной пыли. И посреди этого хаоса Кэтлин, растрепанная и неистовая, сущая валькирия, с увесистым фаянсовым блюдом в руках. Она развернулась ко мне, сверкая глазами на перекошенном лице, и выкрикнула:
– Пит меня бросил!
Блюдо со свистом пронеслось через кухню и вдребезги разлетелось, врезавшись в холодильник – прямо в фотографию смазливого мужика, прицепленную к дверце. Магнит в форме орехового кренделька, очень убедительно исполненный, пробудил во мне аппетит, и я едва не подавилась предельно глубоким вздохом.
– Неблагодарный подонок! – бесновалась подруга. – Дебил!
Из соседней комнаты робко выглядывали бледные от испуга мальчик и девочка. Я энергично замахала на них, и дети юркнули за дверь. Их мать продолжала поливать фотографию грязью:
– Даже в глаза мне взглянуть не посмел! Запиской отделался, трус!
От моих уговоров она отмахнулась, как от жужжания назойливой мухи:
– Не суйся, я с ним еще не покончила! Вонючая жабья блевотина!
И Кэтлин, метнувшись к распахнутым настежь подвесным шкафчикам, принялась методично опорожнять очередную полку. Гамлетовский подход – в ее помешательстве была своя система. Держась подальше, я поставила у плиты стул и уселась досматривать представление. Акт первый с участием стекла и хрусталя я пропустила, зато аттракцион “Летающие суповые тарелки” застала в самом разгаре.
Судя по точности и силе бросков, занятия в “Наутилусе” не прошли даром – Кэтлин находилась в прекрасной форме. Но когда дело дошло до запыленного скарба с самой верхней полки – разрозненных кофейных чашек, древних молочников, деревянных мисок для пикников и прочего хлама, – даже ее натренированная тренажерами рука утомилась и повисла бессильной плетью. Кэтлин попробовала пустить в ход левую руку, но позорно промазала. Ее слепое бешенство явно выдыхалось. Целых полминуты прошло в благословенной тишине, пока она прицеливалась и примеривалась, замахиваясь расписной глиняной сахарницей. Хрустя черепками, я подошла к ней, мягко отобрала сахарницу и, обняв за плечи, увлекла в соседнюю комнату.
– Все, тайм-аут. Битва с суповыми мисками порядком тебя измотала.
Я усадила Кэтлин на огромный диван, пошарила в серванте и нашла действенное лекарство – бутылку виски. Прикинув, плеснула от души – с полстакана. Кэтлин замотала головой:
– Ни за что! В желудке все это станет голым сахаром.
Я насильно сунула ей стакан:
– Плевать! Пей давай.
Кэтлин покорно зажмурилась и хлопнула виски одним махом. Пока она отфыркивалась, скрипнула дверь и в комнату пробрались дети. Я собралась выпроводить их поделикатнее, но Кэтлин утерла ладонью лицо и распахнула объятия. Дети бросились к ней. Она прижалась щекой к одной макушке, нежно взъерошила другую.
– Давно пора поменять эти старые страшные тарелки, правда?
Дети рассмеялись. Тарелок в доме не осталось, зато мамочка – вот она, рядом, целая и невредимая. Кэтлин поцеловала их.
– Простите, мои милые, что напугала вас. Я не хотела, честное слово. Понимаете, просто... о черт! Ну, в жизни не всегда все идет гладко, вот и все. Пит ушел, и мне очень горько. Я буду скучать по нему.
– Я тоже, – печально вздохнул мальчик и уткнулся в мамино плечо.
Они так нежно и крепко обнимали друг друга, что у меня горло перехватило. Вот бы мои дети были рядом. Я задыхаюсь от того, что не могу обнять их, утешить, ободрить.
– Ты не волнуйся, мама, я папе ничего не скажу, – прошептала девочка. – А то он скажет: “Ну вот, я так и знал”.
Кэтлин потрепала дочь по волосам:
– Эй, здесь нечего стыдиться! Было бы здорово, чтобы Пит остался, и мне ужасно жаль, что так получилось, но ничего не поделаешь. Просто он захотел от жизни одного, а я совсем другого. Наши пути разошлись, но что же тут стыдного? Ничего! И если ваш папа не способен этого переварить – это его трудности, не ваши. И нечего тут секретничать, мы же не бесхребетные размазни. Идет?
– Идет, – кивнула девочка, польщенная разговором “на равных”.
Я почувствовала себя лишней и занялась уборкой. Кэтлин еще понадобится мое участие, а пока я принесу больше пользы, сметая с пола осколки и черепки. Тоска по детям уже не так саднила, смягченная предвкушением радости. До родительского дня две недели, за это время я скину килограммов семь, а то и больше. Детям я ни слова не написала про гипноз и новую диету. Устрою им сюрприз.
Мои размышления плавно перетекли к сцене, которую я только что застала. Кэтлин не побоялась при детях колотить посуду о стену, а потом сумела обернуть все в шутку. Нет, мне такое не по зубам. Она жила в одном доме с любовником и детьми, а теперь без ложного стыда предстала перед ними страдающей.
Устранив зримые результаты семейной драмы, я вернулась к подруге. Малыши разбежались по своим комнатам собираться в детский сад, и Кэтлин уже не приходилось бодриться. Она валялась на диване, как тряпичная кукла, уронив голову на грудь, – на животе раскрытый фотоальбом, в вялых пальцах стакан с очередной порцией виски. Я сбросила кроссовки, с ногами взгромоздилась на диван и обняла подругу:
– Ну как, полегчало?
– Полюбуйся, вот какой я была, когда мы познакомились с Питом.
Похоже, в те времена она тянула килограммов на двадцать больше, чем в день нашей первой встречи в “Заслоне”.
– Это был мой предел – полный, так сказать, расцвет.
– И сколько ты весила? Она пожала плечами:
– А черт его знает.
Мои весы кончались на ста шестидесяти. Понятия не имею, удалось ли мне перевалить за двести. Но когда взялась худеть, диких усилий стоило хотя бы вписаться в шкалу весов.
Мы вместе пролистали весь альбом, словно перебирая страницы жизни той Кэтлин, о которой я ничего не знала. В былые дни она была вылитый аэростат – летящий шифон, блестки, оборки, кружева. Держалась она легко и естественно, позируя в эффектных поворотах или выставляя роскошное декольте прямо в объектив.
– Когда это было снято?
– Лет десять назад. Я тогда жила в Нью-Йорке. И вот одна приятельница рассказала мне про... как же это она выразилась? Ах да, про “группу людей вроде меня”. Худые ведь никогда не скажут при нас “жирный” или “толстый”. Ну да ладно... Я узнала, что эта группа устраивает вечеринку, и набралась смелости прийти. И что ты думаешь? Очутилась в окружении женщин, рядом с которыми казалась стройным тополем. Причем все были одеты как обычные, нормальные люди. Представь, целый зал самых невероятных грудей, задниц и боков, преспокойно выставленных едва ли не напоказ. Сколько себя помню, всегда прятала свои складки под ворохом драпировок, а тут такое. Я будто вырвалась на свободу, – оказывается, можно быть самой собой, быть женщиной и проявлять свою сексуальность, не сгорая со стыда. Как я упрашивала мужа тоже пойти на собрание... Выходя замуж, я уже килограммов на двадцать пять перекрывала норму, а родив второго ребенка, набрала еще сорок пять.
Я попросила показать фотографию мужа, и Кэтлин с готовностью распахнула альбом на первой странице. Юная невеста выглядела, мягко говоря, крупной, но по сравнению с гигантом женихом казалась нежным одуванчиком.
– Большой ирландский дуб, – беззлобно усмехнулась она. – Пожиратель бараньих ног. Сосущий сигары, хлещущий виски, просаживающий кучу денег в покер рыжий сукин сын. Фантастический любовник – когда трезвый, конечно. Хлипких женщин на дух не переваривал, мол, и раздавить недолго. Пока я была всего лишь “в теле”, все шло прекрасно, но потом...
Кэтлин показала снимок, запечатлевший ее и Пита на празднике толстяков.
– В тот вечер я отмечала свой развод. Такую вечеринку закатила! Тогда-то мы с Питом и стали любовниками.
От рассказов и воспоминаний ей явно становилось легче, и я без устали подкидывала вопросы. Выяснилось, что Пит тоже входил в клуб толстяков, там они и познакомились. Это меня удивило – он был по-спортивному строен и подтянут. Неужели человек с такой фигурой прежде страдал ожирением? Ничего подобного. Его просто-напросто тянуло к толстухам.
– Может, познакомим его с моим?
Кэтлин улыбнулась – виски доказывало свою целебную силу.
– А почему, собственно, хотеть худую – это нормально, а хотеть толстую – дико? Вдумайся, Барбара. Это вопрос вкуса, и только. В нашем обществе мужчина, которого влечет к полным женщинам, почему-то считается едва ли не извращенцем.
– Пит как раз из таких, верно?
Кэтлин снова пустилась в жалобы. Едва она достигла ста килограммов, как начались проблемы. Уже тогда Пит забил тревогу – на женщин меньше центнера он в жизни не глядел. Когда же его подруга “исхудала” до девяноста, встал на дыбы. Чего только она не перепробовала, чтобы поддержать его гаснущую страсть. Все, кроме одного – толстеть отказывалась наотрез.
– Хватит, Кэтлин. А давай наплюем на все и смоемся? Накупим ковбойских шляп, будем спать на голой земле и гоняться за бизонами в прериях? Или предпочитаешь охоту за антиквариатом в каком-нибудь великосветском Ричмонде? Выбирай, я угощаю.
Она сжала мою ладонь:
– Барбара, ты настоящая подруга. Правда. Никогда у меня не было настоящей подруги. Закадычная школьная подружка привечала меня из чистого прагматизма – рядом со мной она казалась стройной. Истина вскрылась в выпускном классе, когда она распрощалась сначала с четырьмя десятками килограммов, а следом и со мной. Надо же, сколько лет прошло, а до сих пор болит...
И тут меня прорвало. Мы обнялись и долго дружно ревели, пока дети Кэтлин не появились со своими рюкзачками. Тогда она решительно покончила с рыданиями, перекатилась на колени и сползла с дивана.
– Ладно. Отвезу их в сад и поеду на работу.
– Даже сегодня не прогуляешь?
– Если останусь дома, тут же примусь обжираться.
– Точно, по себе знаю. Ясно теперь, почему тебя не оторвать от этих убийц-тренажеров. Постой-ка, так мы сегодня не идем... ну, словом, все отменяется?
Кэтлин непонимающе смотрела на меня.
– Помнишь, ты собиралась отвести меня в... м-м... в свой любимый магазин.
– А, в “Сэкскурсию”! Не отменяется. Тебе сам бог велел туда наведаться, да и мне сейчас встряхнуться не повредит.
Кэтлин сосредоточенно прикусила ноготь, что-то рассчитывая и прикидывая.
– Так... В принципе, я подыскала няню, но после сегодняшнего жаль бросать детей на чужую женщину. Так что уложу их сама и заеду за тобой часов в девять. Идет?
– Если не сложится, звони в любое время. Я весь день проторчу дома, прикованная к компьютеру.
– Да ты извращенка!
* * *
Лучи не по-утреннему горячего солнца, как длинные языки, жадно тянулись через озеро Мичиган, подлизывая с травы последние капли росы. Знойный будет день. Пока добегу до спортзала, пока переделаю все упражнения... Так и представляю, как выйду из дверей “Наутилуса” и увязну в удушливой, густой жаре. Воздух будет под стать фирменному торту моей свекрови – “по-домашнему” тяжелый, липкий и тошнотворно-сытный. Там и шоколад, и миндаль, и глазурь, и плотная шапка взбитых сливок. Сперва заглатываешь с голодной алчностью, а под конец едва дышишь и хватаешься за желудок.
Я шагала в хорошем темпе, добросовестно задирая ноги и вкладывая всю душу в ритмичные махи руками. Обычно Кэтлин приходится подбадривать меня и следить, чтобы не отлынивала, но сегодня я впервые проявлю себя как взрослый сознательный человек. Никаких больше детских уверток, все в полную силу и без дураков. С каждым шагом руки и ноги наливались свинцовой тяжестью, однако новая Барбара Аверс, независимая и упрямая, упорно передвигала их без малейшей поблажки.
С Кэтлин, конечно, веселее, но разок попотею без нее, а завтра она непременно ко мне присоединится. Правда, тренер рассказывал какие-то ужасы про ежедневные занятия на тренажерах... Вроде бы от этого обрастаешь буграми мышц, как штангистка. Выходит, завтра придется воздержаться от упражнений, а тогда уже мы с Кэтлин не сможем на пару “качать железо”, как раньше. Если же сегодня прогулять, с завтрашнего дня мы с ней дружно возьмемся за дело и все пойдет обычным порядком.
Я живо развернулась и направилась к дому. Нет, слабоволие здесь ни при чем. Стоит только захотеть, и я в любой момент самостоятельно проделаю все упражнения от начала и до конца. Просто-напросто именно сегодня мне этого совершенно не хочется. “Брошу пить, как только захочу!” – всплыл в памяти пьяный голос деда, заплетающимся языком урезонивавшего бабушку. Разумеется, он так и не захотел.
Я перешла на бег, словно спеша оторваться от ярких детских воспоминаний. В последнее время они буквально одолевали меня, эти отзвуки прошлой жизни.
* * *
Вечером перекресток улицы Белмонт и Бродвея выглядел как декорация к фильму Феллини. К ночи элегантные пиджаки и дорогие галстуки, обсудив последнюю миллионную сделку за последней чашкой кофе, отбывали по домам, уступая место полуночной публике.
У пристани стаей гигантских уток сгрудились на ночлег яхты. Их владельцы – плейбои в кричаще-экстравагантных костюмах и холеные дамы с голодным блеском в глазах – потянулись на берег в поисках удовольствий.
По улицам неспешно вышагивали и первые охотники на богатую дичь – киношные сутенеры в золоте и полуголые проститутки. Спешно сматывались со стоянок припозднившиеся добропорядочные “саабы” и “мерсы”, а на смену им вплывали длинные перламутрово-розовые “кадиллаки” и раззолоченные “шевроле”.
В Новом городе явно менялась власть, и очевидно, что я затесалась не в те ряды.
Кэтлин смотрела куда угодно, только не на дорогу. Все бы ничего, но она сидела за рулем. Битых полчаса мы крутились по кварталу, пытаясь куда-нибудь приткнуться. Тротуары и проезжую часть заполонили беспорядочные стада машин, брошенных прямо под знаком “Парковка запрещена”. Шампанское и икра дорожной полиции обеспечены. Мы уже в пятый раз проскакивали мимо магазина, но Кэтлин это, похоже, нисколько не смущало.
– Ни хрена ж себе! Ты только посмотри на нее.
– Хотя бы одна из нас должна следить за дорогой, – возразила я, но все-таки бросила взгляд на тротуар.
Зрелище того стоило – какая-то тетка с выбеленными космами, затянутая в душераздирающе-красную лайкру, вышагивала на десятисантиметровых шпильках.
– Да ей лет восемьдесят!
– Ох уж эти желтые фонари. Кому угодно накинут пятьдесят лет и тридцать килограммов. Знаешь, не исключено, что под ними и я покажусь несколько полноватой... Кэтлин!
Она внезапно крутанула руль и бросила машину в просвет в тесном ряду запаркованных авто. Мы подрезали “шевроле”, чудом не поцарапав сияющее лаком крыло.
– Приехали! – торжествующе объявила Кэтлин. – Знак судьбы. Не зря приехали. Экскурсия в “Секскурсию” спасет твой брак.
Бампер нашей машины задел мотоцикл, стоявший у самой кромки тротуара. Здоровый мужик, упакованный в проклепанную черную кожу, развернулся в нашу сторону.
– По-моему, нам лучше уйти, – пробормотала я, глядя, как Голиаф наливается бешенством. – Он явно не в настроении.
– Ерунда. – Цепким взглядом Кэтлин оценила состояние своего макияжа в зеркале заднего вида и швырнула мне ключи: – Запри, когда рискнешь вылезти. – И двинулась к мотоциклу.
Уличные зеваки, нутром почуявшие разборку, подтянулись к месту назревающей схватки. Пока я выбиралась наружу, Кэтлин уже склонилась над мотоциклом, преспокойно исследуя пострадавшее место. Байкер нависал над ней, уперев кулаки в бока. Кэтлин погладила серебристый металл и восхищенно протянула:
– Такие цилиндры поискать.
Злобная гримаса на лице байкера неожиданно перетекла в улыбку.
– Мотор сам перебирал?
Байкер присел на корточки возле двигателя и начал что-то долго объяснять Кэтлин. Одному черту ведомо, о чем они там беседовали, но байкерские заклепки щерились уже совсем не так зловеще. После увлеченного диалога, из которого я поняла лишь междометия, они обменялись визитками и пожали друг другу руки, как добрые друзья.
– Как ты утихомирила этого дикаря?
– Когда-то крутила любовь с одним байкером. Этот “харлей”, который я сейчас зацепила, потрясающая старая машина. Парень его по винтикам собирал. Хорошо, что дело ограничилось царапиной. Я совала деньги, но он и слышать не пожелал.
Мы двинулись к секс-шопу.
– Он владелец типографии и помешан на путешествиях. А у меня туристическое агентство, для которого то и дело требуется что-нибудь напечатать. Судьба. Никогда не угадаешь, где подвернется удачная сделка.
– Сделка? А мне показалось, ты готова прокатиться с этим парнем на его “харлее”.
– Было бы неплохо, но, насколько я разбираюсь в униформе, он не интересуется женщинами.
Витрина “Сэкскурсии” была оформлена вполне изысканно, видимо, чтобы не смущать умы воспитанников средней школы, прямо напротив которой располагался секс-шоп. Сексуальные извращенцы тоже могут быть вполне терпимыми соседями.
Разнокалиберные старинные склянки с разноцветными маслами и трогательные панталончики в кружевных рюшах воссоздавали чувственный, но внешне добропорядочный мирок дамского будуара. Я изучала экспозицию, оттягивая решающий момент, когда придется переступить порог магазина.
Прибрели две проститутки в кожаных шортиках и расположились в ярком свете витрины, принимая развязные позы и вполголоса обмениваясь кулинарными рецептами. Каким ветром меня сюда занесло? И какую статью я рассчитывала сочинить в секс-шопе?
– Мы с Сарой-Джейн ходили в школу мимо такого магазина.
– А внутрь заглядывали?
– Однажды, на спор. Заскочили, обежали зал и назад. То еще место, настоящая выгребная яма. Повсюду кассеты с подписанными от руки наклейками: “Порно”, “Крутое порно”, “Такое крутое порно, что дальше некуда”. Одна стена увешана журналами, и с каждой обложки лыбится голая баба, упираясь грудями прямо в объектив. А один парень из нашей школы потом шепнул нам, что при магазине будто бы имеется особая комната. Там в маленьких будках клиенты смотрят грязные фильмы и “кончают”. Так он выразился. Мы с Сарой-Джейн глубокомысленно покивали, хотя в те времена и понятия не имели, что это значит.
– Ясно. И это был твой первый и последний секс-шоп?
– Угу.
– Что ж, если видела один, считай, повидала и все остальные. Но давай все-таки заглянем, раз уж приехали.
– Похоже, пути назад нет.
– Да, вот еще что, держись подальше от мужиков в длинных плащах. А если начнут лапать, бей промеж ног без колебаний. Здесь такое в порядке вещей.
– Отлично. Всегда соблюдаю этот этикет.
– Я буду рядом. Безопасность обеспечу.
Больше всего меня беспокоило, что я выгляжу неуместно консервативно и за моей спиной вот-вот раздастся издевательский смех.
Тут из магазина выпорхнула парочка – хорошо за шестьдесят, самого респектабельного вида. Взявшись за руки, старички чинно двинулись прочь. Бабушка была права: главное – хорошие манеры, остальное – видимость. Разве дедушка пьет? Ни в коем случае, всего лишь расслабляется после тяжелого дня. Разве Фрэнклин бегает на сторону? Ничего подобного, он просто слишком много работает. Возможно, в желтом фирменном пакете, которым непринужденно помахивает престарелый посетитель “Сэкскурсии”, бренчат цепи и перекатываются плети-семихвостки. Однако пока сам он выглядит заурядным стариканом, все отлично.
– Пошли? – Кэтлин неторопливо потянула входную дверь.
– Да. (Нет!)Конечно, пошли. (Нет!)Это всего лишь магазин.
– Ладно. И помни, я рядом.
Магазин был прекрасен. Благородная элегантность оформления, идеальная подсветка, приглушейная музыка, ненавязчиво-соблазнительный аромат... Любой ультрасовременный салон, торгуй он хоть электроникой, хоть одеждой, мог бы гордиться подобной обстановкой. Никаких журнальчиков и книжонок с замусоленными обложками, никаких залежей видеокассет “категории X”. Нет и слюнявых эротоманов, как и угреватого продавца с вонючей сигарой в зубах.
Продавцом, а по совместительству хозяином “Сэкскурсии” оказался корректный и безукоризненно одетый молодой человек, по внешности вылитый банковский клерк. Он сидел в центре зала, за бастионами стеклянных витрин, и чрезвычайно любезно отвечал на вопросы посетителей.
Публика – вполне солидные с виду люди – чинно прогуливалась вдоль прилавков и полок, спокойно изучая их пестрое содержимое. В лягушатнике любого детского бассейна и то сильнее бурлит сексуальность, чем в этом “скопище порока”. Я ущипнула Кэтлин за руку:
– Я убью тебя. Очень медленно и мучительно. Она фыркнула, давясь смехом, потом громко расхохоталась:
– Ловко я тебя, а? – Кое-кто из посетителей оглянулся на ее заразительный смех. – Видела бы ты свое лицо... Такой смертельный ужас... – И она зашлась в новом приступе хохота.
Я не удержалась и тоже рассмеялась. Со стороны мы, наверное, напоминали двух кретинок – всё смеялись и смеялись.
– Ну ты и кусок дерьма, – прохрипела я наконец.
– Тсс! Что за лексикон. Ладно, пора заняться делом. Начнем с игрушек для младенцев.
Она потащила меня к рядам стеклянных полок, тянувшихся от самых дверей. Мы пристроились в хвост неторопливой процессии. Покупатели перебирали какие-то мелкие предметы, пересмеивались и мало-помалу заполняли покупками фирменные корзины.
У меня голова шла кругом. Казалось, я угодила в одну из картин Сальвадора Дали. Вроде бы никакого произвола, любая деталь выписана тщательно и со вкусом, все кажется таким знакомым, привычным, настоящим. Но стоит вникнуть, что же такое, собственно, изображено, как иллюзия реальности оборачивается форменным бредом вроде жидких часов, нагромождения грудей или пенисов.
Особой популярностью в этой части экспозиции пользовался белый пакетик размером со спичечный коробок, с черными линиями штрих-кода. Надпись на этикетке гласила: “Кондомы общего типа для тех, кто любит подешевле”.
– У входа всякая невинная белиберда, – пояснила Кэтлин, как заправский экскурсовод. – Смешные подарки на пятидесятилетие лучшего друга.
Она взяла маленький пластмассовый пенис, бодро стоящий на перепончатых гусиных лапах, завела игрушку крохотным ключиком и пустила вразвалку шагать по полке. Налюбовавшись, задумчиво обронила:
– Интересно, я еще буду заниматься этим в пятьдесят?
– Заводить пластмассовые пенисы?
– Хоть какие-нибудь. С тех пор как Пит меня бросил, я не в шутку подумываю принять обет воздержания.
– Кэтлин, он бросил тебя не далее как сегодня утром.
– Именно. Я воздерживаюсь уже целый день. Смотри!
И Кэтлин схватила нечто под названием “съедобные трусики”, – действительно, трусы как трусы, только из желатина и с клубничным запахом. Но уже через секунду они были забыты ради подставок под стаканы с неописуемыми картинками. Тех, в свою очередь, вытеснила из фавора таинственная коробка, похожая на обувную. Кэтлин раскрыла ее и рассмеялась, обнаружив игрушку в виде кровати на колесах, на которой лежала пластмассовая парочка, стыдливо прикрытая простыней. Имелась и веревочка, за которую эту весьма оригинальную машинку следовало возить за собой по полу. Кэтлин тут же вытащила игрушку и, как ребенок, побежала с ней по залу. Когда она ускоряла шаг, колеса крутились быстрее и кукольная пара энергичнее сотрясала постель. Остальные покупатели, завидев игрушку, заходились в истеричном хохоте.
– Прекрасный способ знакомиться на прогулке, – подытожила Кэтлин, нарезвившись и возвращая дурацкую игрушку в коробку. – Даже лучше, чем выгуливать собаку. Не надо мотаться к ветеринару, подбирать совочком дерьмо с тротуара и дышать псиной.
– Да, но представь, что за рыбки поймаются на такую удочку.
– В самую точку! Возьму-ка я лучше две.
Она опустила в свою корзину две коробки с кроватями на колесиках и двинулась к следующему стеллажу.
Могла ли я в своей нервной агонии предположить, что визит в секс-шоп окажется веселым развлечением? Никогда не думала, что маргинальность может быть такой забавной. Фрэнклин не спит со мной по целым неделям. Если каким-то чудом мы разом оказываемся в постели в относительно бодром состоянии, я из кожи вон лезу, чтобы завести его. Толкаю, щекочу, пощипываю, целую, глажу, кусаю... И ничего. Привычно пробормочет что-то про трудный день, поцелует воздух возле моей щеки, и все, спокойной ночи, Барбара.
Кэтлин уверяла, что “Сэкскурсия” спасет мой брак, если его вообще еще можно спасти.Хитрые игрушки вдохнут новую жизнь в наш загнувшийся секс. От отчаяния я согласилась – как больной давится, но глотает мерзкое лекарство. И что же? Готовилась страдать, а в результате веселюсь. Вокруг нормальные жизнерадостные люди, добродушные шутки, никакой похабщины, и от моей скованности не осталось и следа. Ну так к черту стоицизм, будем оттягиваться.
Меня заинтересовала высокая и узкая коробка. Затейливая надпись приглашала “взвесить, на что онгоден”. Внутри оказалась статуя Фемиды – с мечом и весами, но почему-то игриво подглядывающая из-под повязки. Одна чаша весов имела недвусмысленно продолговатую форму, ее украшала надпись “Класть сюда”. Имелся и набор разнокалиберных гирек с подписями вроде “Хорошо, но мало”, “Попробуй еще раз, парень”, “Мой любимый размер”.
Кэтлин заинтересованно оглядела скульптуру и взвесила свой указательный палец.
– А что, неплохо. Можно проводить сравнительные исследования.
– Ну да, когда озвереешь от целибата. А кому принадлежит авторство всех этих шедевров? Сократу, Шекспиру, Микки-Маусу? Откуда вообще берутся все великие замыслы, переворачивающие судьбы человечества? Все в этом магазине – результат глубочайших медитаций и блистательных откровений...
– И пары-тройки косяков.
– Bay, ты только посмотри! – Кэтлин дернулась к ряду деревенских глиняных горшочков. На выпуклых боках ярко выделялось: “Пенисы маринованные”.
Мое же внимание привлекло непонятное поскрипывание. Респектабельный господин по соседству заводил ключиком нарядную шкатулку. Я затаила дыхание. Вещица разразилась бравурным маршем, на последних тактах крышка внезапно откинулась и из шкатулки выскочил огромный член. Пожилой джентльмен обернулся ко мне, счастливый, как ребенок.
– Я едва не подпрыгнул! А вы?
Я кивнула и отвела взгляд. С милой непосредственностью джентльмен облапил пластмассовое “достоинство”, упихивая его обратно под крышку.
– Интересно, почему...
– Наверное, потому, что вы завели пружину.
– Нет, я о другом. Почему мы с вами вздрогнули. Знали ведь, что из шкатулок с секретом всегда что-нибудь выскакивает.
Я пожала плечами:
– Не такой уж это и сюрприз. С детства ненавижу эти дурацкие коробки. Хватаешь красивую шкатулку, открываешь, предвкушая что-то хорошее, а вылетает клоун и бьет тебя прямо в нос.
– В юности была у меня подружка, которая рассуждала точно так же. – Он подмигнул.
С какой стати он мне подмигивает? Я взглянула на его правую руку – обручального кольца нет. Впрочем, далеко не все мужчины их носят. И все же лучше держаться настороже. Словно бы невзначай я почесала бровь, демонстрируя безымянный палец. Пусть знает, с кем имеет дело, и не тратит драгоценное время на честную замужнюю даму. Уловка не помогла – он уже и думать забыл про товары, словно приехал сюда исключительно ради меня.
– Подыскиваете шутливый подарок?
– Не совсем. – Он растянул губы в интригующей улыбке, в которой чудилось что-то голодное. Его глаза обежали меня с ног до головы. – Скорее охочусь.
Я изобразила понимание, совершенно ничего не понимая и не особенно к этому стремясь. Случайная беседа приобретала какой-то сомнительный характер. Обогнув стеллаж с пластиковыми грудями и пенисами, я взяла с полки единственное, что казалось безопасным, – набор льняных салфеток. На каждой вилась изящно вышитая шутка самого грязного пошиба. Я вчитывалась в строчки, словно клинопись расшифровывала, и медленно, упорно краснела.
– Знаете, один торопится в бар, чтобы найти собутыльников. Другой любит поесть и ищет себе компанию в гастрономе. Я же прихожу сюда. Ну, вы меня поняли...
Да уж куда понятнее.
– Очень разумно. Экономит кучу времени.
Кэтлин, как назло, все ковырялась у полки с маринованными пенисами. В ее корзине уже пламенели расписными боками два горшочка, а она выбирала третий и даже не глядела в мою сторону.
– Простите, меня ждет подруга. Удачи.
Я быстро переместилась поближе к Кэтлин. Она сунула в корзину третий горшок и обследовала мою добычу:
– Салфетки? Вы подумайте, привожу эту святошу в лучший секс-шоп во всем Чикаго, а она покупает льняные салфетки.
И салфетки полетели обратно на полку.
– Идем. Хватит маяться дурью, пора выбрать что-нибудь дельное.
В дальнем от входа углу располагалось царство вибраторов. Я узнала их с первого взгляда: год за годом рассматривала точно такие же в каталогах, сразу за бижутерией и пластмассовыми гномиками для украшения клумб.
Реклама всегда выглядела одинаково: юная дева с лицом скромницы нежно прижимает устрашающую штуковину к груди, устремив мечтательный взор в бесконечность. Сопроводительная надпись сулит “неземное наслаждение”, “упоительный интимный массаж” и прочее в том же духе. А заодно призывает отправить почтовый заказ со стопроцентной предоплатой.
Изредка коробки с подобным товаром мелькали под прилавком в аптеке – торговали ими в режиме строжайшей секретности, словно героином. Здесь же посетители “Сэкскурсии” запросто вынимали все эти приспособления из упаковки, вертели, придирчиво оценивая размеры, форму и цвет. Разве только на себе не опробовали.
– Покупаем на глазок, – ворчала Кэтлин, – будто помаду. Знаешь, как это обычно случается: в магазине вроде ничего, а принесешь домой, накрасишься – ну и дерьмо! Ты что предпочитаешь?
– “Ревлон”.
Но Кэтлин не оценила моего остроумия.
– Хочешь сказать, у тебя нет вибратора?
Несколько вибраторопоклонниц обернулись на ее звучный голос. Кажется, они вполне разделяли ее возмущение.
– Из тебя выйдет прекрасный рекламный агент, – съязвила я.
– У всех есть вибраторы.
– Не говори ерунды, Кэтлин!
– Ясно.
– Что тебе ясно?
– Ты всегда нападаешь на меня, когда я права.
– Ты далека от правды, как никогда, Кэтлин. Менее одной десятой процента всего населения США, за исключением Нью-Йорка и Калифорнии, хотя бы раз в жизни видели настоящий вибратор. Не говоря уж о том, чтобы подержать его в руках.
– Жалкая провинциалка, да они продаются в любом супермаркете.
– Ага, сразу за огурцами. – Я начала заводиться. – Чего только не продается в супермаркетах, включая улитки и сыр с живыми червяками. Но сколько людей, по-твоему, покупает эту экзотику? Вместо ответа Кэтлин ухватила меня за руку и отволокла в сторонку, за кронштейны с прозрачными комбинациями и трусами из одних разрезов.
– Вот что, Барбара Аверс. Я тебя раскусила. Думаешь втянуть меня в перебранку, чтобы разыграть обиду и с легким сердцем убраться отсюда? Не надейся! Останешься, осмотришь здесь все до последней мелочи и хотя бы чему-нибудь научишься. А если захочешь и дальше упиваться своей стыдливостью...
– При чем тут стыдливость? – Я безуспешно пыталась вырваться.
... Тогда валяй, опрокидывайся перед мужем на спину и зажмуривайся. Продолжай парить в эмпиреях. А на грешную землю спускайся только за сенсациями для твоих читателей-эстетов. Мы ведь даже не добрались еще до витрины с пупырчатыми презервативами!
– Да чем эта свалка пластмассового хлама может помочь моей семейной жизни?
– Заткнись, Барбара Аверс! Я говорю с Барби Марлоу. Пусть без помех осмотрит здесь каждый закуток – и выставку цепей, и сбрую из черной кожи, и...
Кэтлин перечислила еще несколько экспонатов, торжественно загибая пальцы. Для меня их названия звучали так, словно она говорила на суахили. Ясно одно: если я ни о чем подобном не слышала, для моих читательниц все это тоже тайна за семью печатями. Пожалуй, репортаж из секс-шопа – не такая уж безумная затея. Да, толк в этом есть.
Но как мне самой перешагнуть через невежество во всем, что касается секса? Нелегко избавиться в одночасье от копившихся годами предубеждений и ханжеских табу. Несмотря на нью-йоркское детство, в личной жизни я оказалась стопроцентной “девушкой со Среднего Запада”. Голова забита бабушкиными внушениями, а сундук – ночными рубашками с глухим воротом и подолом до пят.
– Вряд ли Кэмерона заинтересует статья про секс-шоп.
– Заинтересует, если правильно подать тему.
– Понятия не имею, в каком ракурсе. Кэмерон слишком старомодный...
– На себя посмотри. Сколько ты мне втолковывала, что для любой темы найдется нужный ракурс. Люди любопытны – так стань их глазами. Помоги заглянуть туда, где им самим бывать не доводилось.
– По-моему, ты хочешь, чтобы меня уволили.
– Чушь. Я знаю, что визит сюда дался тебе нелегко. Все мы боимся неизведанного. Но теперь-то ты убедилась, что здесь нет никаких ужасов?
– Тут можно разве что посмеяться, – нехотя подтвердила я.
– Вот именно. Но знаешь, даже такая глупость, как съедобные трусы, может спасти брак. Если его вообще еще можно спасти! Так что заткнись и слушай! Купи здесь что-нибудь, докажи Фрэнклину, что не опустила рук.
– Докажу, если сброшу вес.
– Полная чушь, – убежденно возразила Кэтлин. – Если на твоего муженька все это не подействует, значит, он попросту безнадежен. Но ты хотя бы сделаешь все возможное. – Она выдержала паузу. – Ну как, согласна?
– Согласна, – выдохнула я.
– Отлично. Тогда возьми эти и еще эти... – В мою корзину перекочевала пара черных треугольных лоскутков на неприметных резинках. – А если втереть каплю вот этого масла и подуть, по коже будто огонь пробежит. Пит, мерзавец, от такого массажа заводился с пол-оборота... И разумеется, пора тебе познакомиться с лучшими друзьями каждой девушки – и это вовсе не бриллианты...
Кэтлин принялась совать в мою корзинку вибраторы, которые я столь же настойчиво водворяла обратно на полки. Когда заныла рука, я взмолилась:
– Пойми, в таких делах я младенец. Мне еще рано ходить, дай сначала поползать!
– Ты у меня летать будешь!
Мы не торопясь обошли весь магазин, старательно обследуя каждую полку и каждую витрину. Уже через несколько минут я совершенно раскрепостилась. Удивительно, как быстро человек привыкает к свободе.
К огромной, в целый простенок, выставке кожаных причиндалов я прикипела надолго. Как зачарованная, разглядывала ремни с заклепками, агрессивные корсеты и совсем уж непонятные облачения из полосок кожи, гадая, как все это надевается. Что же такое притягательное таят в себе глянцевый блеск и хищный запах кожи? И почему такое множество людей упивается этими атрибутами добровольного рабства?
За философствованием я и не заметила, что кто-то подошел ко мне совсем близко. Симпатичный юноша, прячущий руки за спину, как робкий школьник.
– Ищете влюбленного раба? – Он застенчиво улыбнулся.
Милая непосредственность. Не подскажете, который час? Доллар не разменяете? Может, прикуете меня наручниками к кровати?
– О, спасибо, – любезно отозвалась я, слегка опомнившись. – То есть спасибо, нет.
Он одарил меня еще одной деликатной улыбкой и тихонько ретировался в засаду, к хлыстам и кандалам. Видно, караулит, кто проявит интерес к этим экспонатам. Я живо вообразила Фрэнклина, крепко-накрепко примотанного к кровати. Вдруг ему понравится? Кстати, неплохая идея. Пожалуй, единственный шанс удержать его подле себя.
Покончив с экспозицией, я забросала вопросами владельца магазина. Он словно того и ждал – выплеснул на меня потоки информации.
Общественная роль “Сэкскурсии” поражала воображение. Так, преподаватели социологии пригоняют сюда своих студентов, чтобы развеять ореол таинственности вокруг вопросов пола. А я – то считала себя первопроходцем!
Консультанты по проблемам контрацепции мотаются сюда, как на работу, – по распоряжению властей штата проходят тут инструктаж по правильному надеванию презервативов. Отдельные горе-советчики владели только теорией этого сугубо практического вопроса, а в итоге несколько незапланированных малышей и даже одна двойня!
Я всей душой одобрила порыв наших властей к правде жизни. Может, бананы с огурцами и годятся для просветительских видеороликов, но все-таки полезно потрогать предмет исследования собственными руками.
В общем, “Сэкскурсия” радикально отличалась от той грязной норы, что надолго определила наши с Сарой-Джейн представления о секс-шопах. Хозяин терпеливо и увлеченно растолковывал мне назначение каждого образчика – что это такое, как называется, как используется и для чего служит. В общем, я не пожалела, что потратила час времени и пятьдесят долларов, обзаведясь при этом набором ненавязчивых приманок для Фрэнклина и почти готовой статьей для Кэмерона.
От вибраторов я отказалась. Не всё сразу. Зато купила ароматическое масло для массажа, эротическое белье, приятные на вкус краски для тела и пару симпатичных пустяков. Начну скромно. Все великие дела начинаются с малого. Из Спрингфилда Фрэнклин вернется выжатым лимоном – окучивание избирателей выматывает и тело, и душу. Но грядет годовщина нашей свадьбы, и я подготовлю измученному мужу сказочную ночь, полную приятных сюрпризов. Идеальный повод опробовать мои приобретения.
Домой я добралась только к полуночи. В темной гостиной призывно мигал огонек автоответчика. От Фрэнклина ни полслова. Звонил Мак – как и вчера, и позавчера. Вернувшись в Чикаго, он стал названивать мне едва ли не ежедневно, словно наверстывая упущенное.
Темы наших бесед были по преимуществу хозяйственные. Мол, он из сил выбился, обустраиваясь на новом месте, понятия не имеет, где можно купить всякую бытовую ерунду. Я делилась опытом, но строго держалась дружеского тона. Мак, впрочем, не настаивал на большем. Но в иные вечера – скверные вечера, когда от Фрэнклина ни слуху ни духу, а проклятая статья никак не пишется и собственный вес весь мир застит, – голос Мака превращался для меня в путеводную нить, и я хваталась за телефон, как за соломинку.




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману На диете - Сассман Сьюзен



супер!!!
На диете - Сассман Сьюзенnatalia
25.04.2012, 10.22





Читалось тяжело! Но оно того стоит! Не буу многословной ... Читайте... Себя точно в чем то увидите. Уф . Спасибо, есть о чем подумать!
На диете - Сассман СьюзенВсе
16.08.2013, 17.18





Замечательный роман о сильной женщине, хотя написан слегка тяжеловесно: 8/10.
На диете - Сассман Сьюзенязвочка
16.08.2013, 21.44





очень интересная книга!!rn читая , начинаешь задумываться что кладешь в рот , перебираешь еду , и вскоре начнешь вести здоровый образ жизни)) rnrnВообщем , книга- приятное с полезным , советую прочесть всем женщинам
На диете - Сассман СьюзенLesy4ka
29.04.2014, 16.16





Так сильно понравилось! Все -таки ведь классно встретить человека, который принимает тебя в любом образе, в любом теле! Добивается тебя, не то, что некоторые современные мужчины, совсем обмельчали...rnВот и есть настоящая любовь, когда делятся всем, что у тебя есть!
На диете - Сассман СьюзенЛика
8.08.2014, 16.51








Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100