Читать онлайн Звезда балета, автора - Рэк Берта, Раздел - ГЛАВА III в женской библиотеке Мир Женщины. Кроме возможности читать онлайн в библиотеке также можно скачать любовный роман - Звезда балета - Рэк Берта бесплатно.
Любовные романы и книги по Автору
А Б В Г Д Ж З И К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Э Ю Я
Любовные романы и книги по Темам

Поиск любовного романа

По названию По автору По названию и автору
Рейтинг: 1 (Голосов: 1)
Оцените роман:
баллов
Оставить комментарий

Правообладателям | Топ-100 любовных романов

Звезда балета - Рэк Берта - Читать любовный роман онлайн в женской библиотеке LadyLib.Net
Звезда балета - Рэк Берта - Скачать любовный роман в женской библиотеке LadyLib.Net

Рэк Берта

Звезда балета

Читать онлайн


Предыдущая страницаСледующая страница

ГЛАВА III
ПЕРВЫЙ ВЫЛЕТ ИЗ ГНЕЗДА

I
В ясные летние дни трудно себе представить ноябрьские бури. Точно так же Риппл Мередит впоследствии была почти не в состоянии припомнить тревожное время, пережитое ею дома, перед тем, как она впервые вырвалась из своей долины.
Такие сельские местности, как долина Уэльса, по меньшей мере, на пятнадцать лет отстают от современной городской жизни. В 1918 году отношение жителей долины к тому, что дочь местного джентльмена может учиться танцевать в профессиональной балетной школе, оставалось таким же, каким оно было бы у истинных консерваторов в 1903 году. Бесконечные разговоры и толки пошли здесь, вплетаясь в привычные звуки – изменчивую песнь реки и лесной шум:
– Знаете тех соседей миссис Бекли-Оуэн, которые были у нее на празднике? Дама, которая была с ними, знаменитая Мадам… – дальше следовало русское имя, которое искажалось даже сильнее обычного. – Как вам нравится? Она в восторге от танца дочери майора Мередита, хочет повезти ее в Лондон и научить танцевать, чтобы та выступала вместе с ней.
– Как? Риппл? Танцевать на сцене? Что вы! Подумать только! – говорили жены местного доктора, директора школы и мэра. – Что за странная идея! Конечно, Мередиты не захотят и слышать об этом.
– Конечно, нет. Танцевать в своем кругу ради доброго дела это одно… Вы слышали, они собрали двадцать девять фунтов восемнадцать шиллингов и четыре пенса в пользу Красного Креста? Замечательно, не правда ли, только за одно дневное представление?
Наступит время, когда будут платить значительно больше за ложу на благотворительном утреннике с участием новой балетной звезды – Риппл Мередит.
– И совсем другое дело заниматься этим как профессией, – хором твердили в долине, сидя за чашкой чая. – Находиться в таком сомнительном обществе не очень прилично для молодой девушки, которая еще только растет. Вы читали эту ужасную книгу о танцовщице? Как она называется? Да, «Карнавал». Дочь директора говорила мне о ней. Предложила дать почитать. Но книга затерялась; ее нигде не могли найти. Искали повсюду, но так и не нашли до весенней уборки. Она пролежала все время под порванным чехлом директорского кресла. По этой книге вы можете судить, что там за общество. Я рада, что не может быть и речи о том, чтобы дорогой маленькой Риппл позволили… О да! Для такой молодой девушки лучше оставаться дома, чем уезжать куда-то, не правда ли?
Из этого хора выделялись два громче других звучащих голоса, которые высказывались по тому же поводу.
II
Один из голосов принадлежал майору Гарри Мередиту, отцу Риппл. Он получил два боевых ранения и теперь, как инвалид войны, был освобожден от службы и занял прежнюю должность управляющего имением тетки. Много перемен видел он на службе, в своей местности и вообще повсюду, но, по мнению майора Мередита, одно оставалось неизменным – он сам, майор Мередит.
Давно прошло то время, когда Гарри Мередит был молод, привлекателен и пользовался всеобщим вниманием. Но если бы он прожил сто лет, то и тогда не в состоянии был бы почувствовать себя более старым, чем в начале нынешнего века. Майор Мередит мог немного полысеть, даже отяжелеть, и все же утешал себя мыслью, что не выглядит ни на один день старше сорока, несмотря на больших сыновей и подрастающую дочь. Он старался не думать о том, что через несколько лет увидит их всех взрослыми.
С другой стороны, не мог же он надеяться, что в самом деле будет всегда оставаться все тем же метким стрелком, страстным охотником, тем же пользующимся огромным успехом танцором, который когда-то на балу у тетки согласился со своей дамой, что в реальной жизни много печального.
Разочарование, испытанное им в ту же ночь из-за пола своего первенца, вскоре уступило место страстной любви к дочери. Он очень гордился грациозной фигурой своей Риппл, ее густыми темными волосами, ее игрой в теннис, ее танцами. Ему доставляло удовольствие учить девочку вальсу в гостиной, причем вместо музыки он просто насвистывал избитые мелодии, под которые в свое время сам учился танцевать:
Люби меня, люби меня вечно,Люби, зачем нам быть строгими!Ах, любовь, разве ты никогда (короче этот тур, Риппл!)Не вернешься опять (вот так)!
В глубине души отцу Риппл было немного неприятно видеть те новые танцы, которые показывал его ученице этот повеса Хендли-Райсер под граммофон, наигрывавший:
Приди и приласкай меня!Приди и приласкай меня,Радость моего сердца!Мне все равно, что говорят,Я хочу только тебя одну!
или какую-нибудь другую американскую песенку.
– Но это меня убьет, если придется видеть, как моя дочь выламывается перед публикой, чтобы заработать на жизнь. – Его приятный внушительный баритон стал неузнаваемо строгим, когда он ответил на впервые заданный ему вопрос по этому поводу. – Клянусь, я против! Русский балет или не русский – все равно. Мы можем испытывать теперь материальные затруднения, но мне трудно себе представить, что я отпущу свою дочь прыгать по сцене и задирать ноги для забавы толпы. Что? Она этого хочет? Что вы хотите сказать словами «она вкладывает в это душу»? Как жаль, что Риппл разрешили выступать с деревенскими школьниками на том проклятом празднике! Мне и в то время это не нравилось. Я так и говорил.
Ничего такого он не говорил, но не время было напоминать ему об этом. Сердито дернул он остаток своего каштанового уса, который теперь стал слишком коротким, чтобы его можно было закусить крепкими белыми зубами.
– Расстраивают ребенка и забивают ему голову чепухой, – ворчал он. – Вредный вздор! Как я могу решиться отпустить мою дочь, одну из всей семьи, чтобы она попала в компанию балетных девчонок, которые строят глазки, в компанию этих прыгунов…
– О, папа! – протестующе воскликнула тоненькая девочка.
Описанная сцена происходила в курительной комнате майора Мередита, в доме, где протекли пятнадцать лет жизни Риппл. Комната была темной, ибо окна ее выходили на берег, поросший кустарником, который окружал круто спускавшийся к реке фруктовый сад. Ветви деревьев стучали в окна; бледно-розовые головки роз прижимались к стеклам. В комнате было сыро, так как она находилась как раз над подземным ручьем; в ней стоял затхлый запах плесени, табака, старых книг и стертой кожи кресел. Стены ее украшали детское оружие, ржавые охотничьи ружья, старинные пистолеты. Висела в рамке фотография группы курсантов военной школы, среди которых стоял и молодой Гарри Мередит.
Был там еще один портрет: прабабушка Мередит семнадцатилетней девушкой. На ней было темное шерстяное платье, спускавшееся до самого ковра наподобие водолазного колокола, с большим кисейным воротником, на голове – кружевной чепец. В общем этот наряд так же шел цветущей девушке, как ее правнучке Риппл то, что было на ней надето: темно-синий костюм для тенниса и юбка из саржи, шерстяные чулки, когда-то черные, но выцветшие.
– Папа, – снова заговорила Риппл тоном, которому она старалась придать твердость и убедительность. – Артисты теперь совсем не такие!
– Может быть, ты скажешь мне, какие? – спросил отец, насмешливо прищурившись.
– Нет! Но они не такие! Все меняется! Есть много хороших девушек в балетных, театральных и других школах. Мне это так нравится! Мне так хочется попасть в балетную школу, папа. Дорогой папа, через два-три года я вырасту, и тогда будет слишком поздно. Что же, мне ничем не заниматься? Оставаться все время здесь?
Майор Мередит считал себя человеком достаточно благоразумным. Но этот последний довод его возмутил. Дело было не только в том, что он неодобрительно относился к намерению Риппл поступить в балетную школу. Он не соглашался на это, это ему не нравилось, не настолько он был свободен от предрассудков долины, чтобы поверить в то, что девушка из хорошей семьи может выбрать себе профессию, которая когда-то считалась в обществе невозможной, и никакой катастрофы не произойдет.
Но Риппл заговорила о том, что годы идут, и она скоро станет взрослой. Уж не считает ли девочка отца выжившим из ума стариком? Его глубоко задел незнакомый блеск в глазах дочери и новые нотки, прозвучавшие в ее голосе, когда она ему отвечала. Он никак не мог примириться с мыслью, что какая-то женщина может не дорожить его обществом. И что же – его собственная юная дочь хочет уйти от него!
– Разве ты не счастлива здесь, Риппл?
– Я была бы ужасно счастлива, если бы только ты меня отпустил. О, пожалуйста, отпусти меня! Позволь мне учиться, как это делают многие хорошие девушки! Они относятся к учебе очень серьезно, папа! Они работают страшно много, они так трудятся…
– Возможно, но ты этого не будешь делать и не поедешь! – Голос отца стал твердым и суровым. Он взял перочинный нож и стал резко скрести и выскабливать черное, плохо пахнущее отверстие своей курительной трубки. Майор Мередит занялся этим делом, чтобы не смотреть на взволнованное, умоляющее молодое лицо.
– Я не хочу больше слышать об этом. Ты понимаешь, Риппл?
– Да, папа, но…
– И тебе лучше раз и навсегда выбросить эту мысль из головы. Слышишь?
Риппл сжала свои нежные губы, смахнула слезы, которые повисли на ее густых темных ресницах, и еще сильнее прониклась той мыслью, которую ей посоветовали выбросить из головы. Майору, знавшему многих женщин, следовало бы понимать, что когда женщине (даже только подрастающей женщине) приказывают не думать о чем-нибудь, то именно эту мысль она будет непрестанно и любовно лелеять. Но отец Риппл привык делить всех женщин на два разряда, которые ничего общего между собой не имели. К первому из них относились женщины вообще, ко второму – женщины его семьи.
Для второго у него были совершенно иные критерии. Отсюда проистекали его многочисленные ошибки. Отсюда и его неспособность понять, что отныне Риппл всецело предастся во власть запретной мысли. Ее страсть к танцам окажется настолько сильной, что в будущем даже любви придется вступить в борьбу с этой первой страстью.
Выскользнув из темной комнаты, непокорная Риппл откинула назад свои темные кудри и подумала: «Но я хочу. Я должна. Мне все равно. Что будет, то будет. Я уеду отсюда, даже если папа не захочет и слышать об этом. Я буду балериной!»
Голос ее желания был громче всех запретов!
III
Вторым голосом, напевавшим тот же лейтмотив, был исполненный достоинства, всегда возмущенно звучащий глубокий грудной голос миссис Бекли-Оуэн, тетушки Бэтлшип.
– Я разочарована в Риппл, – заявила она.
На сей раз разговор происходил в гостиной дома Мередитов. Эта комната, обставленная скромно, но уютно, производила более приятное впечатление, чем курительная. Окна ее выходили на лужайку. В ней было много живых цветов (они ничего не стоили), стояли поблекшие искусственные розы, висели в рамках фотографии мальчиков. Обстановку комнаты составляли разношерстные кресла, плетеные стулья, позолоченный парадный диван и пуф. Самые потертые места большого ковра прикрывались ковриками.
Почти на каждом кресле и стуле лежали, видимо, забытые там, вещи Рекса Мередита, единственного из мальчиков, находившегося тогда дома: детское ружье, грязный скомканный носовой платок, разрозненная коллекция марок, детская книжка в переплете и в ней вместо закладки – долото, позаимствованное в отцовской мастерской. Несмотря на беспорядок и отсутствие предметов роскоши, комната отличалась своеобразной прелестью.
В тот момент Риппл не сознавала этой прелести. Она ощущала только все крепнущее желание уехать, вырваться за пределы замкнутого домашнего мирка. Девушку уже не привлекал созданный ее воображением призрачный мир книжной романтики. Она начинала понимать, что реальная жизнь значительно интереснее книг, и стремилась к этой жизни – прочь отсюда. Прочь!
Дорогу ей преграждал громоздкий серый барьер в лице сидевшей в большом кресле тетушки Бэтлшип. Повернув свой профиль римской матроны, возвышавшийся над плотным серым боа из перьев, тетушка заявила:
– Да, я разочаровалась в тебе, Риппл. Я могла бы надеяться, что моя племянница проявит благоразумие и не станет мечтать, а тем более выражать желание уйти из родительского дома и гнаться неведомо за чем только потому, что польстили ее тщеславию, только потому, что ее похвалила совершенно чужая женщина. И к тому же иностранка. Очень печально. Что касается тех людей, которые привезли сюда эту женщину, то они меня удивляют. В самом деле, теперь, видимо, не задумываются над тем, кого к себе приглашают.
– Но это русская балерина, тетушка! Она известна всему миру; танцует во всех театрах, во всех европейских столицах; ее портреты есть во всех галереях; она объехала всю Америку, была везде…
– Очень возможно. Но я не вижу, какое это имеет отношение к нашей семье.
– Но если она так знаменита, видела танцовщиц всего мира и думает все же, что меня стоит учить…
– Вздор, дорогая моя. Смешно принимать всерьез какое-то случайное замечание. Эта русская похвалила твой танец на моем празднике из любезности. Но совершенно невероятно, чтобы она действительно думала, что ты уже хорошо танцуешь и можешь мечтать стать профессиональной балериной, даже если бы речь шла только об этом. Она вовсе так не думала.
– Именно это она и хотела сказать, тетя. Правда. Она сказала это! Разве вы не слышали? У нее небольшая школа для девочек, которым она помогает учиться. Она говорила мне об этом. Там преподает один из ее друзей. Русская балерина сказала, что напишет маме. И написала! Она дала адрес своих друзей, где я могу остановиться. В лучшей части Лондона. Она все берется устроить. Это просто замечательно с ее стороны. Тысячи танцовщиц отдали бы все на свете за такую удачу! А мне это предлагают! Несмотря на то, что я вышла из того возраста, когда обычно начинают учиться. Большинство девочек начинают с восьми лет, тетя. С восьми! А мне пятнадцать. Но Мадам сказала, что могла бы меня учить. Она наговорила мне много хорошего о моих природных способностях к танцам, о моих движениях, жестах, о моей фигуре. О тетя, будьте на моей стороне! Поговорите с папой. Скажите, что он должен согласиться на мой отъезд. Он должен. Это было бы…
– Очень нежелательно. Не думай об этом. В твоем возрасте уехать к совершенно чужим людям… Нет! Никто из нас – ни Оуэны, ни Мередиты не позволяли себе и думать о чем-либо подобном.
Непокорная Риппл упрямо подумала: – «Нет, никто из их девушек ничего не делал, они только выходили замуж. Или же не выходили замуж, как бедная кузина Мейбл, что еще хуже».
Мейбл Бекли-Оуэн, которая считалась такой неинтересной девушкой еще до рождения Риппл, было теперь тридцать шесть лет. В жизни ее ничего не произошло, только с годами она похудела, стала молчаливее, с большим увлечением работала в саду и занималась благотворительностью. Иногда у Риппл появлялось тайное предчувствие, что так как ее считают «немного похожей лицом на кузину Мейбл», то она может стать похожей на нее и во всем остальном. Но нет! Минуту спустя она снова верила, что ничего подобного не может случиться с ней, Риппл, которой так легко дышится, которая так полна жизни…
Мать кузины Мейбл продолжала:
– Я думаю, Риппл, ты должна понять, как эгоистично с твоей стороны стремиться уйти из дому. Подумай о своей дорогой матери и об отце. Подумай о мальчиках, на которых нужно столько тратить. И на них еще много лет придется тратить, – глубокомысленно заметила тетушка Бэтлшип. Она любила мальчиков. По ее мнению, в семье не могло быть слишком много мальчиков. Она часто и щедро помогала семье Мередитов, давая деньги на воспитание мальчиков, но доходы ее были уже не те, что до войны.
– Вот, например, Джеральд; он еще, по крайней мере, четыре года должен пробыть в Эппингемской школе. А Минимус! О, это будет большим облегчением, если Минимус закончит свое образование к концу этого семестра. Затем нужно платить в начальную школу за Бенджамина и за дорогого Ультимуса… – Поколение тетушки Бэтлшип было склонно украшать имена родственников прилагательным «дорогой», что особенно соответствовало ее отношению к Ультимусу. А одевать их! А их карманные деньги! А эти подписки, сборы, которые вечно проводятся в школах! И сотни мелочей, о которых приходится всегда думать! А покупки, починки – право, одному человеку не под силу справиться с этим. И постоянно нужно заботиться о них, убирать за ними!
Она обвела глазами разбросанные марки, игрушечное ружье, книгу. Риппл быстро собрала все вещи и сложила их на диван.
– Даже дорогому крошке Рексу скоро будет девять лет, – продолжала тетушка Бэтлшип. – Тогда придется приготовить ему все необходимое для школы; я думаю, нельзя посылать туда мальчика в обносках братьев. Надо все сделать заново! Постельное белье! Полотенца! Подумать только… А ты еще говоришь об отъезде, Риппл. Это будет много стоить твоему отцу, будут лишние расходы на железную дорогу, на твое содержание, на новые платья, которые ты, наверное, захочешь! И ты в самом деле собираешься лишить бедную мать дочери, оставить ее без помощницы в доме?
– Но, тетя, допустим, что мне самой удастся заработать немного денег, – защищалась девушка, чьи гонорары в будущем вдвое превышали жалованье кабинета министров. – Предположим, мне это удастся.
Тогда я смогу больше помогать матери, чем если останусь дома и буду нашивать метки на футбольные штаны Ультимуса и заниматься различными домашними мелочами.
– Ты говоришь вздор, – таково было последнее слово тетушки Бэтлшип.
IV
Последним оно было только в тот день. Конечно, те же самые разговоры, в тех же самых словах, возобновлялись еще не раз. Снова и снова приходилось Риппл слышать их то в курительной комнате, то в столовой за завтраком, то во время прогулки или охоты за кроликами.
И отец опять начинал высказывать свои взгляды, а дочь, едва удерживая слезы, убеждала его, что будет так много и так усердно трудиться, – только бы папа ее отпустил.
Все продолжалось и во время летних каникул, когда домом вновь завладела ворвавшаяся в него орава мальчиков.
– Возмутительно! Эти споры и ссоры с Риппл совершенно испортили нам каникулы, – таким было мнение братьев. – Отец из-за них так сердится, что с ним ни о чем поговорить нельзя.
– Как ей могло прийти в голову все же, что она может танцевать? – спросил Джеральд Мередит. – Выступать на сцене вроде Марджори Гордон и мисс Эвелины Лей? У одного моего знакомого в комнате двадцать три открытки с портретами Эвелины Лей в рамках, Риппл сумасшедшая! Выступать на сцене? Ей?!
– Она слишком уродлива, – уверенно, хотя и беззлобно заявил брат Риппл Ультимус.
– Уродлива, – повторил маленький Рекс.
Он рассердился и крикнул:
– Слишком уродлива! Риппл, пусти! Ведите себя прилично, вы всегда дразните ее, когда приезжаете на каникулы! – Он вырвал свою куртку из рук сестры, прежде чем она успела ее починить, ускользнул от нее и стал бегать вокруг стола, накрытого к чаю, задыхаясь и крича: – Довольно! Если вы будете себя хорошо вести, то и я буду себя вести хорошо, а если нет, то и я нет (раздался треск деревянного блюда, черный хлеб упал на пол). Я не буду себя хорошо вести, если вы не будете себя хорошо вести, а если да, то и я да.
– Замолчи, ослик! Пусть Риппл себя хорошо ведет, – потребовал Минимус. – Будь такой же, как в последние каникулы, Риппл. Можешь? Брось всю эту затею с отъездом. Это, знаешь, настоящий вздор. Брось это, Риппл!
Риппл сама не поднимала вопрос, который ее убеждали выбросить из головы. Он носился в воздухе. Взгляд, интонация, большая фотография какой-нибудь балерины в «Спортивных и театральных новостях», любой пустяк снова возбуждал семейный спор.
Так продолжалось и дальше.
В кладовой, когда Риппл обвязывала белой бумагой банки со свежим вареньем, наверху, в коридоре, по которому она неслась, держа в руках охапку только что выстиранного белья для мальчиков, на полдороге из деревни, на крутом подъеме, когда она вела велосипед с подвешенными к рулю пакетами из лавки, во время бесчисленных других домашних занятий, – всегда она рисковала подвергнуться атаке со стороны тетушки Бэтлшип.
– Риппл! Риппл, я слышала, ты опять приставала к отцу, чтобы он отпустил тебя в Лондон. Ты не должна этого делать. Не должна! Вот он, грубый эгоизм современных девушек! Тебе нельзя забывать, что ты единственная дочь в семье. Нужно подумать о матери.
V
А что сказать о матери Риппл? Об этой своенравной молодой женщине, которая когда-то в нарядном платье и кружевной мантилье высоко и гордо несла свою темноволосую голову, плавно выступая на балу в Кеир-Динесе пятнадцать лет назад.
Теперь она сидит со своей рабочей корзинкой наверху, в комнате, которая служила детской ее шести ребятишкам. Все эти пятнадцать лет миссис Мередит кормила и растила своих шестерых, заботясь о них, как истинная мать, думая прежде всего о них, затем об их отце и нисколько не думая о себе. Возможно, она перегибала палку: разве нельзя окружать заботой детей и все же не забывать о себе? В наши дни есть женщины, кажущиеся скорее сверстницами и подругами своих дочерей, чем матерями. Есть матери и дочери, которые носят одни и те же вещи, просят друг у друга пудру и танцуют с одними и теми же кавалерами; и все это никого не удивляет.
Однако мать Риппл не принадлежала к такому типу женщин. Во-первых, она слишком долго жила в долине. Во-вторых, всегда была крайне стеснена в средствах. В-третьих, все, что еще оставалось молодого в этой супружеской чете, казалось, присвоил себе отец детей.
Миссис Мередит выглядела значительно старше своего возраста. Одета она была еще хуже дочери. Шерстяная блуза с безобразным лиловым рисунком и неуместно вставленными кусочками прошивки странно не гармонировала с ее единственной прекрасной драгоценностью. Это была чудесная нитка блестящего, хорошо подобранного жемчуга.
Она редко носила этот жемчуг как украшение. Считанное число раз надевала его на обеды и танцевальные вечера с той ночи, как родилась Риппл. Но так как жемчуг нуждается в обновлении, миссис Мередит иногда брала его с собой в рыбачью деревню, расположенную в десяти милях от их дома, куда супруги летом вывозили детей. Там, усадив крошечного Джеральда на платок и держа на руках младенца Минимуса, она следила за маленькой босоногой Риппл, которая плескалась в воде, у самого берега, и опускала свою любимую жемчужную нитку в мелкую лужицу в камнях.
Известно, что жемчуг, если его спрятать, потеряет свой блеск. Поэтому она надевала его и носила на теплой шее в течение долгих часов, пока кормила грудью детей. Он предназначался для ее дочери; его необходимо было сохранить в самом лучшем виде. Миссис Мередит часто носила его, когда была одна. Никому, говорила она, ожидая, может быть, возражений, не интересно видеть жемчуг на некрасивой пожилой женщине с седыми волосами.
Ее темные волосы были из тех, что рано седеют. Седые волосы в Уэльсе оставались седыми даже в 1918 году, когда повсюду они уже стали исчезать из современной жизни. У миссис Мередит, которая могла еще выглядеть совсем молодой, постоянно был вялый и утомленный вид. Ее озабоченное лицо покрывали морщины. Исчезли, ушли куда-то ее былая гордость, ее оптимизм, задор и веселость.
Куда? Может быть, в крепкие, стройные тела дочери и сыновей? Здоровье, бодрость, блеск глаз, светлая кожа и густые волосы – все эти дары природы перешли к ее детям, и мать, прежде щедро наделенная ими, постепенно их лишилась. В то время как многие более пожилые женщины еще наслаждались жизнью и не сходили со сцены, на ее лице лежал отпечаток множества сиюминутных и прошлых тревог, головной боли, бесчисленных ежедневных хлопот по дому, забот о муже, о постоянно требующих внимания подрастающих детях. И так же как дождевая туча может заслонить собой цветущий склон холма с его зеленой травой, темным папоротником и багряным вереском, так туча забот может затмить на лице женщины всю ее яркость, блеск и молодость.
Мать Риппл сидела в тот день, занятая штопкой, и думала, что в ее положении – с Гарри, денежными счетами, бедными дорогими детьми, с тревогой за их будущее – ей уже никогда не суждено улыбаться. Она чувствовала, что та веселая темноволосая женщина, которая пятнадцать лет назад воскликнула: «Я хочу ехать на бал!» – умерла, умерла, как приколотые к ее платью июньские розы. Однако миссис Мередит ошибалась: такие жизнерадостные женщины, как она, не погибают.
Туча часто рассеивалась: со своими старыми друзьями или с детьми она еще могла иногда смеяться – весело, как школьница. По временам ею овладевала неудержимая, даже шумная веселость, возвращались ее остроумие, ее способность передразнивать. Кого возраст не может состарить, к тому еще может вернуться молодость. Годы спустя туча рассеется совсем, и под белыми волосами вновь засмеется молодое женское лицо, каким оно было в 1903 году.
В далеком будущем жизнь уготовила матери Риппл один из своих даров. Через много лет к ней, в ее старый дом, приведут сына дочери, маленького мальчика с густыми темными волосами и блестящими живыми глазами. Глаза эти будут жадно следить за каждым движением еще бодрой, умеющей рассказывать сказки бабушки. Они наполнятся слезами, когда его, маленького гостя, будут уводить от нее. В старом доме прозвучит детский протестующий голос: «Я не хочу уходить! Хочу остаться здесь! Я хочу жить с бабушкой: с ней так весело!»
VI
Это произойдет не скоро. А пока измученная мать Риппл чувствовала, что никогда уже не в состоянии будет кого-либо забавлять или сама чем-нибудь забавляться. Вместе с движением штопальной иглы, скользящей вверх и вниз по охотничьим чулкам мужа, мысли ее скользили по однообразной ткани забот. Гарри. Мальчики. Что можно сделать из теплой зимней куртки Бенджамина? Минимус и его учеба. Риппл и ее танцы. Гарри и его тревога за эту девочку.
– Мама! – послышался знакомый зов. – Где ты, мама?
– Здесь, дорогая! В детской!
Быстрые шаги, каждый через две ступеньки, раздались на лестнице. Вошла Риппл в красной вязаной шапочке, раскрасневшаяся от езды на велосипеде, с пакетами в руках.
– Мама, у них нет никаких серых ниток, подходящих для фуфайки Рекса. Я взяла синие.
– Синие?
– Это все, что было в той глухой деревушке. Они должны получить серые к концу месяца.
– Но как же я стану чинить локти фуфайки синими нитками, дорогая?
– Так что же, по-твоему, лучше: синие заплаты на сером или розовые дыры? – рассеянно ответила дочь. – Вот тут два ярда узкой тесьмы, дюжина пуговиц для штанов и мыло. Сухие бисквиты, стекло для лампы и хлеб я оставила в кухне. Отправить большой пакет стоило девять пенсов, а другой – четыре пенса и полпенни, так что сдачи не осталось. Вот список. Да, я встретила директора школы, и он сказал, что тебя ждут на собрание родительского комитета в пятницу.
– Не встретила ли ты еще кого-нибудь из знакомых?
– Кого еще здесь можно встретить? Только тетю. – А! Она остановилась и говорила с тобой?
– Да. Ну, конечно, говорила!..
Рассеянный тон Риппл стал резким. Быстрым движением она сорвала с головы красную спортивную шапочку и откинула пряди волос, упавшие ей на лицо. Она повернулась и хотела выбежать из детской.
Но тут мать внезапно отложила работу и удержала ее за рукав.
– Риппл, что с тобой?
– Ничего, ничего… Пусти, мама. Я расстроена. Я не могу. Я пойду отнесу мыло в ванную.
– Риппл, дорогая, иди сюда. Подойди и расскажи своей матери, в чем дело. Я знаю. Это Лондон, не правда ли? Танцы…
Риппл откашлялась. Она никогда не была плаксой. Девочка остановилась, крепко ухватившись за высокую каминную решетку, на которой в свое время развешивали для проветривания крошечную детскую одежду. Ее собственные детские вещи, а также вещи отца часто там висели.
Сквозь слезы она внимательно рассматривала старую комнату, свою старую детскую. Это была самая уютная комната в доме. Как хорошо знакома ей эта обстановка – низкая качалка, на которой сидела мать, иллюстрация, вырезанная из журнала, в рамке на стене, ярко-красные занавески на окне с железной решеткой… «Решетка здесь уместна! Это тюрьма!» – думала Риппл, и горе и гнев боролись в ее душе.
– Мама, это возмутительно, это несправедливо! – воскликнула она. – Почему я не могу уехать? Почему папа и тетя так противятся этому? Почему они уверяют, что заботятся обо мне? Нет, не обо мне они думают, даже не о тебе. Они заботятся о самих себе. Тетя так привыкла быть самым важным лицом в нашей семье. Ей претит мысль, что кто-нибудь может поступить так, как ей самой запретили бы поступить в 1866 году или около того, когда она была еще девушкой.
– Риппл…
– И папа тоже. Я не верю тому, что он думает о жизни в Лондоне. Я объяснила ему, что могла бы жить у старой гувернантки кузины Мейбл, которую все шокирует, – так что я буду в самой приличной обстановке. Дело не в этом! Дело исключительно в папином самолюбии, – заявила Риппл, этот безжалостный юный судья. – Ему ненавистно все новое, потому что сам он отжил свое…
– Перестань, дорогая!
– Мне нужно высказаться. Папа не может примириться с тем, что отстал. Когда он говорит: «Ах, теперь нет такой музыки, нет таких танцев, как славные старинные вальсы, ничем их не заменишь», – то вот что кроется за всем этим: папино самолюбие. Он не может допустить появления чего-то нового. Ему хочется, чтобы ради него все застыло на месте. Поэтому он и не позволяет мне воспользоваться счастливым шансом, губит мою жизнь, – негодовала возмущенная девушка. – Он, и тетя, и ты, мама!
– Я?
– Да! Вы приносите своих детей в жертву Молоху; по крайней мере, одного из них. Жертвуете мной ради мальчиков. Погребаете меня заживо, когда мне еще нет шестнадцати лет. О, это ужасно: быть молодой и не уметь ничего, решительно ничего делать! – Эта поза стройного тонкого тела на фоне железной оконной решетки старой детской казалась олицетворенным порывом юности. И этот крик юности сменили жалобные слова: – Мама, ты не понимаешь. Тебе все равно, мама!
– Мне все равно? – Миссис Мередит подняла свою седеющую голову. Таким резким движением выпрямила она свою усталую спину, что индийская корзинка из красной и синей соломки опрокинулась на ее коленях. На ковер упали и покатились свернутые чулки, деревянное яйцо для штопки, клубки шерсти. Она не заметила этого. Риппл опустилась на колени, чтобы подобрать упавшие вещи, но остановилась, пораженная изменившимся голосом матери, которая воскликнула:
– Ты думаешь, что я против твоего счастья, я, которая вскормила тебя?!
Так ответила мать на крик юности. Она забыла все тревоги, головную боль, мужа, мальчиков. Все было сметено этой мгновенной вспышкой материнской любви, этим ответным криком. До сих пор Риппл не представляла себе, что мать может ее понять. Но вот, оказывается, есть сердце, которое все понимает! Стоя на коленях на потертом ковре, у ног матери, полувзрослая дочь смотрела поверх ручной корзины на это, обычно озабоченное, утомленное родное лицо. Оно выражало волнение и покраснело от негодования. Но мать тут же весело рассмеялась.
– Риппл! Ты думаешь, я не на твоей стороне?
– Как… ты говоришь о Лондоне?
– Ах! Глупое дитя. Ты поедешь туда. Конечно, ты поедешь! Разве я стану на твоем пути, детка? Думаешь, я буду удерживать тебя, заставлять жить здесь, в этой глуши? Ты воображаешь, что, по-моему, тебе не следует воспользоваться счастливым случаем? Ты будешь учиться! Я решила это в тот самый момент, когда услышала, что сказала русская балерина о танцах моей дочурки. Ты должна следовать своему влечению, Риппл!
Риппл недоверчиво покосилась на нее:
– Мама! Они говорили, что я должна подумать о тебе…
– Ты думаешь, я буду мешать твоему счастью? Мешать своему собственному ребенку?
Риппл изумленно, во все глаза смотрела на мать:
– Ты согласна, чтобы я уехала? Ты все время была согласна?
– Все время.
– Так почему же, почему ты не сказала об этом папе?
Мать Риппл горько усмехнулась. Красивый муж был ее первой, последней и единственной любовью. Она была страстно привязана к нему. Несмотря на его непостоянство и флирты, несмотря на его небрежность, сменявшуюся по временам вспышками нетерпеливой страсти, она все еще была ему предана. У жены Гарри Мередита не сохранилось ни одной иллюзии на его счет, но она узнала все, что желала знать о мужчинах; на этом основывались ее теории, отчасти правильные вообще, отчасти правильные только по отношению к Гарри. Одну из них она высказала теперь своей юной дочери:
– Риппл, никогда не следует говорить мужчинам о том, чего ты желаешь. Выжидай! Жди, пока они согласятся с тобой или сделают это для тебя.
– Но, мама, предположим, они этого не сделают?
– Выжидай, сосредоточь всю свою волю на этом желании. Считай, что оно должно осуществиться, готовься к тому, что так будет. А потом пусть мужчина думает, что это его рук дело.
– Но такое поведение нельзя назвать искренним.
– Дорогая, – сказала миссис Мередит, сама удивляясь, что впервые говорит со своей дочерью, как женщина с женщиной. – Я не верю, что какому-нибудь мужчине нужна искренность женщины. Я допускаю, что и папа этого не хочет. Мальчики пока не в счет…
Имя, которое почти совсем исчезло из памяти Риппл, неожиданно сорвалось с ее уст:
– Стив обычно интересовался тем, что я думаю.
– Стив еще мальчик, дорогая.
– Ты думаешь, он будет такой же, как все мужчины, когда вырастет?
– Мужчины не очень отличаются один от другого, – прошептала жена Гарри Мередита, – в своем отношении к женщинам.
Но Риппл уже хотела уйти от разговора на общие темы:
– Поговорим обо мне, мама…
Она была вся во власти жгучих личных переживаний.
– Папа сказал, что если даже учение мое будет бесплатным, как обещала русская балерина, то понадобится еще многое другое, чего он не сможет мне предоставить. Мое содержание… Придется еще платить кому-нибудь, чтобы присматривали за мной. Это будет стоить не меньше четырех-пяти фунтов в неделю. А одежда? Он говорил, что, кроме того, будут еще и другие расходы.
Она выкладывала все матери, как дети обычно рассказывают о своих затруднениях, веря в то, что их можно устранить по мановению волшебной палочки. Как часто их слепое доверие оправдывается! И тут мать спокойно ответила:
– Да. Но денег хватит. Их будет достаточно, чтобы ты могла прожить не менее двух лет в Лондоне. Я смогу дать тебе эти деньги, дорогая.
– Ты, мама? Но у тебя совсем нет денег! Ты сама знаешь, что у тебя их нет. Я слышала, как ты однажды говорила кузине Мейбл, что у тебя нет никаких доходов и что, если бы не папа, ты не могла бы даже купить марки для писем мальчикам! У тебя ничего нет.
Усталое лицо миссис Мередит слегка зарделось. Рука ее коснулась шеи, прежде чем она снова принялась за работу. Кротким упрямством звучал ее голос, когда она ответила:
– У меня есть жемчуг моей матери.
VII
Что женщина захотела, то и произошло. Через несколько дней после того, как майор Мередит объявил строжайший приказ, чтобы «больше не слышно было об этом проклятом капризе Риппл», он сдался. Поразительно, но он дал свое согласие! Возможно, его упрямство само собой ослабло. Не исключено, что, пока он пощипывал усы и скоблил свою трубку, сердито не соглашаясь, его тронули заплаканные глаза Риппл. Может быть, как говорил сам майор, он пал духом, когда Минимус, его второй сын (единственный из мальчиков, которого считали способным в школе), потерпел крупную неудачу на экзаменах. Кто знает, не произошло ли все под влиянием произнесенных тихим голосом решительных слов его всегда покорной жены.
– Раз она и Риппл, обе настаивают на этой нелепости, на этом совершенном безумии, девочке, пожалуй, можно позволить поехать, скажем, месяца на три. Отлично. Раз ее собственный дом уже нехорош для нее, пусть едет и поселится у старой гувернантки Мейбл миссис Тремм в Хемпстеде. Она вдова и очень некрасива. На нее оставляли Мейбл, когда дочь тетушки Бэтлшип отпускали изредка в Лондон – побывать у зубного врача или послушать музыку в Альберт-холле. Миссис Тремм заслуживает доверия и будет присматривать за Риппл. Очень хорошо. Отлично.
Отец Риппл не согласился только с одним: он запретил жене говорить о продаже ее жемчуга.
– Нет, только не это! Посмотрим, нельзя ли реализовать несколько железнодорожных акций. Так или иначе нам грозит разорение. Тремя месяцами раньше или позже, не все ли равно. Но жемчуг твоей матери, дорогая моя девочка, не говори об этом! – Он несколько раз дернул себя за подстриженные усы. – Ты слишком утомлена, расстроена. Нет, спасибо, мы еще до этого не дошли. Только не твой жемчуг, Мэри, только не твой жемчуг.
– Хорошо, дорогой, – согласилась жена. Миссис Мередит улыбнулась. Этого и следовало ждать от ее мужа, насколько она его знала. Она думала: «Достоинство мужчины не позволяет ему принимать от женщины ценные приношения. Он не возьмет денег. Он примет от нее только любовь. Он будет видеть, как она приносит в жертву его детям свою молодость, женское самолюбие, свою красоту, здоровье, духовные запросы, свой досуг и свой сон. Совершенно естественно, без всяких разговоров, он примирится с этим. Но ее денег или драгоценностей он не примет. Жемчуга он не возьмет!».
VIII
Что касается тетушки Бэтлшип, то она сказала:
– Ну, я могу только надеяться, что все обернется к лучшему для тебя. – В ее тоне слышалась скорее угроза, чем надежда, подумала Риппл.
IX
В один из октябрьских дней, когда дубрава сменила темно-зеленую окраску позднего лета на теплые коричневые тона осени, а в траве, у террасы старого дома, отцветали последние осенние цветы, мать Риппл блуждала одна по дому, который казался странно молчаливым, непривычно пустым, настороженным и прибранным.
Маленький Рекс был у учителя, брал последние уроки перед поступлением в школу; братья его вернулись в свою школу. А Риппл? Она сидела, напряженная и взволнованная, в лондонском поезде и уже должна была подъезжать к Шрисбери, последней станции на границе Уэльса. Провожал ее сам отец, настойчиво повторяя, что путешествие в Лондон в это время страшно неинтересно и скучно.
– Гарри думает, что к Рождеству все это ей надоест, и она вернется домой, – размышляла миссис Мередит в пустой комнате Риппл. – Нет, она не вернется. Прежняя Риппл уже никогда не вернется сюда и не будет жить, как раньше, так же как не будет больше носить эти туфли.
Старые туфли Риппл стояли возле низкой пустой кровати. Маленькие туфли из черной лакированной кожи, в которых она танцевала летом со Стивом. На одной туфле не было ремешка, на другой оторвался каблук.
– Их никому нельзя и отдать, – решила миссис Мередит, взяв туфли в руки. – На таком каблуке можно упасть. Лучше их сжечь. – Она держала в руках эти маленькие, потрескавшиеся, негодные туфли, последние, которые ее дочь носила дома. Мать не сожгла их.
Под предлогом, что сейчас ей некогда, она сунула изношенные туфли Риппл в свою шкатулку – туда, где хранился плоский зеленый кожаный футляр с жемчугом. Она заперла обе вещи.
Для нее наступала спокойная осень. Она закусила нижнюю губу, чтобы унять ее дрожь, подняла голову и подумала:
«Риппл свободна и может поступать, как хочет!».




Предыдущая страницаСледующая страница

Ваши комментарии
к роману Звезда балета - Рэк Берта


Комментарии к роману "Звезда балета - Рэк Берта" отсутствуют




Ваше имя


Комментарий


Введите сумму чисел с картинки


Разделы библиотеки

Разделы романа

Rambler's Top100